омерзительно прекрасные глазницы.

***

      Двумя словами — деревня ебаная.       Ребята пришли в странное помещение, похожее на бар, где разливали огромное количество рома, пива, вина и какое-то подобие водки, которую изготавливали местные алхимики, ибо это были одни из самых доступных алкогольных напитков. Катрина чужую водку предпочитала обходить стороной, доверяла только своим продуктам.       Помещение было выполнено в основном из старых деревьев, пропитанных разлившимися напитками в многочисленных драках. На лавках висели шкуры различных животных с дорогими мехами, а на столах просто бесконечное количество ярких свечей. Свечи были практически повсюду, как и опустошенные бочки из-под алкоголя. За барной стойкой, рядом с которой на стенах в качестве декора висели железные цепи, непримечательные картины неизвестных художников, чесноки в мешках-сетках и те же свечи, бросающиеся в глаза, стоял рослый мужик с черной густой бородой, карими глазами и харизматичной улыбочкой.       Как только группа из трех человек вошла в средневековый бар, скрепя старыми досками на полах, Катрин подбежала к бармену, потянувшись к нему через всю стойку и смачно поцеловав прямо в губы. Мужчины, веселившиеся и распивающие товар, одобряюще засвистели, кто-то даже выкрикнул заурядное: «вот чертовка!», но особого внимания не придали. Видимо, это было обычным делом в данном поселении.       Улыбаясь во все тридцать два, Глеб перевел внимание на Артема, блуждавшего по поверхности бара недоверчивым взглядом. Грустно улыбнувшись, Голубин положил руку на плечо «товарища», мягко шепнув ему на ухо: «Хотелось бы мне узнать, о чем ты сейчас думаешь, но ты не разрешаешь мне входить без спроса». Артем нахмурился, так ничего и не ответив, пошел вглубь зала, встречая на себе заинтересованные взгляды. — Кто это? — поинтересовался все еще неизвестный бармен, безнаказанно облапывая Катрин, беззаботно разливающую пиво мужчинам. — Это мой дальний родственник, — по-странному усмехнувшись, произнесла Катрина, зыркнув на озадаченного Артема. — А это отец моего сына, его зовут Александр… Он влиятельный маг в наших местах, а бар это всего лишь дополнительный семейный заработок. — Вот как? — презрительным тоном выплюнул Артем, словно осуждая женщину с рыжими волосами, на что та лишь поменялась в лице. Ей не было стыдно, она только удивилась. Что такого в том, что люди ебутся и рожают детей, не так ли? Это же гребаный дар божий. Репродуктивные органы только для этого и созданы, поэтому здесь нечего стыдиться. — Значит он мой… — Тише, — женщина закрыла Артему рот ладонью, отведя парнишку в сторону. Бармен ничего странного в этом, видимо, не заметил, продолжив общаться с быстро опьяняющимися посетителями и разливать им напитки. — Давай просто веселиться, малыш? Тебе нужно немного отдохнуть, ведь еще будет столько сложных моментов… Не надо загружать себя, всему свое время. — Он мой прадед, — это было сказано с таким триггерным лицом, будто Артем осуждает Катрину за то, что она блять посмела родить ребенка. В свои-то двадцать с хуем! — Милый… — хотела было возразить, но не удалось, малец сразу же решил вставить свое обоссанное мнение. — Перестань называть меня так. Ты вообще помнишь мое всратое имя? — Артем! — закатив глаза, раздраженно прошипела Катрина. Она схватила парня за предплечье и заставила посмотреть на лицо одним лишь рывком. — Хватит лезть туда, куда не надо. Я рассказала все, что ты должен знать, и скоро все изменится. — Что изменится?.. — вопросительно вскинув правой бровью, поинтересовался Шатохин, стараясь расслышать каждое слово рыжей женщины, голос которой приглушал бесформенным гул одновременных бесед посетителей и чьего-то прорвавшегося заразительного смеха. — Если я это остановлю, то все исчезнут. Я знаю, что делаю, поверь мне, милый. — Я сказал называть по имени! — Семейные драмы и без меня? — спросил подошедший вплотную уже надоедавший Артему рослый бармен, держа в руках две бездонные кружки пива, тем самым заставляя разговор Артема с Катрин прерваться. — Что у вас происходит? — Их постоянно кто-то перебивал на самом важном моменте, и это не могло не выводить из себя Артема. Он не хотел верить окружающему его миру, но факты и рассказы не давали так поступать. Каждый раз, куда бы он не посмотрел, Артем будто вспоминал какую-то отдельную от реальности часть своей жизни. Ощущение дежавю присутствовало с ним из секунды в секунду, не отрываясь. — Ничего, дорогой. Думаю, нам надо расшатать публику. Что насчет этого?.. — она вытащила папироску и пару трав, на что мужчина одобрительно ухмыльнулся, так скажем, отбирая Катрин у Артема в свою компанию.       Шатохин смотрел им вслед с каким-то чувством опустошения, наполняющегося неопределенностью и даже ненавистью. Сердце словно сжали в кулаке, пытаясь остановить биение, остановить жизнь. Глубоко вздохнув, Артем устремился взглядом на Глеба, весело танцующего с незнакомой бабкой, курящей коноплю и попивающей ром. Им свистели пьяные мужики, шутили что-то непристойное, им всем было весело.       Но в эту секунду Артем почувствовал себя самым одиноким человеком во Вселенной, которая расширялась с каждой секундой все больше, становясь похоже на жопу Ким Кардашьян. Просто огромная. И Артем один, совершенно одинок, ничтожен, подавлен. Он не понимал буквальным счетом ничего, все казалось бессмыслицей, иллюзией, сном, блевотиной. Это чувство приводило Артема в ужас, он был на грани, глаза покрывались пеленой слез, а подбородок с нижней губой предательски дрожали. Нестабильное эмоциональное состояние мешало ему жить.       Поэтому он решил напиться, как истинный подросток с проблемами в башке. — Дай-ка мне бутылку ёбаной водки, — Артем вставил свою завершающую на сегодня полноценную реплику, нагло схватив бутылку пятидесяти процентной водяры и, сказав прадеду записать все на счет Катрины, без церемоний вошел в служебный туалет бара, закрывшись дверцей кабинки и принявшись заливать свои раны спиртным. Так сказать, ТАК он еще никогда не лечил душевные раны.

two hours later.

      Глеб, медленно трезвея, начал вспоминать, что на этой планете есть ещё кто-то, кроме него самого и его воображаемого мира. Заметив исчезновение Артема, парень начал судорожно оглядываться по сторонам, позабыв о том, что тот является ему родственником. То есть он до сих пор считал его за своего парня и любил несмотря ни на что, поэтому неожиданное принятие его исчезновения ударило в голову не до конца протрезвевшего Голубина посильнее какого-нибудь там рома. Да и если уж быть до конца откровенными, то Глеб просто не знал границ в морали. Он и вправду считал, что любить брата и ебать его в очко вполне норма, если эта любовь настоящая, но общаясь с некоторыми особями человеческого происхождения во время своей частичной свободы в школе, его аморальное мировоззрение слегка пошатнулось. Глеб никогда не менял свою точку зрения, но являлся толерантным человеком, поэтому он понимал моральные ценности обыкновенных людей, но не учитывал их в своей жизни.       Глеб стал проверять под столами на наличие грустного Артемочки, ссылаясь на то, что потерял «кое-что очень важное». Но самостоятельные поиски оказались тщетными. — Он в уборной уже два часа торчит, — прошептала на ухо «сама судьба», продолжая танцевать и обслуживать клиентов.       На заднем фоне играли живые музыканты. Атмосфера накалялась, кто-то уже собирался подраться, из третьего столика во второй полетела тарелка, а Голубин, понимая, что если хочет выжить, то лучше поторопиться и найти Артема, побежал в уборную, закрыв за собой дверь на запорку. Из второй кабинки послышались нечленораздельные звуки, похожие на «как же плохо» и «я ненавижу это все». Услышав в них голос пьяного в щи Артема, Глеб одним лишь взмахом руки оторвал дверцу кабинки с петель и увидел перед собой следующую комичную картинку: рыдающий и одновременно хихикающий Артем, сидящий рядом с канализационной дырой и кидающий туда папиросные самокрутки Катрины, победно взвизгивал, когда папироска попадала в цель. — Если ты все еще мой брат, то вали отсюда, не хочу тебя видеть… — пробубнил себе под нос Артем, снова лениво взвизгнув. Схватив Артема за шиворот, Голубин величественно потащил его за собой по полу, не обращая особого внимания, когда туша позади возмущенно выла. — Ахуел?! — Мне плевать, что я твой брат, — прошипел Голубин, повалив парня на лопатки и сев на худощавое опьяненное тело сверху, сжимая его запястья правой рукой над головой. До двери, по ту сторону которой царил устрашающий нервные клетки хаос и анархия, оставалось всего пару шагов. В любую секунду мог зайти кто угодно. — Это даже лучше. — С чего бы вдруг лучше? — с недопониманием возмутился Шатохин, пытаясь брыкаться, чтобы выползти из его своеобразных «объятий». — Мы одной крови, у нас одна сила, мы понимаем друг друга, как никто другой… Я так люблю тебя, Артем, ты для меня, словно луна в ночном мраке, ты освещаешь смысл моего существования. Мне поебать, что кто-то там с кем-то потрахался и получилось так, что мы ёбаные братья или кто-то там ещё, ведь изначально мы не могли знать это… и при этом мы любили друг друга, и любим! Ты чудо всей моей жизни, и я не хочу терять с тобой эту связь, которая у нас есть, — все говорил и говорил Глеб, пока их губы не сомкнулись в чувственном и трогательном поцелуе. Сердце вырывалось из груди, как ёбнутое, а руки Артема крепко обвили шею Голубина. — Господи, какой же ты сладкий. — Схватив любимого человечка на руки и прижав его к своей теплой груди, Глеб распахнул дверь с ноги, сконцентрировав на ударе небольшой сгусток энергии, чтобы сорвать с крепления запорку. В следующую секунду на парней уставился весь зал, зафиксировавшись на считанные мгновения в странных позах, которых можно смело называть «за две секунды до фингала». Но Глеб решил не заострять внимание на бессмысленной толпе варваров и других средневековых упырей, поэтому решил воспользоваться неожиданным затишьем и быстро перебраться из бара в какое-нибудь более уютное местечко.       Наблюдавшая за всем этим непонятным действом Катрин лишь подозрительно прищурилась, вздернув носик вверх и похотливо ухмыльнувшись. Её алые губы зашевелились в немых словосочетаниях: «Грязная… такая грязная, но верная любовь… восхитительно».

потрахушечки.

      Глеб больше не мог ждать, поэтому, дойдя до какой-то неизвестной им ранее конюшни, он зашел в хранилище сена и кинул Артема на него, страстно впившись в его сладкие алые губы. Артем, возбужденно стаскивая с себя джинсы и тряпье, которое дала им Катрина, на инстинктивном уровне бедрами продвинулся навстречу к неописуемым ощущениям соития, но Глеб не собирался торопиться, ведь это все-таки был их первый раз.       Краснея пунцовым румянцем, Артем сжимал в объятиях своих стройных ног талию разгоряченного Голубина. Брюнет, подхватив нижнюю часть тела парня под собой, прижал его к своей частично оголенной огромной плоти, тем самым смущая Тёму, томно вздыхающего от удовольствия более близких прикосновений. Все происходило так сумбурно, а движения были быстрыми и импульсивными. Горячий влажный язык Глеба медленно прошелся по правой груди Артема, специально задев затвердевший сосок, слегка его прикусив, отчего острая волна сладко пронзила бледное пьяное тело. Артем громко простонал, закинув голову назад и закрыв глаза, ибо все происходящее смущало его настолько, что и шея становилась краснее бухого дяди Паши на корпоративе. — Смотри на меня, я хочу видеть каждую твою эмоцию, — строго проговорил Глеб, заставив Артема, вздрагивающего от новых порций острых молний, пронзающих все его существо, смотреть в упор.       До боли закусив нижнюю губу, Артем учащенно дышал, смотря Глебу прямо в глаза, на что тот довольно ухмыльнулся и одарил влажные алые губы крепким поцелуем, разжигающим больше страсти в юных грешных телах.       Артем, конечно, с трудом, но все же невольно признал тот факт, что грубость Голубина в данной ситуации возбуждала его неимоверно. Каждое прикосновение, каждый вздох и этот властный, доминирующий взгляд… — Я хочу почувствовать его в себе, — едва ли не умоляюще прошептал Шатохин, сжав в руках его свисающее платье из старого тряпья.       Выкинув куда-то в сторону свое бесполезное одеяние, так же покрасневший Глеб полноценно стащил с партнера джинсы и, повелев максимально раздвинуть ноги, принялся его растягивать, чтобы не было так больно при входе. Господь Бог не зря одарил его длинными крепкими пальцами, поэтому через пару мгновений и незначительных толчков внутрь, Артем уже трепетал от нарастающего наслаждения, очаровательно плавно двигая бедрами навстречу, словно это было смыслом жизни, будто ничто другое не было настолько важным, как был важен сейчас их первый секс.       Умиляясь такой активности и нежности Артема, совсем неприсущей ему, Голубин заулыбался, сделав ещё два медленных толчка, и резко вынул свои пальцы, пристраивая просто огромный по размерам хер во влажную узкую дырочку, ибо терпеть уже не было возможности. Артем, еле сдерживаясь, чтобы не отвести взгляд в сторону от смущения или закрыть глаза, продолжал верно наблюдать за процессом, то сжимая в руках сено под собой, то впиваясь ногтями в кожу Глеба, отчего получал легкие, но довольно болезненные шлепки по заднице. — Ебать… Ах… Ты растишкой одной питался?.. Почему… он такой большой… — шепча отрывками и закрывая рот ладонью, чтобы не закричать от переполняющих эмоций, Артем едва ли не сходил с ума.       Делая быстрые и глубокие рывки, Глеб из последних сил контролировал свой голос и стоны, в процессе целуя полные губы Артема, что практически не сдерживал себя в эмоциях, чуть ли самостоятельно не насаживаясь на член Глеба. То что происходило, мягко говоря, было просто взрывом мозга. В воздухе витал приятный запах соития, голову кружило, как после карусели. Разум был затуманен, а действия происходили лишь на животных инстинктах, истинных желаниях, возникающих в голове.

далеко за полночь.

      Они разговаривали порядком нескольких часов, лежа на сене в чьей-то местной довольно известной конюшне. За огромными деревянными дверьми было темнее, чем в жопе афроамериканца. Только высоко расположенная на пасмурном небе луна пыталась освещать старое поселение. На улице каркали черные гордые вороны. Лошади сопели, просматривая седьмой сон.       Держа в руке бледную исцарапанную руку Артема, Глеб лениво играл с его пальцами, обнимая усталое от первой грандиозной пьянки тельце. Горячее дыхание Артема обжигало наполовину оголенный торс Голубина, а худощавые холодные ноги мило пристроились к более массивным ногам Глеба, согреваясь под влиянием его природной горячей крови. — Всё так странно, Глеб, — прошептал Артем, положив голову удобнее на плечо парня и взглянув в зелено-серо-голубые распахнутые глазища. Ночной воздух был достаточно холодным, поэтому Шатохин невольно начал дрожать. Глеб, чувствуя дрожь его тела, запустил ледяного парня в свои горячие крепкие объятия, защищая от холода. Атмосфера между мальчиками стала, как бы странно не звучало, спокойной. Можете представить? Спокойной, блять! Да, такое бывает! — Мне кажется, нас ждет ещё много сюрпризов… И не очень приятных. — Я тоже чувствую это, — ответил Глеб, смотря куда-то вдаль. — Я ради тебя на все готов, так что… Не надо от меня уходить дальше пяти метров, иначе мне придется тебя к себе привязать! — Да я и не против как бы, — по-доброму усмехнулся Артем, получив от Глеба легкого молчаливого щипка. — Думаю, нам надо возвращаться. — Да, ты прав…

в это время катрина.

      Подойдя к люльке с годовалым сладко спящим ребенком, женщина села рядом с ней и начала шепотом напевать любимую колыбельную умершей матери, поглаживая свое чадо по животику. Зашевелившись во сне, ребенок мило надул губки и нахмурился. Умилившись данной картинке, Катрина поцеловала ребенка в лоб и продолжила легонько раскачивать люльку, убаюкивая чуть не проснувшегося мальчика. Смотреть на него было одно лишь очарование. Темные растущие волоски, пухлые слюнявые губки такого же цвета, что и у матери, серые огромные глаза с длиннющими ресницами, крохотные пальчики, вкусный запах материнского молока. Не ребенок, а чудо. — Прости меня, Артем… — прошептала Катрина, но уже без слез, ведь знала, что делает это для его же спасения. Она знала, что завтра должен будет произойти набег. Женщина готовилась к этому тысячи раз, все было продумано ещё до того, как она на это решилась, и Катрина это прекрасно понимала. Она должна была завтра умереть.       Поэтому единственным способом сохранить ребенку жизнь — это выкинуть его во временную петлю, а приемные родители смогут воспитать из него хоть кого-то, но они хотя бы смогут подарить ему продолжение жизни.