омерзительно прекрасные глазницы.

      Он никогда не видел, чтобы Глеб так кричал и извивался от боли. Перед глазами крутился сюжет фильма их жизни. Да, жизнь, что была до Глеба… Она казалась Артему не настоящей, будто прологом перед целостным романом. Пусть пролог был дольше, чем сам сюжет их повествования, но он был совершенно пустым, бесполезным. — Не трогай его! Убей меня, но не трогай его! — ревел во всю глотку Голубин, пытаясь вырваться из энергетических наручников, нацепленных на него самим старцем-магом. В какой-то момент голос сорвался до невозможности, и вместо рычаний с угрозами у Глеба получалось только злобно шипеть.       Артем был словно в прострации, не дыша, он не уставал прокручивать в голове их первый поцелуй и взгляд в первую встречу. Или улыбку старшей сестры, звонкий смех младшеньких. Материнские колыбельные, душераздирающий плач… Или как его на руки впервые взял отец. Он бы никогда не вспомнил о таких вещах, если бы не эта ситуация, что заставила прочувствовать на себе живом грань между существованием и полным исчезновением.       Все было таким далеким и близким одновременно. Его ледяная рука покоилась на груди, а зрачки закатывались назад, погружаясь в глухую темноту. До ушей Артема звуки доносились словно через вату. А тело отекло так, что Шатохин более был не в состоянии подвинуть даже большим пальцем ноги. — Тебе пора на боковую, дорогой… — последнее, что было произнесено старцем. В его ехидном взгляде было однозначно что-то знакомое, но и в голову прийти не могло, что именно. Затем старец лишь ядовито ухмыльнулся, эту улыбку Глеб запомнит навеки-вечные, и щёлкнул пальцами.       Глеб перенесся в безмерное ослепительно-белое пространство, совершенно безразмерное и неосязаемое, что казалось чересчур странным, но параллельно тому чертовски впечатляющим. Распахнув глаза от удивления, Глеб стал импульсивно бултыхаться в бесконечном пространстве времени, задыхаясь от нехватки кислорода. Горло словно кто-то пережал, не разрешая дышать полными легкими. Увидев вдалеке чей-то незнакомый женский силуэт, подобный самой жене Господа Бога, Голубин в буквальном смысле поплыл за ней, изредка сжимаясь калачиком от боли в легких, ведь кислорода не поступало порядком трех минут. Его схватывали очередные спазмы, а незнакомка с многозначительным хихиканьем удалялась дальше, повторяя все одно и то же: «Тебя там ждет сюрприз…»       Почему-то Глеба зацепил силуэт неизвестной ему девушки, она манила своей загадочностью, причем была неуловимой и по-любому неспроста пряталась в недрах безразмерного пространства, словно наплаву удерживаясь в невесомости, будто рыбка в воде. — Кто ты?! — вскрикнул в никуда Глеб, тем самым утратив последние молекулы кислорода, после чего закашлялся и, вцепившись в собственное горло, глотал прозрачную материю, что должна была подавить его силы и личность. Закатившиеся назад глазные яблоки повидали кромешную тьму, а противно сухой рот жадно глотал несуществующий воздух, издавая омерзительные предсмертные хрипы. Они были достаточно громкими, чтобы проблеваться. — Кто… ты… — Твой ёбаный хэппи энд.

утро.

      Воняло бомжами и свиноматками. Открывать глаза не особо хотелось, ибо страшно. Глеб, чувствуя, как по его оголенному телу скатываются холодные капли пота, сначала подумал, что все это был сон. Приятное чириканье птиц раздавалось мелодией в барабанных перепонках, а затем мерзкий рев канарейки разбудил все в округе. Глаза Голубин открывать все еще не осмелился. Он не чувствовал холодного хилого тельца на половине своего тела, исчез запах моря, и никто не сопел на ухо.       Яркие лучи солнца едва ли не раздвигали тяжелые веки Глеба, как ножки распутной блядины, заставляя лицезреть заплесневелый бетонный потолок. Такой же заплесневелый, как очко старого индуса. Не в состоянии сопротивляться, Глеб стал медленно раскрывать свои отекшие глаза, словно он пил водяру двадцать пять на восемь, закусывая коньяком. Он едва мог пошевелить телом, всё ломило от боли, словно по нему проехались на комбайне, собирая вместо пшеницы двенадцатиперстную кишку. Влажности его существа было больше, чем под юбкой у монашки, когда она молится на коленях перед иконой Иисуса Христа. Столько пота… Просто ёбаный ужас. — Проснулся, — произнесла Мелисса, залезая под одеялко к Голубину, слишком тесно обнимая его за талию и обхватывая ногами его левую. Это слегка смутило Глеба, хотя больше в нем были смешанные чувства между испугом и непониманием. Это был сон? Что это, черт возьми, было? — Поцелуй меня… — и тут его словно током ебануло, разрядив и перезагрузив систему. Ахнув на секундочку, Глеб слишком резко отстраняет от себя сестру, сев сверху и слегка сжав пальцы в замок на её горле, создавая эффект легкого удушья. Если бы он только знал, что Мелисса наоборот балдеет от этого… — Где Раевский? — первым делом спросил парень, понимая, что задавать вопросы об Артеме было ещё рано, ведь ответ мог произвести на Глеба огромное разочарование. Сперва нужно было убедиться, что есть хотя бы Женя. А если он есть, то… Кто Артем в этом мире? И где он теперь? — Он пошел отлить, — обиженно фыркнула Мелисса, не терпя дележку внимания любимого «братика» с кем-то ещё. — Ну полежи со мной ещё чуть-чуть… — протянула девочка, растянувшись по всему постеленному мату, словно кошечка, практически плоской задницей кверху, падая лицом в толстовку Глеба. — Чего это ты нежная такая? Иди лучше погуляй вон, может, денег заработаешь, как обычно… Я пока поговорю с братом по-мужски.

***

      Пристроившись рядом с Раевским, Глеб направил струю на песок, выводя забавные рисунки ромашек. Захихикав, Женя натянул джинсы в исходное положение, дружественно ёбнув брата по плечу, из-за чего тот чуть не обмочился на себя.       Закурив сигаретку, Раевский вдохнул всей грудью ядовитый дым, плавно выдыхая в атмосферу, легко двигаясь под воображаемую, играющую музыку в своей голове. Кинув вопросительный взгляд на своего некогда более пафосно серьезного брата, Глебу было непривычно наблюдать за ним таким. Кажется, в сигарете что-то примешено ещё, хотя с чего бы Женьку так резко перейти на наркотики? Раньше же никто из них не принимал, ибо физически не было шансов, а что случилось за одну ночь? — Надо двигаться дальше… У Мелиссы есть предположения, где можно спрятаться на некоторое время, — проговорил Раевский, предложив крашеному тлеющую сигаретку, на что тот лишь мило ухмыльнулся и, правой рукой зачесав волосы назад, обхватил никотиновую «таблеточку» губами, затянувшись до скрипа легких. Дым полез из всех щелей. Одна непослушная блядская прядь упала на опухшее сонное лицо Глеба. В любом случае, Голубин ни на секунду не сомневался в существовании Артема. Что-то в нем до сих пор горело. Казалось, будто ранее увиденное было лишь сном, а Артем вот-вот подойдет и обнимет его сзади за талию, устало и грустно дыша в затылок, шепча что-то тоскливое, но милое. — Где Артем?.. — осмелился все же спросить Глеб, затянувшись вновь и посмотрев на своего собрата, высокомерно вздернув нос. — Какой Артем? — с недопониманием ответил вопросом на вопрос Раевский, отняв у выдыхающего Глеба, не отрывающего от него взгляда, свою собственность в виде сигаретки. — Ну тот парень… что был со мной. — Когда?       Вскинув правой бровью, Глеб прищурился с наибольшей опаской и до острой боли закусил нижнюю свою губу. Его сердце билось, будто из дурки только что, а голос дрожал от неизвестно откуда взявшегося кома в горле. — А знаешь… Забей, это неважно, — ответил Голубин и, опустив голову вниз, удалился прочь, раздумывая о происходящем. Смотря ему вслед, Раевский лишь безразлично хмыкнул, затем, услышав в заброшенном их месте прибывания зов своей чокнутой сестренки, побежал ей навстречу.

***

      Вдавливая своей задницей влажную грязную траву, как бы облезшую цветом до безвкусно-каштанового, Голубин находился будто в прострации, стеклянным взглядом обозревая перед собой обоссанную стену, на которой юные художники подписывались своими творческими незаконными порывами. Ветер дул во все щели, заставляя дрожать как листик осиный.       В бедной голове Глеба в то мгновение словно перекотиполе пробежало, демонстрируя полное невъебическое опустошение и неизвестность. Он просто-напросто не понимал, почему находится здесь, почему Мелисса к нему так липнет, почему он в тех же вещах и почему, блять, наконец, здесь нет людей… Ни одной души, ни одного лишнего дыхания, ничего! Столько вопросов, но кто бы дал на них ответы. — Чертов старикан… — пробубнил себе под нос подавленный Глеб, нахмурив брови и прикоснувшись указательным пальцем руки до панциря скользкого таракана. Тот сиюминутно зашипел. Глеб разочарованно фыркнул, прописав таракашке щелбан, из-за которого милейший улетел на юго-запад к мамке в Майами. — Какое ещё нахуй истребление династии?.. А может я это все выдумал?..       Вдруг отрешенный взгляд некогда веселого парня упал на зверски исцарапанную Артемом кисть, когда ребята «дурачились» на ферме мистера N. Надеюсь, его лошади насытились сеном, на котором они жестко и животно трахались. Пусть это и звучит омерзительно, но как вспомнишь звонкие стоны, как прикинешь в своей башке с бедой эти изящные изгибы юных тел, непоколебимое желание получать наслаждение от своего партнера, а эти глазки, залитые блестящими слезами, а этот аромат… Да похуй, какая там лошадь пожалуется в санэпидемстанцию! — Я точно не мог его выдумать, — уверенным голосом проговорил в утреннюю тишину Голубин, облокотившись спиной на стену и прижавшись к ней затылком. Безучастный взгляд его зелено-серо-голубых глаз наблюдал за падающим осенним листиком. Знобило. Пробивало до костей. Почему сейчас осень? Где люди, раз уж существуют животные? Почему в этом мире стало так непоколебимо пусто?! Это так выносит из себя, просто невозможно, как же сильно раздражает! — О чем задумался?.. — спросила назойливая Мелисса, осторожно заглянув в волчьи глазища братика. Она была тоже пустой, как ебучая марионетка или кукла-Барби, которую можно использовать дешевым презиком в собственных потайных желаниях, а она даже слова на это не скажет, не пискнет, даже если будешь тыкать её часами ножом в желудок, разрывая на частицы. Блять, какая же она пустая и безнадежная! Все пусты, как этот блядский мир, в которого словно что-то не доложили, кажется, настоящих личностей, а не жалких позеров! Хотя что уж тут… Даже позерами здесь не похвастаешься. — Женя сказал про твой какой-то план… Поведаешь? — дружелюбно пролепетал Глеб, подозвав жестом руки сесть рядом на близлежащую глыбу. — Да, план… — словно вспомнив что-то после трехчасовых раздумий, девушка едва ли ни подпрыгнула на месте от радости, что хоть кто-то наконец поинтересовался её мнением, присев рядом с Глебушкой. Подозрительно прищурившись, Глеб отметил, что Мелисса стала какой-то другой… Более эмоциональной или же зависящей от чужого мнения что ли?.. — Я знаю, как мы смогли бы пробраться к Белому Листу. Ты говорил, что там единственное наше спасение, поэтому я полностью изучила это строение. Кажется, там есть две ошибки в планировке, так что мы в два счета сможем пробраться в их светское общество и спастись, но для начала нужно приодеться и привести себя в порядок… До взлета осталось всего два дня, поэтому нам надо бы поторопиться найти деньги.       Не поняв практически ни единого слова, Глеб лишь озадаченно распахнул рот в удивлении от пролившейся только что в его уши информации, ошеломленно разглядывая одержимую своей пока ещё непонятной по шкале безумности идеей, ведь Голубин не сумел догнать полностью, что именно она имела в виду. Кто такой Белый Лист? И почему им нужно спасаться всем коллективом?.. — И не спрашивай меня, как я узнала о планировке, если отключена Сеть… Это все мой врожденный талант и издержки нескромной профессии… Даже если будешь умолять, не расскажу! — мило промурлыкала своим тонким голоском Мелисса, надув губки, словно снималась в аниме. Девочка-котенок, аж блевать охота. Ох, знала бы только Мелисса, насколько весть о том, что она такая умненькая-благоразумненькая смогла отыскать планировку без Сети, была Глебу совершенно параллельна, учитывая другие мысли, что занимали его просторную черепную коробку… — Ладно, так уж и быть! Я потрахалась с главнокомандующим, который всем там заправляет… — болтала Мелисса без умолку. Все-таки привычки на то и привычки, что в том мире, что в этом… Какой блядиной была, такой и осталась. — Представь только… Мы втроем улетим отсюда и не будем трястись, ожидая этого злоебучего конца жизни нашей планеты, не будем умирать в бункерах от холода и голода! Будем спасены…       Глеб, фокусируясь на одном из уличных искусств города, рассматривал странное произведение, нарисованное явно кем-то пьяным и влюбленным, сумасшедшим и живым. Эти уверенные линии, специально кривая улыбка персонажа представшей картины, ярко-зеленые блестящие глаза, синяк под одним из них, и потекшая тушь, сползающая по румяным опухшим щекам. Черные, словно активированный уголь, волосы. Очертания округленных женственных форм и стекающая по подбородку кровь возлюбленного, выпотрошенного недалеко от её ног.       Были восхитительными те реалистичные эмоции, что поведал художник на заплесневелой стене, которую назвать источником настоящего искусства было довольно сложно, ведь помимо этой картины, чьи слезы будто были наяву, существовали и другие, больше расписные, чем красивые или «сос мыслом».       Поверить в такую судьбу было невозможно. Как его могло сюда занести? Это же ёбаный ужас, если только представить, через что проходит Артем… Где он вообще, черт возьми?       Всё происходящее просто допущенная кем-то свыше ошибка! Что-то явно пошло не по изначальному плану Времени… Ведь этот гниющий мир, в который удосужился проникнуть нынешний Голубин, был изготовлен совсем для другого сценария. Его тут просто не должно быть.