омерзительно прекрасные глазницы.

***

— Меня мучает один вопрос… — осмелившись наконец, спросил Глеб, исподлобья взглянув на «бабульку» с пышными бедрами, пока та, подпевая себе что-то под нос, пританцовывала и мыла руки от мерзкой крови юной мадам. — Валяй уже! — фыркнула через плечо женщина, понимая, что никто кроме неё не смог бы отрезать наконец это витающее в воздухе молчание. Глеб был очень напряжен, и Катрина это прекрасно ощущала, поэтому молчать дальше не могла. — Мелисса, когда освободила нас, сказала, что отец… — кашлянул в кулак. — Убили его короче, — он подорвался с постели и, вздернув нос картошкой, подошел к фигуристой женщине со спины, взглянув на шикарные очи чрез блестяще чистое зеркало. — Ты знаешь об этом что-то, не так ли?.. — Конечно, — грустно хмыкнула та, устремив свой слегка поникший взгляд на влажные от воды руки. — Я убила его, так было нужно. — Она повернулась к своему «правнуку», не побоявшись с вызовом посмотреть на его серьезное лицо. Да и чего ей бояться, ей Богу? Она его одним пальцем в могилу уложит! Поэтому Катрина, нежно прикоснувшись к гладкой, небритой ни разу щеке своей ухоженной рукой, непринужденно провела длинными пальцами до самых ключиц. От Глеба пахло каким-то мерзким одеколоном… Для Катрины всё в современном мире казалось неприятным, ведь она была выращена в абсолютно других условиях. Это как сравнивать пионы и кактус — совершенно разные растения, они никогда не смогут существовать в похожих условиях, но всё-таки оба были растениями… Так что что-то их да объединяло! — Тогда как он появился в том времени, когда мы застали тебя ещё молодой и красивой, помешав нам противостоять набегу? — саркастически пролепетал Голубин, заметив хмурые брови «старушки в прекрасной обертке». — Когда врываешься во время, пытаешься менять судьбы и делаешь какие-то ошибки… Это всегда возвращается бумерангом, — она отстранилась от чада. — Он видел свою смерть, два одинаковых человека столкнулись сквозь время и пространство, поэтому система дала сбой. В этой Вселенной уже давно всё запуталось, понимаешь ли, тут всё кончено. Наступает хаос, но шанс исправить положение есть всегда, и я, сквозь все эти годы, наконец нашла способ.

***

      Катрина долго смеялась над тем, как напряженно глядел на неё Глеб, с поджатыми побелевшими губами и тем одеянием в руках, что ему вручила сама она. Платья на нем висели, словно шторы, отчего он не особо понимал, где начало, а где конец, поэтому, осознав, что сейчас выглядит максимально ущербно, только тяжело выдохнул и умоляюще завопил: — Нормальной одежды не найдется?! — жестикуляция рук его была на уровне. Казалось, что скоро он разгонится в своих порхающих движениях и взлетит к небесам. Это и вправду могло произойти, но дальше стенки, об которую его бедная головушка ударится, он не улетит. Катрина заботливо поправила его платье и кинула в ноги подобие ботинок. Паренёк нахмурился, но перечить не стал, натягивая на ноги обувь. Или, если быть точнее, одно лишь слово, оставшееся от этой «обуви». Одежда выглядела опрятно и ново, но привыкший к джинсам и современным одеяниям Глеб не мог смириться со своим видом. — Я выгляжу, как клоун… — Какой клоун? Да ты настоящий волк! — усмехнулась женщина, завязав всё это дело неброским на вид ремнем. Под платьем ещё находились белая рубашка и нижнее белье. — Ты не должен выглядеть красиво, иначе там, куда ты собираешься ворваться, у тебя начнутся неприятности. Попытайся слиться с той толпой крестьян, в которую вы попадете. Эта Вселенная, где сейчас находится Артем, зависит только от вас обоих. — Артём… — тихо повторил Глеб, грустно сжав в руках и вновь рассмотрев то тряпье, которое только и делало, что уничтожало всю его мужскую сущность. Его длинные непослушные пряди волос лезли на лицо, как дешевые блядины, заставляя чувствовать себя во рту. Глеб изрядно кашлянул, вывернув легкие наизнанку. Катрина три раза смачно ударила его по спине, отчего всё больше хотелось склеить ласты, но мужик держался до последнего вдоха. — Я даже не знаю, что скажу ему, Катрина… — он отчаянно поднял на неё серо-зелено-голубые глазища. — Как я объясню ему? И после всего, что между нами было… — Наверняка он сам уже догадался, что происходит, — всепонимающе кивнула Катрина, сочувствующе положив на его плечо руку. — Просто покончи со всем этим. Я знаю, что ты сильный духом, ты сможешь преодолеть это вместе с Артёмом.       Они вот так молча стояли, глядя друг на друга, скорее всего больше вечности. Оба понимали, что это конец, да ещё и не совсем счастливый. С одной стороны, они спасут всю планету благодаря тому, что убьют начало рода, который испокон веков лишь уничтожал этот мир своим бренным существованием. Боль, насилие, кровосмешение, предательство, отчаяние и сумасшествие… Всё перечисленное наконец исчезнет с их темного загадочного рода, о чём ещё можно мечтать?!..       Но с другой стороны, Глеб до последнего надеялся, что на него упадет какая-нибудь глыба, или он просто задохнется от инсульта, чтобы ему не пришлось отвечать за полное истребление династии, в которой он, собственно, и родился. Казалось бы, какая разница ему-то, этому аморальному детине, который и до всего происходящего не особо был против куснуть человечинку ради энергии и силы, да провести ночь с каким-нибудь спидозным хмырем, надеясь вскоре откинуться, ведь жизнь уже была невыносимо скучной в его-то детские годы. Но, только узнав истину и тайну собственного происхождения, которую Глеб так желал разгадать во время всего своего существования, он не хотел так быстро со всем расставаться. Особенно с Артёмом, которого так желал увидеть, обнять, почувствовать его тепло и прижать к себе каждую клеточку его тела. Он неимоверно скучал, он был на грани срыва, но знал, что их отношения обречены.       Глеб, грустно вздохнув, с готовностью кивнул Катрине и высвободил наконец тряпье из рук. — Молодчинка, — она поддерживающе ебанула его разок по предплечью. Глеб ощутил удар женщины таким мощным, что чуть не наследил в свои зеленые труселя. Но лицо держал каменным. Настоящий мужик. — Когда ты последний раз кушал? — последнее слово она особенно выделила, чтобы Голубин понимал, о чем именно говорит рыжеволосая бестия. И имела она в виду плоть постороннего существа. — Относительно давно, — он озадаченно почесал затылок. — Не помню, когда точно. — Тогда тебе придется подзарядиться, чтобы ты смог существовать, — с довольной ухмылкой, скороплётно вымолвила Катрина, подхватив нож и разорвав себе часть кожи на левой руке. Багровая кровь лилась фонтаном, затапливая округу относительно них. Глеб, от неожиданности икнув, скорее попытался остановить кровь «бабули» руками, страшно взвизгивая, напоминая тем самым подорванного поросенка. — Пей, дурачок! — она с хлопком приблизила своё вскрытое мясо к его губам, словно заставив тем самым прийти в себя, вспомнить своё предназначение и «испить кровушку до дна».       Неуверенно пожав плечами, Глеб раскрыл рот в предвкушении, слегка робко прикасаясь влажным языком к руке, кожа которой напоминала одновременно цвет жемчуга и нежных розовато-алых лепестков роз. Он так давно не ел «по-настоящему», поэтому чувство голода разыгралось сию секунду и не на шутку, зрачки расширились размерами с марианской впадины, руки с дрожью прикасались к женщине, подводя её вскрытое мясо ближе; он остро ощущал этот омерзительно-прекрасный запах, желудок изнывал от желания наконец заполниться этим превосходным напитком прародительницы, что обещал мгновенно повысить энергию. Светлые глаза закатились назад, видя перед собой лишь бесконечную черноту, заполняющуюся кислотными «звездочками». Кровь фонтаном заливала его небольшой рот, из-за чего Глеб явно физически не успевал глотать. Кровь для него была словно вином, одурманивающим и придающим сил. Без неё вроде прожить можно, но попробовав хоть один раз — жизнь уже будет в тягость.       Захлебываясь в наслаждении, Голубин упал на колени перед своей прародительницей, громко сглатывая её багровую кровь, вцепившись в руку намертво, изредка даже покусывая мясо, щекочущее язык, жадно отрывая себе по чуть-чуть. Он надеялся, что Катрина не заметит столь наглого жеста, но та лишь заботливо улыбнулась, словно мамочка, поглаживая его голову свободной рукой.       Только прикоснувшись к заветной импульсивной соединительной ткани, Голубин прекрасно осознавал глубоко внутри себя, что остановиться вряд ли сможет, даже если Катрина удосужится его от себя оторвать. Внутренний демон Глеба распустил свои коварные щупальца, он загнал хозяина в клетку и решительно собирался сожрать сочную «бабулечку» до костей. — Какой ненасытный… — утомленно прошептала Катрина, чье лицо стремительно стало болезненно бледнеть, в некоторых участках появлялись желтые пятна. Одними губами она нашептывала что-то непонятное для Голубина, да и услышать что-либо в такие секунды счастья, переполняющее его нутро, он вряд ли мог, поэтому, всецело доверившись женщине, он продолжал пожирать её на глазах. Кровь пузырьками вытекала изо рта, затапливая подбородок и дорогущий ковер, острые зубки ядовито вцеплялись в нежную кожу, значительно больше отрывая человеческую плоть, чем обычно. Он понимал, что сильно заигрался, но этот благовонный запах, остро обхватывающий его сознание, был настолько прекрасен, что отваги не хватало покончить. В какой-то момент Глеб даже подумал о том, что выглядит как какая-то вичозная шлюхоблудина, подвывая от избытка чувств и пытаясь сглотнуть побольше, но когда женские пальцы стали вырисовывать на его сгорбатившейся спине неизвестные символы, шепча что-то неразборчивым мышиным голоском, Голубин решил не задумываться об очевидном, утопая в зверином желании.       За дверьми комнаты послышались громкие стуки и мужские голоса, вдруг решившие грозить божественным существам, имеющим над ними беспрекословную власть. Это было особенно глупо с их стороны, ведь негоже простому смертному перечить ведьме, которой более тысячи лет отроду, и потомственному, могущественному магу. Но людишек, не знающих своего места, можно было понять, ведь никто не знал, что именно творилось в этой комнате. Персонал сообщил о двух молодых людях: о дочери капитана и рослом юнце. Поэтому никаких сомнений не было — глупые детишки быстро поведутся на угрозы расправиться с их злосчастными гаджетами и свободным временем.       Но в какой-то момент, совсем неожиданно ситуация начала стремительно развиваться в направлении полной пизды. То есть в спор подключились женщины с нижнего этажа — а как вы знаете, если в агрессивный диалог врывается прекрасный пол, то пощады не ждать, — с огромнейшим возмущением — нас затапливают! И если бы это была просто вода… Благородная кровь Катрины расточительно сочилась по чьим-то стенам. Только представьте себе лица людей, которые выходили из комнаты со стенами бежевых оттенков, а вернулись и увидели перед собой настоящее кровавое месиво, «произведение искусства», воняющее чем-то мерзопакостным и тошнотворным — людишки не могут ощущать всю суть сладости столь прелестного «напитка Богов». Это им попросту не под силу. Смертные, что с них возьмешь!.. — Amen, — последнее слово Катрины.       И в эту секунду происходит что-то совершенно необыкновенное, что Глеб в жизни своей не видывал хотя бы раз — резкое исчезновения бытия, в грудь вбивается нечто, словно пожирающее и посрамляющее душу изнутри. Перед глазами, если они есть, проматываются миллиарды кадров: поля, громкий смех сестёр в бархатных платьях, игры в изысканных залах, украшенных золотом и цветастыми тканями, плачущая тётка, грациозная походка «отца», солнечное утро и аристократичные гости. Глеб в самом детстве был настоящим любимчиком своей огромной семьи. Но тот день, когда отец беспричинно и молча исчез, захватив с собой Мелиссу, он видел перед глазами чётко, хотя всю свою жизнь для него сие яркие картинки были будто заблокированы. Он помнил всё размазано, неприятно-серо, словно жизнь его до шести лет была сном, который мозг пытался отчаянно позабыть, но теперь он будто прозрел: Глеб вспомнил, как после столь неожиданного происшествия семья как бы начала рушаться, ведь на замену лидера никого нельзя было взять, ибо с «королем семьи» это никогда не обсуждалось. Хотя в глазах многих женщин, живущих в замке, и появлялись искорки надежды на свободу, но всё же страха там было больше. А именно бесконечные вопросы о том, что с ними и их детьми будет дальше, ведь женщины полностью зависели от положения своего мужа. Вопросы о том, почему он решил так резко исчезнуть, почему забрал именно двухгодовалую Мелиссу, гложили их. Почему? Но исчезновение сквозь годы так и не определили, а семья развалилась.       Глеб вспомнил, как его забрали в детский дом. Это был один из морально сложных периодов его жизни. Только представьте, ребёнок, который всю свою недолгую жизнь находился под просторными потолками изящного замка, вдруг появляется в такой цивилизационной глуши, где низкие потолки уже медленно начинали осыпаться на чьи-то сальные головы, а желтеющие стены покрывались жуткой плесенью. Как с ним жестоко обращались, когда он отказывался есть пресную овсянку. Как злые дети-сироты издевались над «неженкой», часто заставляя его рыдать от боли, которую они причиняли. Конечно, это не так долго продлилось, как могло продлиться, ведь теперь Глеб лишился абсолютно всего и в таком юном возрасте, поэтому его всегда пристраивали к состоятельным приемным семьям, даже не проверяя, кто они есть на самом деле, веря пестрой обложке. Но однажды его взяла и вправду неплохая семья Голубиных, даже отдали ему свою фамилию и относились как к собственному. Это продолжалось до тех пор, пока у Глеба не появились способности. Он вспомнил, как его впервые притащили в школу, как ставили ужасные опыты, как часами били током и пытались выдавить из бедного ребёнка то, чего он сам был не в состоянии знать. Он вспомнил, как впервые за долгое время встретился с ребенком, который был очень похож на него — как внешне, так и энергетически. Как они отчаянно скрывали свою дружбу, изображая вражду, чтобы глупые люди давились всякими сказками. Как санитары несколько дней кормили с ложечки, словно безвольных животных, ведь из-за поломанных после очередного опыта костей нельзя было даже пошевелиться. Он вспомнил, как любил Раевский Лизу. Как они все пытались сбежать. И как оба попали в изолятор.       Не выдерживая давления, из глотки Голубина вырвались душераздирающие крики, на которые не способен ни один нормальный человек. Он кричал в пустоту, прекрасно понимая, что его срыв никого не спасет, не изменит ситуацию, но выплеснуть эмоции он был обязан. Его раздирало собственное прошлое, оно глумилось над ним и выжимало все соки. Таким образом память и время хотели уловить самого важного человека — Артема. Уловить и вцепиться в него, чтобы наконец исполнить заведомо порученное Катриной. — Артём!.. — воскликнул на мгновение Голубин, ворвавшись в бесконечный поток. Он исчез с лица Земли и возродился там, где его ждал «центр вселенной». Отец и возлюбленный.

***

      Кости и мышцы изнывали от ужасающей боли столкновения тела с твердой землей. Пыльная бесконечная трава перекрывала обзор, вдали виднелось лишь ясное темно-голубое небо, а неподалеку наверняка валялся неизвестно чей навоз, что так и норовил убить обонятельные рецепторы. Артём поморщился в недовольной гримасе, но его тело продолжало лежать и тупо болеть¹. Он не замечал ничего вокруг, словно сливаясь с природой воедино. Кажется, он целую вечность лежал так трупом прямо посередине заброшенного поля, над которым не «издевались» точно пару лет. Либо оно было совсем старым и его решили оставить, чтобы земля восстановилась, либо оно было настолько новым, что решили пока не «насиловать». Гармония местной природы заполняла душу, Артём даже не мог вздохнуть лишний раз, боясь прервать столь блаженное происходящее с ним, он будто познавал мироздание, окунаясь в его звуки и запахи с головой. Ничего, казалось бы, не происходило в этом пустом мире, только трава, щекочущая уши, и глухой звук удаляющихся птиц. Солнце аккуратно касалось его юного чистого лица. Потемневший невидящий глаз словно снова прозрел, но на самом деле Артёму это лишь казалось. — Где я?.. — вдруг удосужился он подумать. Впервые не было ему ни жарко, ни холодно, одним словом — никак. Он не шевелился, не дышал. Одними пальцами ощупывал пыльную траву, уже совсем привыкнув к острому запаху навоза. Трава казалась шершавой и помятой, но это ощущение было настолько приятно, что хлопец не смел сдерживать восхищенного вздоха и умиленных глаз. Потрескавшиеся губы медленно, но уверенно натягивались на лицо в бесчувственной улыбке. Его густые брови не двинулись с места, оставляя выражение лица будто фальшивым, не таким, каким должно оно было быть. Артём казался чересчур усталым, а на самом деле так и было. Ему хотелось навсегда остаться меж длиннющих ростков травы, ощущать запах навоза и касаться пальцами плодородной земли, в которой на удивление не было ни одной живности. Солнце продолжало сжигать чувствительную кожу. На теле оставалось покоиться одеяние больницы, из которой он непонятным чудом переместился во время, где жизнь остановилась, не суетясь, давая хотя бы подышать, ощутить себя и внутреннюю Вселенную. — В раю, что ли? — и он усмехнулся собственным мыслям, покачав головой. Нет, Артём знал, зачем решил выпорхнуть из окна, но это желание… желание ещё чуть-чуть полежать… оно слишком могущественно, даже для такого человека как Шатохин.       Но его спокойствие прервало синие излияние света откуда-то издалека — либо в бескрайнем небе, либо где-то неподалеку в воздухе. Свет был настолько резким и ярким, что Артёму на секунду показалось, будто он полноценно ослеп, но бесформенный силуэт, летящий «звёздной кометой» вниз, опровергнул любые сомнения на этот счет. Сначала он не понял, кто решил столь нагло и неожиданно оборвать его гармонию с собой и природой, но когда истошный неопределенный крик раздался на всю округу, до конца распугав любую живность, уже было не до эгоистичных мыслей. Тяжелые глубокие вздохи и смертельно напуганное лицо в сумасшествии носились туда-сюда, пытаясь хоть как-то сориентироваться — где я?       Лениво приподняв правую руку, Шатохин надеялся на то, что незнакомец прибежит по первому зову, но комичный, пересравшийся и явно мужской визг заставил больное тело сесть в свежей траве, злобно вглядевшись в знакомое до боли в сердце ошеломленное лицо, искаженное гримасой ужасающего страха. Бледные руки, почему-то испачканные неизвестной запекшейся кровью, дрожали, прижимаясь к груди хозяина. Прелестные глазища озадаченно смотрели вперед, слегка щурясь, будто пытаясь разглядеть сквозь непривычный ослепительный свет солнца знакомый силуэт, но всё ещё боясь окликнуть незнакомца.       Так испытующе они глядели друг на дружку секунд десять, пока громкий «ох» Голубина не послышался вдали, что определенно означало «так это ж он!»       Затем худощавое тело, подорвавшись с места, словно ядерная бомба, взлетела над землею, стараясь как можно быстрее заключить «голубчика» в крепкие объятия. Мысли об их кровном родстве сразу же улетучились, позволив более важному любовному порыву воссоединить души парней. Неловко ударившись ногами об землю, Голубин буквально грохнулся всем телом на Артёма, обвив в руках теплое истощенное тело. Острое правое плечо упиралось в подбородок Голубина, пока запачканные чужой кровью губы страстно покрывали пульсирующую шею поцелуями. Артём же, не двигаясь, словно равнодушно вглядывался в бесконечное голубое небо, хотя по щекам стекали горячие слезы радости, обжигая чувствительную кожу солеными дорожками и затапливая уши. Глеб оторвался от шеи Шатохина, опрокинув на него свой соскучившийся нежный взгляд, пока длинные пальцы заботливо стирали скатывающиеся с глаз слезы. Вздохнув, Артем устало улыбнулся Глебу, панибратски встряхнув длинные волосы своего будущего сына. Голубин отрицательно качал головой, будто так и отвечая на сомнения: «Я все равно люблю тебя». — Я не хочу тебя терять… — тихо прошептал Артем, убрав взгляд с нависшего над ним внимательно взиравшего лица на рослую траву. — Я не хочу, чтобы ты умирал из-за меня. — Это неизбежно, раз мы хотим спасти мир, — светло улыбнулся ему Глеб, поправляя темно-каштановые волосы парня и изредка прикасаясь пухлыми губами к его руке. — Я не так важен… — его выражение лица быстро поменялось с умиленного в озадаченное, а взгляд скользил по темнеющему глазу, ярко выделяющемуся на фоне здорового. — Что с твоим глазом? — сердце Голубина содрогнулось от жалости. Он явно подумал в это мгновение о том, что был бы только рад взять любую его боль на себя. — Расплата за силу, — недовольно фыркнул Артём, словно был обижен на Матушку Природу. — Как ты смог попасть сюда? — «незаметно» сменив тему, спросил Шатохин, подозревающе прищурив глазки. Его рука осторожно гладила руку парня сквозь рукав платья, будто боясь, что всё происходящее ему только кажется, и на самом деле Глеба уже не существует. — Бабулечка помогла мне… — с какой-то неуместной усмешкой прошептал Глеб, словно это было секретной информацией, схватив наконец неугомонную руку Шатохина, заключив её в замочек. — Заставила меня выпить её кровь, — Глеб подорвался с места, потянув за собой ноющее от боли тело Артёма, из-за чего тот в свою очередь досадливо «ойкнул», легонько ударив мужика по груди. Глеб лишь улыбнулся ему, еле сдерживаясь, чтобы не зацеловать до смерти. Хотя ему также было физически невыносимо больно, ведь его тело только что расщепилось на молекулы и атомы и соизволило каким-то образом не сдохнуть, возродившись в абсолютно другой Вселенной, но именно чувство любви и прерванной разлуки делали своё дело. — Нам нужно торопиться, ведь если её энергия во мне иссякнет, то скорее всего я исчезну. Я ведь даже ещё не родился в этом Времени. — Не позволю, — злобно рыкнул на него Артём, схватив мужика за шкирку. Глеб с недоумением и неким приятным удивлением захлопал глазами, ожидая чего-то большего. Артём же, бегая одновременно разъяренным и любящим взглядом по лицу Голубина, прошипел следующее. — Если понадобится, я отдам тебе всю свою грёбаную энергию, но ты не посмеешь исчезнуть до тех пор, пока не исчезну я! Понял меня?! — Это звучит как-то эгоистично… — наигранно обиженно выпятив губы, пролепетал Глеб, наблюдая за неожиданной реакцией Артёма. Тот лишь грустно усмехнулся, обняв Голубина за талию, уткнувшись в его странные одеяния, благоухающие не лучше, чем навоз за пару метров отсюда. Быть может, именно на него Глеб и удосужился грохнуться. — Вообще-то, так и есть… Если ты сдохнешь, будет чертовски грустно, — Артём отстранился от Глеба, тихо ухмыльнувшись и почесав затылок. — Хотя от тебя так воняет, что я и не против. — Да пошёл ты!.. — засмеялся Голубин, обиженно толкнув Артёма и побежав в неизвестном направлении. Шатохин так же рассмеялся, рванувшись за Глебом вслед, но тот был куда энергичнее его. — Да я пошутил, блять, вернись! — задыхаясь на ходу, заверещал Артём Глебу куда-то в спину, хотя мужик был уже в паре десятков метров. Как говорится, здоровья погибшим…

***

      Они тащились сквозь весь лес, кряхтя и ширкая листвой, как семидесятилетние деды. Глеб постоянно оглядывался назад, когда быстро устающий Артём вставал передохнуть на несколько секунд, слегка согнувшись и оперевшись руками в колени. Его легкие едва успевали за глотками воздуха, которые он совершал. Голубин отчаянно сжимал в руке слегка уже вспотевшую ладонь «товарища по несчастью», приободряя неправдоподобным «скоро будем на ме-есте, нас поко-ормят!», но Артёма это вообще не радовало.       Он хотел лишь одного — избавиться, наконец, от самого себя. Но они были так далеко от дома Катрины, в который по воле судьбы попали в прошлый раз, что иногда даже пробегали мысли по типу «а вдруг мы вообще не найдем её и всё просрем?». Но ребята продолжали идти во что бы то ни стало. Ветки хлестали по щекам, сумасшедшие белки прыгали с одного дерева на другое, иногда не рассчитывая высоту и задевая коготками их шеи. Солнце, благо хоть чуть-чуть скрывающееся под тяжестью густых листьев деревьев, жарило так, как только белорусы жарят картошечку². По дороге Глеб выучился новопридуманным матам Артёма Сергеевича, едва удерживаясь, чтобы не заржать. Будь у него блокнот и ручка под рукой — он бы сразу принялся записывать.       Но уже буквально через три часа они всё-таки удосужились выйти из бесконечного зелёного леса, внимая пред глазами следующую картину: крестьяне, собравшиеся на главной улице «поселка городского типа», далеко не молча наблюдали за так называемой сценой, деревянной и совершенно разъёбанной, на которой оратор орировал свою величественную речь. На самом деле, только он думал, что его писклявый голосок, почти сливающийся с ором возмущенной публики, выглядит достаточно смелым и величественным, чтобы к нему можно было прислушиваться. Однако крестьяне злобно шептались между собой, а многие даже выкрикивали нечленораздельные: «д какова хуя?!» и «сжечь пизду рыжую!». — Пердых поддых, это у них там бунд, что ли?.. — удивленно защебетал Артём, разглядывая оживленную публику. Мужики в разодранных лохмотьях, больше схожих с половыми тряпками, размахивали кулаками, а их уродливые жёны с плачущими детьми на руках иногда выкрикивали возмущенные фразочки, но в основном рыдали… Ей богу, что с баб базарных взять! — Эй, ты чего дёргаешь меня?!.. — шепотом пискнул Артём, когда ловкие ручонки Глеба схватили его за талию и вмазали хилое тело едва ли не в самое дерево. Возмущенно взглянув на подопечного, Шатохин ждал немедленных объяснений, но тот лишь держал мужика сильнее, иногда поглядывая из дерева, чтобы быть в курсе событий, происходящих за несколько десятков метров от них. Для общества они пока ещё были скрыты. — Ты выглядишь неподобающе… — всё же удосужился начать Голубин. — Мы не знаем, какие эти люди, да и на тебе один халат, и тот задницу проветривает!.. — могло показаться, что это ревность, но на самом деле Глеб был прав. — Надо найти одежду по времени.       Артём облегченно выдохнул, нежно взяв в ладони сжатые в кулаки руки Голубина. Тот впечатлённо перевел на него свой озадаченный взгляд, но кулаки всё ещё не разжимал, сдерживая тем самым любой порыв, который Артём мог совершить в белой горячке. Шатохин улыбнулся ему, так мило и лучезарно, что у Глеба чуть кровь в жилах не остановилась. Пусть он и выглядел в ту секунду, как суровый педофил, покушающийся на бедного крестьянского дитя, но перед глазами пробежало следующее словосочетание: «Еб*ать он зайка». И глаза заблестели, и карасик уже был наготове.       Но вдали вдруг послышался душераздирающий крик счастья. Эндорфины ударили в башку, вот люди едва ли не рыдали, обнимая друг друга в порыве радости и танцуя неуместные хороводы. Кто-то даже чуть не ёбнулся в речку, которая находилась совсем рядом со сценой — так крестьяне реагировали на конечное решение, а решение, собственно, гласило, что будет произведена инквизиция по отношению к Катрине Раевской. Изначально местные «колхозные власти» не хотели даже думать над сожжением в сторону Катрины, ведь она многим помогала этому месту: предсказывала будущее, лечила односельчан, помогала в урожае и многое другое. Но по так называемой деревне всё кишело слухами, что та — «колдунья», «нечисть», «она всех нас проклянет». Люди, однозначно, боялись всего этого, поэтому «от греха подальше» хотели сломать чью-то судьбу. И теперь, власти, особо не собирающиеся разбираться в столь мелких вопросах, доверились зову народа. Поэтому на Катрину была открыта охота. — Значит в этой Вселенной её собираются сжечь… — грустно прошептал Голубин, наконец отпустив халат Артёма, когда удовлетворенная публика начала расходиться. Они смотрели друг на друга всепонимающим взглядом. Артём уткнулся лбом в тёплую грудь своего «товарища», устало вздохнув. Тело ныло от боли, в голове рождались всё новые и новые вопросы. Они знали, что им придется найти её и, желательно, как можно быстрее, пока до дома не добралась «Святая инквизиция». Это могло произойти в любой момент, поэтому нужно было поторопиться, но парни решили, что останутся на ночь в лесу, в поисках какого-нибудь ночлега и еды. Им нужно было собраться с мыслями и немного отдохнуть. А завтра… Завтра всё и решится. Это они точно знали.