Облачные Глубины для Мэн Яо

      За час до отхода ко сну он пришёл к Лань Сиченю.       Тот встретил его в дверях и пригласил к столу, на котором стояли пиалы с чаем.       Лань Яо сел на предложенное ему место, напротив Лань Сиченя.       Названый брат выглядел до страха умиротворённым. — Мне приятно то, что происходит между нами в некоторые моменты, но мы не можем продолжать дразнить друг друга, если не хотим оказаться в неудобном положении друг перед другом.       Он выглядел естественно и спокойно, но вряд ли бы он всё же смог сказать такую речь без подготовки. Видимо, он долго и мучительно её репетировал.       Лань Яо смиренно склонил голову. — Близость, которую мы оба хотим, не заставит нас чувствовать себя неловко, когда наше увлечение друг другом пройдёт.       Лань Яо очень надеялся, что ему удалось изложить свою мысль, не создавая впечатления, будто он его уговаривает. Он и сам понимал, о чём речь, но размер его опасений насчёт их дальнейшего общения не шёл ни в какое сравнение со страхом Лань Хуаня.       Тот покачал головой: — Не стоит заходить так далеко, следуя влечению. — Мы больше не будем тревожить друг друга с завтрашнего дня? — Да.       Они немного помолчали.       Лань Яо неловко положил руки на стол. Очень близко к рукам Лань Хуаня. Сейчас у него был последний шанс так делать. — Мы можем один раз поцеловаться, — с удивлением услышал он предложение, но тут же понял: — Тогда наши стремления получат удовлетворение хотя бы отчасти, и их будет легче отпустить.       Он перебрался на кушетку к Лань Сиченю. Сердце будто поднялось и стучало где-то в глотке. Он не думал, что может так волноваться по такому пустяковому, в сущности, поводу. Тёплый взгляд Лань Хуаня увлекал его сознание куда-то далеко за границы того, что Лань Яо мог контролировать. У него слишком красивые глаза. Грудь и пах наливались теплом. Не рискуя прикасаться друг к другу руками, они сблизили лица. Лань Яо не успел понять, кто первым подался вперёд, но их губы вскоре соприкоснулись.       Их поцелуй был неумелым, робким, они не могли найти удобное положение, сталкивались зубами. Лань Яо чувствовал, что их рты слишком раскрыты для того, чтобы у них всё получилось. Он немного отстранился и с трепетом очень аккуратно взял Лань Хуаня за подбородок. Брови его приподнялись, губы дрогнули от переполняющих его эмоций, глаза распахнулись, как будто он был невинно удивлён. — Открой рот совсем немного, расслабься и закрой глаза, — попросил он.       Лань Сичень подчинился.       Лань Яо осторожно обхватил одну его губу своими, немного втянул в себя. Расслабившись, лепестки губ стали невероятно мягкими. Мокрыми. И восхитительно возбуждающе пахнущими. Он попробовал протолкнуть язык в рот Лань Сиченю. Тот принял его. Они оба провалились в мир новых ощущений. Липких, влажных и очень приятных. Наверняка они всё ещё делали что-то неправильно, но им было уже всё равно. После первого пошлого чмокающего звука Лань Хуань отстранился.       Лань Яо устроился в некотором отдалении, подложив ноги под себя, и с искренней улыбкой смотрел на Лань Хуаня. — Хотел бы я любить тебя как следует. — Я тоже, — откликнулся Лань Сичень.       Долгое время они просто сидели и то и дело, забывшись, прикасались к своим губам, а когда осознавали это, отдергивали руки. — А если вдруг всё окажется по-настоящему? — Посмотрим.       Лань Яо подполз поближе и обнял Лань Хуаня, пряча лицо в его одеждах. Его немного наивный, добрый брат. Только он мог помочь ему сейчас.       Хотя он этого ни в коем случае не показывал, его продолжали терзать сомнения весь день. Хаос, что разрастался в его душе, наконец прорывался наружу, заставляя его перестать верить самому себе окончательно. — Я донёс на них дяде потому что это ничего не меняло для них, только для меня. Дядя и так видел их, возвращающихся после отбоя, и он видел, что я тоже их видел. Он тогда стоял в тени, я чудом его заметил. Если бы я не доложил на следующее утро сам, он бы и меня записал в пособники. Разве это можно считать глупым, плохим или нечестным поступком?       Мэн Яо действительно страдал, он не мог больше терпеть самого себя, неспособного остановиться на чём-то одном и постоянно меняющего своё мнение. То ему казалось, что это было полностью оправданно со всех рациональных точек зрения, а иные варианты были глупыми; то он решал, что надо было сделать ставку на хорошее отношение к себе товарищей, ведь они не поверили, что у него не было других вариантов; то обращался к правилам, которые старался не нарушать, и которые предписывали доложить о нарушении; то думал о негласном согласии всех детей всех времён не стучать друг на друга ни в коем случае.       Лань Сичень смотрел на него несколько секунд с сочувствием. Лань Яо действительно разбит. Кто бы мог подумать, что одного из умнейших учеников клана и просто очень прозорливого человека введут в ступор такие простые вопросы. — Это было очень умно. Понятия «хорошо» или «плохо» слишком общие, чтобы оценивать ими сложные ситуации. И это было определенно нечестно. — Ты бы не стал доносить, если бы не знал, что за тобой наблюдают, значит ты соврал, — ответил Лань Хуань на вопросительный взгляд.       Лань Яо почувствовал, как сердце его сжимается от ненависти к собственной способности не замечать своей же лжи. И верно. Он должен был сам это понять. Но тревоги и неопределённости это не убавило. — А как бы поступил ты? — спросил он, спустя минуту тщетных попыток всё же выстроить стройную систему приоритетов и ценностей у себя в голове.       Лань Хуань задумчиво склонил голову на бок, на несколько секунд его глаза остекленели, видимо он действительно представлял всю ситуацию в лицах.       Рука его при этом механически поглаживала спину Лань Яо. — Я бы не стал притворяться, что не заметил дядю.       Как неожиданно.       Он даже не рассматривал такого варианта, хотя всегда старался врать только по необходимости. Было неприятно осознать собственную скользкую и безнравственную натуру.       Его пустой взгляд опустился на чашку с остывающим чаем.       По крайней мере теперь всё понятно.       Проследив за его взглядом и уловив его желание, Лань Хуань подал ему чай. Лань Яо взял пиалу и долго пил из неё залпом, пряча в ней дрожащие губы и наворачивающиеся слёзы.       Когда он отставил пустую пиалу, на его губах играла привычная мягкая улыбка. — Мне ещё самосовершенствоваться и самосовершенствоваться, — усмехнулся он. — Ты умеешь в этом помочь, брат.       У него, в конце концов, последний вечер на намёки про спутника жизни. Он не проведёт его, унывая по пустякам.       Лань Сичень мелодично рассмеялся.