Дать задний ход

В машине играет «Учкудук», и дед постоянно подпевает этой песне. Антон, высунувшись лицом в открытое окно, старается не обращать внимания на дедовский вой и взглядом скользит по деревенским окрестностям. Еще зеленым — до конца лета пару недель. Антону немного грустно оттого, что сюда он вернется уже в сентябре — возможно, к этому времени половины листьев на деревьях уже не будет, а изумрудные поля покроются мутно-пепельным цветом осени. Несмотря на противоречивые чувства к деревне, к лету, проведенному здесь, Антон это место любит — ему тут всегда спокойно, как не бывает в городе. Он… буквально обо всем забывает, когда находится за пределами суеты, которая выедает нервы и умение терпеливо ко всему относиться. Антон, блин, почти философ — если бы не приколы от жизни, возможно, он бы смог стать адекватным. Но хуй ему: приходится довольствоваться тем, что есть, и тупо, к примеру, бегать по деревне от соседского петуха — тот случайно вылетел метеором из чужого двора, пока Антон ошивался рядом! — играть с пацанами в футбол и протаптывать дорожки в огороде от нечего делать, глядя на политые грядки. И гулять! Гулять ночью с Димой и другими ребятами, пока над ними необъятное черное небо, а в самой деревне стоит плавная, не пробиваемая даже их голосами тишина. Антон обожает эти вылазки хотя бы потому, что у него нет возможности шататься по улицам ночью в городе, дома — хрен кто его отпустит, у деда вообще с этим все строго, а маму просто не хочется волновать. В этом году из деревни они возвращаются гораздо быстрее обычного. Этот август выдался особенно жарким, но не это причина, почему они едут обратно так рано: мама Антона, сейчас находящаяся в отпуске, решила, что перед девятым классом им с Антоном надо докупить много вещей к учебе (Антон не знал, что она имеет в виду: он буквально с седьмого класса ходит с одним и тем же рюкзаком, пенал и всякая прочая лабуда ему тоже не нужны — все во внутреннем кармашке хранится) и что нужно многое обсудить. Все лето он не вспоминал о школе, о будущих экзаменах, о некоторых учителях. Проводил время в компании огорода, жучков-паучков, соседских петухов, с которыми чуть ли не дрался через забор, и утренних ссор деда с соседом. Те буквально каждый раз не могли поделить место на берегу для рыбалки; в итоге ходили туда вдвоем и порой заседали там допоздна. Антон иногда тусовался с ними — один раз даже залез на дерево и сидел со спокойной душой на высокой ветке и, задумываясь о вечном, смотрел куда-то вдаль. На старые дома на той стороне берега, простирающиеся на огромном пушистом полотне поля, и людей, черными точками перемещающихся по тропинкам. Вчера, в последний вечер в деревне, Антон несколько часов просидел у берега мутно-зеленой речки, бросая туда от скуки и от внутренней, не уходящей вплоть до самого утра тоски камни и общаясь с жабами, спрятавшимися где-то в небольших кустах. Дед ушел к соседу, с которым постоянно ссорился, но почему-то все еще общался, поэтому Антон был предоставлен сам себе — на плечи опустилось тяжелое, немного теряющее в мыслях чувство одиночества. Дима уехал, дед ушел, мама в городе, а вся их компания разбежалась кто куда — кто в лес, кто на поле, кто просто сидел дома. Антону ни с кем никуда не хотелось, и от этого нежелания контактировать с кем-либо ему становилось только хуже. Если в июне он был самым общительным человеком на деревне — серьезно, с ним чуть ли не жуки-носороги разговаривали в огороде, — то к концу августа в нем все иссякло. Истратилось. Хватало только на молчаливые посиделки с жабами и короткую болтовню с дедом — и неизвестно, что из этого хуже. Сегодня с утра дед накормил Антона овсянкой на коровьем молоке от бабы Таи, той самой женщины, из чьего двора вырвался дикий и обезумевший петух. Потом Антон бегал по огороду и собирал валяющиеся там камешки — он обычно привозил их домой и разбрасывал по двору, игнорируя замешательство во взгляде Радика. Ну, он ебанутый немного — Антон, не собака, — ему можно. После они затащили вещи Антона в багажник тарахтящей на всю улицу оки, засунули туда мешки со свеклой, морковью и луком, а потом пытались всунуть на заднее сидение ящики с помидорами — дед в этом году насажал их особенно много; Антону было плохо на них смотреть. Мама спросила с утра, взяли ли они с собой в дорогу что-то поесть, и дед, с уверенностью рассматривая эти самые помидоры и намеренно игнорируя ошеломленный, полный охуевания взгляд Антона, ответил, что да. Антон тогда не знал, к чему все это приведет. Сейчас они только-только выезжают за пределы этого района, на закрученную трассу — Антон ее терпеть не может, потому что она очень неровная, извивающаяся, постоянно заставляющая его ощущать подступающую к горлу тошноту и недомогание. Деду же вообще наплевать: он уже в третий раз включает одну и ту же песню про три колодца, напевая, и постоянно крутит что-то на магнитоле. Звук барахлит. Дед давит на кнопки. Неугомонный человек. — Блин, давай что-нибудь другое включим, — спустя полчаса полнейшей тишины между ними все-таки выдает Антон, поворачиваясь к улыбающемуся деду — на нем смешная шляпа и черные очки, как у каких-то гангстеров. Такого попробуй останови на дороге — только огребешь. Тем более, они едут на оке — это не машина, а драндулет какой-то, старый и орущий. Ну, они с дедом родственные души. Слова Антона остаются проигнорированы — и дед только прибавляет звук. Антон чуть ли не бьется головой и коленками об бардачок. Он уже хочет достать из рюкзака, лежащего в ногах, наушники, как дед резко выруливает, и Антон, сука, еле удерживает равновесие. — Куда несешься, амиго? — орет дед проехавшему мимо них джипу. Антон морщится: реально неугомонный. — Свои дороги у него. Свои дороги. — Что? — Свои направления, свои дороги, — задумчиво тянет дед, и Антон косо поглядывает на него. В этот момент телефон в его руках гудит, и на экране высвечивается смс-сообщение от Димы: тот спрашивает, не хочет ли Антон по приезде вечером сгонять с Макаром и Журавлем на школьный двор. Антон реально хочет согласиться, он уже заносит руку, чтобы ответить что-то, как машина вновь дергается — и телефон падает на коврик, прямо в ноги. Еле-еле отправив сообщение Диме, сказав, что постарается, потому что не знает, что в голове у мамы и деда — те могли его делами на весь вечер запрячь, — Антон прикрывает глаза и кашляет — у него уже неделю постоянно першит в горле из-за ломающегося голоса, и это такой неприятный пиздец, что кажется, что он скоро легкие с кровью выхаркает. Дед считает, что это достойно. Антон считает, что это отвратительно. Мало ему постоянно мокрых от ночных приключений простыней и грязных трусов, так еще и демоны, выходящие из него через горло, когда он пытается банально разговаривать, появились. В восьмом классе он уже не писклявил, как в седьмом, но голос постоянно менялся: то становился басистым, то высоким, звонким, а сейчас вообще — адское месиво, финишная прямая. Ближе к обеду дед заезжает на заправку уже недалеко от города и предлагает Антону лечь на заднее сидение, чтобы тот не маячил впереди и чтобы смог отдохнуть. Тут деду спасибо: Антон за три часа дороги в душном салоне машины реально заебался, его укачало, и он хочет вздремнуть. Пока дед заливает в бак девяносто второй бензин, ругаясь матом на цены, Антон пытается аккуратно убрать ящики с помидорами на пол: тут одно неверное решение — и ты помидорный труп. Когда он остается на заправке один — дед уходит в магазин рядом, чтобы купить луковые кольца, — ему звонит мама, и Антон правда не хотел, чтобы случилось то, что случилось, но время вспять не повернуть. В момент, когда он одной рукой придерживает ящик с горкой ярко-красных помидоров, а другой пытается принять вызов, все валится у него из рук: одна часть помидоров, плюхнувшись на машинный коврик, скатывается куда-то под передние сидения машины, а вторая — падает прямо на землю, к ногам Антона. Он пытается все быстро собрать, пока дед не вернулся, и ему это удается, причем параллельно Антон пытается разговаривать с мамой, спрашивающей, не голодный ли Антон — ведь они «уже так много времени едут». — Да я помидоры поем, все нормас, — отмахивается он, лишь бы мама не допытывалась, но потом жалеет об этом: дед, внезапно появившийся рядом, буквально ловит его на слове. Антон к этому моменту — он не знает, кого благодарить, но кого-то точно благодарит за это — уже успевает все собрать и еле-еле залезть на заднее сидение. Дед, сев на переднее место и накинув ремень безопасности позади себя, на само кресло, при этом защелкнув ремень, тут же оборачивается к нему и начинает рыться в ящике с помидорами — Антон надеется, что ему попадутся не те, которые валялись на земле на заправке. Три огромных овоща вдруг впихивают ему прямо в руки — Антон от неожиданности сразу хватает помидоры и смотрит на деда. Тот говорит, бросая шуршащую пачку с луковыми кольцами на переднее сидение: — Съесть обязательно. А то такой голодный. — Да я не хочу… — Антончик, это полезно, не дрейфь, а то ты сейчас в городе опять херню есть всякую будешь. — Да не буду. В итоге Антон, пока они вновь в тишине выезжают на трассу, приближающую их к городу, пытается впихнуть в себя помидоры — он знает, что ему они нахрен не сдались сейчас в желудке, потому что с утра он наелся не только овсянкой, но и двумя огромными яблоками. Знает, но все равно ест — дед посматривает на него через зеркало заднего вида. Антон так и не расслабляется: съев еле-еле помидоры, перед этим протерев их об футболку, он постоянно находится в напряженном состоянии. То машину трясет — Антон чуть не падает в полные ящики перед сидениями, — то дед начинает рассказывать ему о том, что в сентябре они будут обязаны съездить как минимум три раза на рыбалку и как максимум раза три в деревню. Антон стонет: у него, получается, выходных дома толком и не будет. Когда они уже пересекают знакомые улицы, он измазывается в помидорном соке, и мама встречает в коридоре его с испуганным выражением лица — наверное, ее на короткое мгновение посетила тревожная мысль, откуда у Антона на лице и одежде, блять, кровь. — У меня один вопрос, — начинает мама, забирая у Антона его рюкзак и посматривая на деда, воюющего с Радиком во дворе, — как ты умудрился? — Ты вообще видела, как дед водит, — бурчит Антон, подходя к раковине и пытаясь помыть руки — у него жжет пораненные заусенцы и подушечки пальцев, на которых от огорода выступили мозоли. — Я чуть не помер. — Типун тебе на язык. В этот момент на кухню, хлопнув в коридоре дверью, заходит дед и ставит прямо на столешницу все три ящика с помидорами. Антон, которого разморило от долгой поездки и впихнутых в него блядских помидоров — он уже это слово в голове произносить не может, настолько его начинает резко подташнивать, — сдерживает рвотный позыв, пока мама стоит рядом и лепечет: — Завтра утром съездим на ярмарку, глянем тебе обувь, у тебя ботинки осенние старые уже. — Она, кажется, не видит, что Антона, вообще не воспринимающего ни одного слова, согнуло, и он просто стоит, чуть упершись руками в стол. Едва ли слышит следующие слова: — А вечером съездим к крестной твоей. Она тебе должна передать одежду Максима. Антон, еле-еле кивнув, когда улавливает имя двоюродного брата, пьет воду прямо из кувшина и, глядя на деда, рассматривающего помидоры на столе, тут же бежит в ванную: ему кажется, что сейчас он буквально сдохнет от тянущего ощущения в желудке и головокружения. Под ногами крутится Чупа, и где-то орет Персик — его отвратительный, точно пробник по математике, громкий крик отзывается внутри еще одним приступом тошноты. Мама провожает Антона удивленным взглядом, а затем идет за ним — Антон слышит, как она, не зайдя в ванную, хотя дверь приоткрыта, топчется рядом. Антона рвет. Минут пять он сидит около унитаза и пытается еще прийти в себя — кружащее ощущение перед глазами исчезает, но легкая неосознанность и дезориентация все еще при нем. Он слышит голос деда, в ушах отдающийся сиреной, — тот уже включил телевизор и, наверное, смотрит «Морских дьяволов». Мама заходит в ванную, и Антону почему-то хочется прикрыться от стыда и неловкости — он, грязный, наверняка воняющий хуже Радика, когда тот изваляется в грязи и в дерьме, все еще одетый в испачканную футболку, растрепанный и чувствующий себя еще хуже, чем когда у него не получается расслабиться во время дрочки, и мама это все видит. — Отчего тебя так? — Нажрался помидоров сраных. — Тебя вырвало из-за помидоров? — недоверчиво переспрашивает мама, и Антону хочется завыть от желания остаться одному. В итоге он снова сбегает к себе в комнату, забрав рюкзак, сумку с собственными вещами и схватив из кухни пачку с луковыми кольцами, которую он спрячет в коробку под кроватью, потому что дед про них уже сто раз успел забыть. Мама уже хочет пойти за ним, но останавливается у лестницы, словно ловит антоновское раздражение на всю эту ситуацию — но явно мучающий ее вопрос озвучивает: — Ты думал про экзамены? Решил с ними? Бля. Антон кривится, отвернувшись, и смотрит, как об мамины ноги потирается Миша, уже обрастающий густой шерстью после летней стрижки. Он орет, потому что наверняка ел пятнадцать минут назад и хочет еще, но мама намеренно его игнорирует — только серьезно глядит на Антона. — М-м, нет, это… прямо так важно? Только август. — От этого многое зависит. Антон выдавливает из себя несколько слов, чуть напрягая спину, все еще стоя на лестнице: — Знаю, но… можно потом? Не хочу. Мама кивает, и Антон тут же слышит ее наполненный неприкрытой печалью выдох — Антон надеется, что это не разочарование, потому что, ну, расстраивать маму он искренне не хочет; ее и так на работе достают часто. Просто… блять, да не может он думать об экзаменах: ему становится не по себе от одной мысли, что ему придется сидеть под камерами и решать тупую математику, чтобы его элементарно выпустили из школы. Готовиться к этому, корпеть над заданиями, потом наверняка сдавать деньги на какую-то поеботу, нужную в ППЭ, — ну нахуя? Антон начинает злиться — и эта злость оседает где-то внизу живота, не желая быть выраженной: когда мама, снова смиренно кивнув, отходит к столешнице, чтобы наверняка продолжить что-то готовить, Антон еще секунду сверлит взглядом ее спину, а затем дергает плечом — и быстро поднимается по лестнице на второй этаж. В комнату он заходит еще более уставший, чем был до этого: бросив все вещи у стола, Антон валится на кровать и, уже достав телефон из рюкзака, начинает отвечать на все висящие сообщения — ему пишут и Дима, и Макар, и Журавль, и даже в их беседе «нам панки мы похуй» тоже сотня непрочитанных сообщений: кажется, шло бурное обсуждение нового учебного года. У Антона, коротко ответившего на все, в конечном счете вообще ни на что не остается сил, кроме как создания пролежней и просматривания новостей в ленте, — кажется, в горизонтальном положении Антон проводит как минимум час. Потом он откидывает телефон, чувствуя, как начинают болеть глаза, и смотрит в потолок — думает, что завтра не хочет ехать за обувью, не хочет ехать к крестной, которая наверняка набрала ему мешок из всех старых вещей двоюродного брата, не хочет идти через две недели в школу, потому что чем скорее это начнется, тем быстрее будут экзамены, а после… не хочет неизвестности. Дима твердит, что нужно шуровать в десятый и одиннадцатый, но Антон искренне не хочет: как только думает, что потом еще и ЕГЭ сдавать, так снова тянет к унитазу, чтобы проблеваться от отвращения. Эта неизвестность действительно его пугает: несмотря на то, что Антон быстро привыкает к изменяющимся в его жизни ситуациям, к тому, что ему нужно сдавать экзамены, а потом решать, что делать со всем дальше, — он не готов совсем. И слова мамы давят. И еще кое-что, сидящее в груди все лето, давит. Антон даже не хочет — снова! — сейчас об этом вспоминать, но уже поздно — глядя в потолок и поражаясь собственному бесстыдству, он прокручивает в голове моменты, когда ночами — не так часто, как весной, но — мог пропадать в фантазии, где, сука, обязательно есть этот, блин, Арсений! Арсений! Что за имя вообще! Кто его так назвал? Арсений Сергеевич. Арсений. Их школьный психолог, блять. Человек, из-за которого у Антона уже полгода едет крыша. Арсений. Он не вспоминает об этом — о нем — постоянно, и это, наверное, хорошо, но когда в голову стреляет — становится тяжело в районе солнечного сплетения, будто кто-то давит туда сильными, жилистыми ладонями и не дает нормально дышать. И отпускает медленно, точно желая насладиться моментом, когда Антон начнет с болью в горле восстанавливать дыхание. Пытаться… хотя бы вспомнить, что все, что происходит в его голове, — только в его голове. И еще страшно: Антон не знает, почему его так трясет каждый раз, когда он думает о том, что о его мыслях узнают. Нет, он, конечно, понимает, что дело-то, собственно, в стыде и неловкости, но… сука. Что-то идет не так, что-то свернуло не туда, не на ту дорожку, и Антон об этом думает уже четвертый месяц. Просто. Арсений. Антон будто осматривает это имя, человека, который носит это имя, которого он снова будет видеть в школе целый год — в груди поселяется слабая надежда на то, что, может, он куда-нибудь уйдет?.. В другую школу? В тот самый центр, куда его звали?.. — которого он уже долгое время не может воспринимать нормально. Как воспринимает его Димка. Илья. Да даже Ира. А Антон — конченый. Он просто конченый. И его это ебет без остановки куда только можно. Давит на мозги, высасывает последнее терпение, сжимает нервы, подобно щупальцам проникает в голову. И… Антон постоянно прокручивает в сознании две вещи. Тот сон, в котором Арсений трогал его, стоя рядом и дыша куда-то в шею, и уже немного размытое воспоминание из начала восьмого класса, когда Антон случайно дотронулся до чужого паха, а потом просто сбежал из кабинета. Фантазия — такая же конченая, как и он сам, — берет две этих картинки, горящих ярко-красным цветом в голове, смешивает, создает ядерную химическую смесь, из-за которой у Антона чуть ли не искры из глаз каждый раз, когда он позволяет себе все-таки поддаться ебаному искушению и провалиться в яму под названием «Арсений, просто пиздец». Порой Антон думает, что это ему так дьяволы мстят за то, что они с Димкой их потревожили. И… ладно. Ладно. Когда Антон не взбудоражен, не возбужден и спокоен, он может мыслить рационально. Он понимает, что дело явно не в том, что он гей, а в том, что, ну, блин, просто так происходит, и все. Ему все еще нравятся девочки, он не возбуждается при виде голых мужиков… по крайней мере, осознанно он за собой такого не замечал. Арсений этот не в счет. Он вообще не в счет. Антону так-то насрать на него. Так просто происходит. Что-то случается — и он просто представляет, как трогает Арсения — что же у него за имя такое! Антона каждый раз выносит! — как тот трогает его в ответ. И все. Больше ничего. А вообще — срать, похуй, фиолетово. Антон как-то жил раньше, дальше тоже сможет жить. Только почему-то с каждым разом убеждать себя в этом все сложнее и, блять, сложнее.

***

Старшеку похуй. Антон крутит эту фразу на языке все утро, пока стоит на линейке и поглядывает на Арсения Сергеевича, сегодня, на удивление, плавного и никуда не спешащего, словно успокоительного бахнувшего перед тем, как сюда прийти. Вот Антону бы оно как раз не помешало. Старшеку похуй. Антон, пропустив эти слова через разум в последний раз — на ближайшую минуту — мажет взглядом по Арсению и поворачивается к ребятам. Сегодня он, Макар и Журавль пришли все-таки в кроссовках — вчера вечером, правда, вновь пришлось посраться в беседе с девочками, считающими, что они ведут себя как бараны, но это того стоило. Ира и Дарина, увидев то, во что они все были обуты, проигнорировали их ухмылки и специально встали подальше — рядом с классной руководительницей. Наверняка ведь пожаловаться хотели. — Там физра завтра в расписании! — вопит Журавль то ли от ужаса, то ли от радости. Антон иногда его немного не понимает — этот раз не исключение. Дима, единственный, кто пришел нормально одетым и в ботинках, стоит с одним наушником в ухе — он сказал, что ему срочно надо успеть дослушать аудиокнигу: кажется, он повторно перечитывает что-то у Пушкина. Вчера ночью он писал ему про Онегина и Татьяну — Антон на это даже ответил что-то нормальное, а не ограничился многоточием: Димка не любит, когда его игнорируют, хотя Антон полностью это понял, когда тот ему об этом прямо заявил. Было немножко стыдно. — Какого хуя? — встревает Антон, наклоняясь, чтобы заглянуть в телефон Журавля. И правда: физкультура первым уроком. — Я буду спать. — Второго сентября! Красава! — Макар ржет и отбивает ему пятерней руку. Они встают ближе к зданию школы, рядом с параллелью, и в этот раз им везет — их строят в теневой стороне. Антон дергает рукой, наблюдая за мотыляющимся звенящим браслетом, быстро облизывает губы и мимолетом наблюдает за одноклассниками, учителями — он видит несколько новых лиц и надеется, что они не будут требовательными и жесткими по отношению к ним. Потому что, ну, нахер трепать и себе, и другим нервы, да?.. Во время линейки Антону скучно: их приструнили за смех, сказали, чтобы они молчали, поэтому он теперь со скукой на лице наблюдает за происходящим впереди и игнорирует легкое тревожное ощущение в солнечном сплетении. Об экзаменах, о том, что классная руководительница уже затронула эту тему сегодня, когда они на пару минут собрались в кабинете, о приближающейся ответственности, которую Антон с успехом игнорирует, о — и тут — Арсении, которого очень трудно теперь даже по отчеству в голове называть. Антон посматривает на него, пока стоит в толпе. Раз — и взгляд сканирует его с головы до ног. Арсения Сергеевича, стоящего около стола с колонками и с веселой, даже немного умиленной улыбкой слушающего песню первоклашек, внутри в этот день становится много. Вообще… ладно, этот старшеклассник смешной. Объективно. Антон не раз смеялся с его внешнего вида, каких-то замашек — он постоянно трет что-то под губой, как будто там уже въевшаяся в кожу грязь, — с его иногда летящего состояния или его забавной привычки прикладывать к губам большой палец и, наверное, незаметно касаться его языком. Антон, конечно, не лучше, но со стороны наблюдать за этим прикольно. И еще… он реально классный. Антон как-то не задумывался о том, почему он чаще всего между просмотром обычного порно и воспоминаниями о тех двух его приключениях, как наяву, так и во сне, выбирает второе, но хочется оправдывать это все тем, что Арсений этот неплохой чел, и поэтому притягивает. В другом смысле, правда, но… Странно, что такого у Антона нет, допустим, с учителем истории, которому тоже и тридцатника нет, но неважно. Вот неважно, и все. У Арсения — боже, как же нелепо и неловко это имя звучит в мыслях без отчества — постоянно тянется рука к челке: он слегка поправляет ее пальцами, чуть наклоняя голову, потом щурится и вертит головой по сторонам. Антон надеется, что то, что он на него смотрит сейчас, никто не заметит — иначе это же пиздец какой-то. Даже подумать страшно. Когда Антон заходит в их классный кабинет физики, он сталкивается быстрым взглядом с голубыми глазами, немного потемневшими из-за плохо падающих лучей солнца в это крыло этажа, старшеклассника — а ведь Антон теперь сам старшеклассник, куда катится мир, — пока тот стоит у собственного кабинета напротив и здоровается с каждым проходящим. На нем — бледно-голубая рубашка, черные брюки и ярко-красные носки с какими-то узорами — Антон не успевает рассмотреть. Сам он, в отличие от одноклассников, ни слова не произносит, дурак, а проносится мимо. Потом сидит еще, как обычно, на первой парте, прячется от взгляда классной руководительницы и думает, что должен был поздороваться, а не поздоровался. И снова стыдно — щеки и уши начинают гореть, и Антон касается лица влажными руками. Он даже с незнакомыми родителями всегда здоровается — а тут так. Отвратительно. Сорок минут учительской болтовни тянутся подобно скучному уроку экологии — как целая бесконечность. Антон, упершись локтем в парту и чуть ли не спрятав лицо в ладони, практически не слышит того, что им говорит классная руководительница, а только считает в голове секунды до конца и думает, успеет ли он съесть жареной картошки, которую с утра мама делала, или дед доберется до нее первым. Антон трет ладонями щеки и вздыхает, игнорируя вопросительный взгляд Димы: это только первое, блять, сентября, ничего толком не произошло, а от слов «ОГЭ», «подготовка» и «ответственность» он уже устал. Дима же слушает все внимательно, перед ним даже лежит его излюбленный, немного потрепанный временем блокнот, и Антону не хочется над ним сейчас шутить — пусть хотя бы он из их четверки не будет балбесом, как он сам, Макар и Журавль, которые сидят на последней парте второго ряда и получают уже третье замечание из-за смеха и разговоров. Сбоку от Антона сидит Ира, и он один раз сталкивается с ней взглядом: на ее парте лежит сумка и телефон с открытыми заметками. Рядом с ней находится Дарина и скучающе скребет парту — Антон пару секунд сверлит глазами кричащий яркий цвет на длинных ногтях. Когда перед ним ложится лист А4, на котором он должен написать предметы, которые будет сдавать, он зависает: последние две недели августа Антон провел в раздумьях, но так ни к чему путному и не пришел — он без понятия, что будет делать после девятого класса, идти в колледж или дальше, в десятый. Поэтому сейчас, двинув листок Диме, он лишь с сомнением и напряжением, лежащим на плечах из-за взгляда классной руководительницы, смотрит, как тот быстро пишет: «Биология, химия». Мгновение он думает написать то же самое, но эту мысль тут же отметает — с его ориентированностью в этих предметах максимум, который он сделает, — это напишет, что такое, собственно, эти биология и химия. На самом деле, Антон знания свои намеренно занижает — неясно, правда, отчего. По этим предметам у него точно твердая четверка. В итоге на листке он косо чиркает — обществознание и география. Эти предметы очевидные и довольно легкие для него, поэтому… прорвется. Спонтанный, немного дикий выбор Антон оправдывает именно этим. Домой он возвращается только вечером: после линейки они толпищей поперлись в городской парк, где Антон съел три мороженых и пообщался с белкой на дереве, пока Макар озвучивал предположительные ответы на антоновские речи, но Антон все-таки сомневается, что белка могла послать его в пизду, но да ладно. Дима с ними не пошел, так как ему нужно было бежать домой собираться — они с семьей по традиции едут на море, — поэтому из парка Антон шел один. Во дворе его встречают дед и Радик, отвязанный от цепи — длиннющей, зараза, так что Антон не сразу понял, что пес полностью свободен. — О-о, пришел! Рубашку где такую нашел? — Она у меня с того года, — отвечает Антон, уже не удивляясь подобным вопросам. Деда с утра дома не было — умотал с Семенычем на рыбалку, — так что он не видел, в каком виде Антон ушел на линейку. — О, не хочешь отдать ее? Мне надо тряпок в ласточку. Антон смотрит на деда без единой эмоции на лице — интересно, что еще он сегодня предложит? Выкопать колодец? Построить мансарду за одну ночь? Пожарить курицу с сушеной рыбой? — Дед, это новая рубашка, я ее два раза одевал. Надевал, — тут же исправляется Антон. Его уже не слышат, к чему в принципе Антон за десять лет жизни с дедом привык. Вздрогнув от прохлады, зацепившей его за затылок, он заходит в коридор. Нащупывает выключатель и тут же морщится от яркого света и громкого крика Миши — тот спрыгивает с кухонного стула и подходит к порогу. Мамы дома нет — у нее двойная смена. Антон, несмотря на то, что большую часть времени делает все дома сам, без чьей-то помощи, самостоятельным себя назвать не может от слова «совсем»: когда мама просит загрузить его вещи в стиралку и включить ее, он сто раз напишет ей, чтобы спросить, какие кнопки надо нажать, хотя мог давно привыкнуть; постоянно сомневается, нужно ли при варке яиц сразу класть их в кастрюлю; забывает заправлять постель и — за это стыдно — кормить котов, за что те порой его игнорируют. Миша иногда даже ухом не шевелит, когда он его зовет. За лето Антон научился двум вещам: нормально мыть полы, его научил этому дед так, как только он может — с шутками на языке и лупой в руках, чтобы рассматривать каждую пылинку, — и чистить картошку. В смысле… нормально чистить, а не срубать разом половину. Дед, зайдя за Антоном в дом, поэтому и просит его сварить «парочку бульбочек» — на дедовском языке это шесть картошек. Антону, у которого от усталости болит голова и ломит спину, ничего не остается, кроме как согласиться — еще минут сорок он проводит на кухне. На кровать он сваливается только к десяти, хотя планировал заснуть в девять, чтобы с утра не развалиться, как старый дедовский комод. Хватает телефон, лезет в галерею и рассматривает фотки, которые наделал Журавль, пока они были в парке — на одной из них у Антона на голове сплющенная херота, а не волосы, и он тут же ее удаляет. В беседу класса Катя отправляет несколько десятков фото, сделанных во время линейки, — Антон разглядывает каждую, морщится, когда видит собственное скрюченное лицо, и, приблизив, делает скрин — подпишет смешно и в беседу отправит. На предпоследней он натыкается на — ну конечно — старшеклассника. Или Арсения Сергеевича? Или Арсения?.. Какого хуя Антон вообще позволяет себе фамильярничать даже в мыслях? Мало того, что не поздоровался сегодня, так еще и… Блять. Антон, стараясь об этом не думать, только себя закапывает (даже вспоминает случай из восьмого класса, когда Арсений Сергеевич случайно пролил на него чай и он, сука, стоял перед ним и Димой в одних трусах! Блять, какой стыд!), поэтому он, увеличив масштаб и не отнимая пальцы от экрана, смотрит на чужое лицо, чтобы хотя бы как-то отвлечься. Он явно выглядит лучше, чем было в прошлом году, — хуй знает, с чего Антон так решил, он же вообще в этом всем не разбирается, но… Пусть. Просто пусть. У него столько мусора в голове, что сейчас на этом еще зацикливаться — себе дороже. Рубашка голубая, слегка отросшая челка, чуть смазанное лицо из-за качества фотографии. Черные штаны, напоминающие джинсы. Обычное, то ли улыбающееся, то ли хмурое — Антон не может разобрать из-за пикселей — лицо. В живот снова толчком ударяет то теплое чувство — Антон списывает его на простое умиление. Хотя о каком умилении вообще речь, когда он на этого человека… дрочит?.. Разве у Антона вообще есть что-то в голове, когда его рука — на члене? — Бля, — шепотом себе под нос, — ужас. Что «ужас» — он не говорит. И не думает. Перед тем, как лечь спать, Антон все-таки доделывает мем с собой и скидывает его Диме, сохраняет ту фотографию класса, на которой засветился Арсений Сергеевич, к себе в галерею, и досматривает третий сезон «Ходячих мертвецов». Почти к полуночи ему что-то пишет Макар, но Антон уже не хочет заходить в сеть и просто убирает телефон на стол рядом. Поправляет одеяло, трет живот, щупает его зачем-то и переворачивается набок — к стене. На мгновение вспоминает о фотографии с размытым позади старшеклассником. В эту секунду на него словно обрушивают ведро с ледяной водой — не то чтобы это все неожиданно, скорее… неудобно. Антон не любит много думать, поэтому старается воспринимать все поверхностно и не глубоко — чтобы от хуйни всякой не стухнуть. Так и сейчас: еще раз взбив подушку и перевернув ее холодной стороной к щеке, он закрывает глаза, досчитывает до двадцать третьего барана и засыпает.

***

К дилемме об Арсении — хотя она отходит на второй план — добавляется еще и дилемма об экзаменах. В школе начинают ебать мозги, и Антону так и хочется вскочить и заявить, что он сам это делает прекрасно и не нужно пытаться делать эту ситуацию еще хуже. Но хер кто его слышит: каждый — боже, даже физрук! — на любом уроке упоминает экзамены! Подготовка, сдача, скорое объявление дат, варианты в интернете, нарешивание, демоверсии — все это огромной жирной мухой цеце сидит в голове и долбит по лбу кувалдой. Еще и мама заявила на днях, что Антон будет ходить к репетитору! Антон! К репетитору! Ладно, конечно, если бы он не хотел и не знал, что ему это нужно, — он бы не пошел. Но примерно с середины сентября он начинает ходить к девушке-студентке, живущей в минутах двадцати от их дома, — это удручает, потому что приходится после школы два раза в неделю приходить, сбрасывать вещи и сразу убегать на занятие, но ничего больше не остается. Дима к репетиторам не записывался — он расписал себе огромный план на полгода и, только вернувшись с моря, уже начал ему следовать. Антон, если честно, ему завидует: порой ему даже сложно открыть в интернете сайт с вариантами, чтобы тупо решить хотя бы несколько заданий. И это то, чего Антон боялся, — он еще в конце восьмого класса знал, что будет заниматься всякой хероборой вместо того, чтобы учиться! Чем старше он становится, тем сложнее не терять хватку — еще в том году в нем появилось откровенное, ярое чувство пофигизма. И это, конечно, порой помогает, а порой выставляет полнейшим дураком — так Антон получил первую двойку по физике, когда забил на домашку накануне. Дима, когда они решили на выходных выбраться погулять на набережную, ему говорит: — Вот я вчера решил два варианта по математике, и меня так бесит часть с реальной математикой! На логику! Да там задания, которые пятому классу давать можно! Антон кивает: не потому, что соглашается, а потому, что терпеть математику не может и он в принципе хочет, чтобы ее не было. — Еще решал задачку с окружностями! Ты их вообще видел? Задница. — Да-а, пиздец, — соглашается Антон снова. — Я вообще не шарю за это все. Дима лезет в рюкзак и достает оттуда блокнот. Антон наблюдает, как он туда что-то гневно пишет и рисует — оказывается, он, блять, решает что-то! — Тебе норм? — Да! Гнев, агрессия, злость. Антон Димку понимает. Сам он, сидя на краешке лавочки, глядит вдаль, особо ни о чем не думая, — сейчас он просто недоступен для этого мира. В груди постоянно сидит непонятная, неприятная тревога, и Антон, будучи человеком, который предпочитает все игнорировать, только в такие моменты перестает ее ощущать — осторожно и медленно волнение отступает. — И еще! — Дима, поставив точку после ответа, поднимает на него взгляд, и Антон издает звук «м?». — Разговаривал со старшеклассником, — Антон, нацепив на лицо самое безразличное выражение лица из всех возможных, на секунду ощущает словно всколыхнувшуюся волну внизу живота, — он сказал, что в том году одна одиннадцатиклассница себя так добила, что профильный матан завалила. Это ужас. — Добила? — Ага, — Дима убирает блокнот, поправляет рукава ветровки, — она к нему так готовилась, что к экзамену была дохляком. — А старшак откуда знает? Дима поднимает брови: — Очевидно, что они разговаривали. Точно. Антон порой забывает, что тот все-таки в школе был еще и психологом, не только чудиком, который носится по коридорам и постоянно придумывает какие-то штуки и мероприятия. — А еще он сказал, что нужно будет с девятыми классами переговорить на тему того, почему важно отдыхать! Я бы не хотел завалить экзамен из-за такого… Антон, угукнув, зарывается подбородком в воротник куртки. Чуть ежится. В голове тянется ниточкой мысль: он сейчас вообще не хочет все это обсуждать. Но Дима продолжает: — Арсений Сергеевич вообще предложил большой классный час устроить для тех, кто сдает… — Подожди, — Антон вытаскивает телефон из кармана, — мне надо маме позвонить. Эта фраза выходит резкой и, наверное, немного грубой, но Дима никак на это не реагирует — он в принципе его загоны воспринимает без сложностей и понимает, кажется, что дело не в нем, а в Антоне. Знает, что ему не нравится тема экзаменов. Но не знает о том, почему Антон злится сейчас, — сейчас, нормально выбравшись, наконец, за пределы дома впервые за месяц, последнее, о чем хочет думать Антон, — это Арсений Сергеевич с его приколюхами и идеями. Вообще — весь он. Раздражает. Маме Антон звонит, скорее, из внезапного порыва, чем по надобности — Дима исподлобья смотрит на него и, уловив кивок Антона на собственный рюкзак, хватает его с лавочки и встает. — Я просто заебался, — признается Антон, когда они уже подходят к их развилке. На город уже опускается вечер: темный и прохладный, он заставляет зябко сжимать кулаки, а колени — немного дрожать от ветра. — Только середина сентября, а уже все мозги выебли экзаменами. — Ты паришься сильно, — говорит ему Дима, и Антон бы и согласился, но не сейчас, когда он в таком… напряженном и немного взбудораженном состоянии. — А ты нет, да? — Я — нет. Я просто готовлюсь! — Дим, ты паришься больше, чем весь наш класс вместе взятый. — Антон криво улыбается и похлопывает Диму по плечу. Они уже стоят на углу. Антону до дома — минут десять ходьбы. Наверняка его уже ждет дед на кухне; мама снова на работе — она взяла дополнительную смену. Дима смеется, и Антон смотрит на него сверху вниз — он даже к этому привык уже, хотя еще в июле постоянно казалось, что он реально дылда какая-то. Сейчас — нормально. Вымахал, чего уж. Дед его встречает прямо на пороге и держит в руках тарелку с вялеными овощами — от них несет за километр, и Антон морщится. Кроме этого теплого аромата, Антон, зайдя на кухню, ныряет в мягкий, ассоциирующийся у Антона с деревней запах драников — те, кажется, только приготовленные, стоят на столе. Чупа, сидя на стуле, высунувшись из-под скатерти, уже на них с вожделением поглядывает — Антон чувствует себя им. Оказывается, весь вечер, пока Антон гулял с Димой, дед тут вовсю хозяйничал: и поесть приготовил, и Радика с котами покормил, и даже не насвинячил в зале — а это многого стоит! Антон, за столько лет привыкший к тому, что им с мамой приходится за дедом постоянно убирать тарелки, упаковки и какой-то мусор, который он тащит на себе с улицы, действительно шокирован. Вечер дома пролетает незаметно: Антон допоздна сидит за компьютером, смотрит три серии «Ходячих мертвецов», доедает все драники, моет голову и врывается к себе в комнату, сваливаясь на кровать и тут же засыпая. Утром сталкивается с головной болью — опять заснул в позе креветки — и с сообщением Димы, отправленным вчера в одиннадцать: в общем, Катя мне нравится и, блин, я не знаю, когда это началось но это задница Если есть «задница» — дело реально серьезное. Ладно. На самом деле, это не то, что Антон ожидал услышать от Димы вообще в ближайшем будущем. Он никогда не говорил о Кате толком, не упоминал ее даже в разговорах, но судя по тому, как гармонично и… наверное, внимательно они друг с другом общаются в школе — все к этому и шло. У Димы — точно. Тот вышел из сети сразу же, как написал это, и Антон на мгновение чувствует себя виноватым, что не прочитал сообщения вчера — он в последнее время очень мало сидит в сетях и с кем-либо там переписывается. Покормив Мишу отдельно на окне, налив суп в миску для остальных и схватив с полки остатки хлопьев, Антон садится за стол, механически ладонью смахивает крошки на пол, морщится, решая после убрать их, и наконец отвечает:

Че, прям серьезно? Прям серьезно-серьезно?

Антон пишет ерунду и сам это понимает — но на большее его этим утром не хватает совсем. В животе легкой волной приподнимается непонятное чувство, немного странное, вводящее Антона в ступор, но он не обращает на него внимания уже из привычки. Дима отвечает ему стикером ленивца, и Антон оставляет сообщение просто прочитанным, не зная, что еще сказать. Откладывает телефон и смотрит, как Милка пытается съесть Мишину еду: тот ест отдельно от всех на окне специальный корм и никого к себе не подпускает. На улице жарко, солнце касается макушки теплом, уже постепенно увядающим, и Антон поправляет козырек кепки — мама говорит, что ходить так в школу некрасиво и неправильно, но он же, блин, не сидит в ней на уроке. Сегодня он отыскал в шкафу черно-зеленую клетчатую рубашку, которую не носил с того года, и надел ее вместе с белой футболкой, наивно надеясь, что не получит за такой непрезентабельный вид в школе. Диму он встречает фразой: — Привет, герой-любовник! Тот хмыкает и слегка трет пальцем дужку очков. Волнуется. — Это вообще пиздец! Антон с ним согласен: реально ведь. Пиздец. — Ты прямо уверен, что нравится? — Уверен. — Красава. — Антон ухмыляется, и если бы у него была возможность надеть крутые черные очки, он бы это сделал. — И что будешь делать? — Глупый вопрос. Ничего не буду. Они как раз подходят к школе, и Антон эту тему решает сейчас не продолжать, вспоминая, насколько чувствителен Дима к подобным темам и как он не любит, когда над тем, к чему он серьезно относится, шутят. Первым уроком в расписании значится русский язык, и Антон стонет на весь коридор, когда они с Димой выходят из гардероба: с самого утра — и сразу на четвертый этаж! Он начинает ныть Диме о том, как устал, как он хочет уже домой, как его бесит школа и как его бесит пол, по которому они идут, — типичное утро. Рубашка на теле становится неудобной, хочется ее с себя стащить и надеть, блин, футболку, которую Антон взял на физкультуру — потому что он уже с восьмого класса начал таскать с собой сменную одежду. Мало ли. На предпоследнем уроке биологии, когда у них была самостоятельная, к ним в кабинет залетает Марта Олеговна, и Антону везет: он успевает списать из учебника ответы на вопросы, так у Димки подсмотреть не получится — их еще в самом начале рассадили, потому что они разговаривали. Ну виноват Антон в том, что у него не затыкался рот, полный ругательных слов и возмущений, еще с физкультуры: ему сказали, что он плохо провел разминку, и Антона это задело. За несколько минут до конца Антону в живот ударяет теплый импульс — он вздрагивает и понимает, что у него, блять, встал. Просто ни с того ни с сего. Он буквально писал на листочке о молекулярном уровне организации живого, даже не думал ни о ком, не представлял никого — и теперь он уязвим перед приподнявшейся ширинкой! В туалет он бежит сразу же, как раздается прерывающийся, плохо работающий звонок в коридоре, — бросает на стол листок и, не дожидаясь Димы, который все еще что-то строчит на первой парте, тащится в туалет. Он не собирается, боже, прямо тут раздеваться и избавляться от проблемы, но на секунду все же позволяет себе дотронуться ладонью до штанов, а потом умыться холодной водой — смыть с себя неловкость, липкость и пот, мелкими каплями стекающий по виску. Челка влажная. Антон приглаживает ее ладонями, смотрит на себя в отражение телефона. Вздыхает. Думает: легче. Открывает дверь и выходит в коридор, чуть не сбивая с ног Арсения Сергеевича, проходившего мимо. Антон тут же смотрит на чужое лицо, чуть сморщенное от резкого соприкосновения с ребром двери, и, прикрыв створку, слегка кривится. Говорит: — Простите! Я не хотел! Интересно, если Антон на досуге посчитает, сколько раз за эти два года он просил у него прощения, хватит ли ему одного листка, м? Потому сейчас это уже даже не смешно — Антон раздражен тем, что постоянно врезается в старшеклассника и скоро вообще его покалечит такими темпами. И злится. Злится на то, что тот не смотрит, блин, тоже куда идет! Арсений Сергеевич легонько трет ладонью щеку и, улыбнувшись краешком рта, даже толком на него не смотрит. Вертит между пальцами звенящую связку ключей. — Так дверь слетит с места, осторожнее, — отвечает он, игнорируя антоновское извинение. Обиделся что ли?.. Антон уже открывает рот, чтобы так и спросить (да: спросить у школьного психолога, не обиделся ли он на девятиклассника за то, что тот случайно чуть не разбил ему лицо дверью, да), но, почувствовав себя мусорным ведром, на которое наступили, захлопывает его — у него все еще приподнят в штанах член, рядом с ним только что был Арсений Сергеевич, уже открывающий кабинет, а в голове — пустота. Обычная, ничем не заполняющаяся. Даже привычного состояния самопожирания нет. Закрыв нормально дверь в туалет, Антон поправляет рюкзак и идет на четвертый этаж — у них последний урок математики, на котором надо постараться не заснуть. На пороге в кабинет он чуть ли не зависает от искреннего удивления — на его месте, повернувшись к Диме, сидит Катя, и они вдвоем что-то смотрят у нее в телефоне. Антон подходит к первой парте и намеренно шумно ставит рюкзак на парту. Дима поднимает на него взгляд, полный мольбы: так и просит его, мол, дай она тут посидит. Катя, увидев Антона, ойкает и, поправив юбку, уже хочет подняться, но Антон машет рукой и выходит в коридор — ладно уж, постоит тут. Макар и Журавль сегодня дежурили в столовке и свалили с уроков раньше — Антон им завидует, сам он там дежурить не любит, но иметь возможность уйти бы хотел. Сев на лавку в коридоре, он прислоняется к стене затылком и пустыми глазами уставляется в стену перед ним. В коридоре пусто, слышны только голоса его класса из кабинета математики, учителя не ходят, никто не орет и не гоняется — обычно на четвертом этаже всегда так к концу дня. В горле встает неприятный ком, полный злости, стирающего остатки терпения отчаяния и бессилия. Он вспоминает, как Дима с утра говорил ему, что вчера дрочил на ту, кто ему нравится, а уже сегодня спокойно с ней сидит и разговаривает — без спешки, с шутками и, возможно, на том языке, который понятен лишь им двоим. И это без преувеличений: они вдвоем всегда болтают о чем-то, что никому из их компании не понятно до конца. Антон, конечно, судит по себе, но не это важно. На четвертый этаж поднимается Ира, держащая в руках какой-то пакет — видимо, со сменкой — и рюкзак с мотыляющейся на замке пучеглазой игрушкой. Смотря на нее, Антон не упускает ее быстрый, какой-то дерганый взгляд и уже думает что-то сказать, но снова молчит — между зубов невидимая пластина, мешающая говорить и соединять слова во что-то связное. Он снова начинает кусать ногти и заусенцы, не сразу понимая, что из разодранной кожи уже течет капля крови. Присасывается к ней губами и крутит-вертит в голове мысль о том, что Дима сейчас там с Катей. А он — тут, в коридоре, с пальцем во рту и четким железным привкусом на языке, по-страдальчески одинокий и внезапно потерянный. На третьей минуте пребывания в пустом коридоре Антон понимает, что беспокоит его с утра, — банальная зависть. Зависть, что Диме нравится Катя и что он сейчас с ней, а он ночами разрешает внутреннему «я» представлять себя с мужиком, а днем этого страшится и делает вид, что ничего странного с ним не происходит. Даже сейчас. Сидит с отсутствующим выражением на лице и выглядит как обычно. Антон зацепляется за эту мысль: он буквально представляет себя с мужиком. С Арсением Сергеевичем. Не с женщиной. У него есть член. И он их школьный психолог. Летом, когда он прокручивал юлой в голове тот сон, который приснился ему весной, он как-то даже не задумывался о том, что, ну, это взрослый мужик, который наверняка уже трахался, встречался с кем-то и — бля?.. — целовался, а он, дурак, сука, какого-то хуя возомнил о себе и мысленно даже перестал называть его по имени-отчеству. Что вообще заставляет его это делать? Еще с лета Антон убеждает себя в том, что это гормоны и просто, блять, совпадение, но разве это нормально? В какой момент он вообще посмотрел на Арсения Сергеевича и вдруг воспринял его как кого-то, кто может трогать его?.. Кто может… Антон медленно выдыхает и встает с места, вытирая влажную ладонь об штаны. У него кружится голова, и он замедляется, когда идет ближе к кабинету. …целовать его? Блять?.. Он адекватный вообще? Да, то есть… да, Арсений Сергеевич реально классный, что уж говорить. Он объективно красивый — Антон впервые себе в этом признается, — он отзывчивый и, эм, добрый?.. Антон может остановиться на этих мыслях и охарактеризовать их как «причины, почему я могу представлять старшеклассника ночью, когда дрочу», но как сюда относится «добрый»? Откуда это вообще в его голове? Эти мысли не отпускают его даже тогда, когда он садится за стол. Хочется побить себя кулаком по лбу, но рядом Дима, девчонки и остальные одноклассники, скоро зайдет учитель — не хочется создавать впечатление окончательно чокнувшегося пацана. Антон боится себе признаться в том, что он испуган мелкой мыслью, шевелящейся где-то на задворках, незаметной и крохотной, твердящей ему, что он стал геем. А если все его страхи, переживания, хоть и спрятанные в нем, о том, что он никого не полюбит и никто не полюбит его в ответ, появившиеся неясно на какой почве, но порой всплывающие одной вспышкой в голове, вылились в это? И он за каким-то пугалом зацепился за Арсения? Арсения Сергеевича, тут же исправляет он себя. Дима касается рукой его плеча и, когда Антон поднимает голову со сложенных крестом на парте локтей, чуть дергает подбородком в сторону доски — там уже стоит их учитель и ждет, пока все поднимутся, чтобы поздороваться. Ладно. Антон вздыхает. Прикрывает глаза. Слышит: — Достаем двойные листочки. И хочет только одного: чтобы хотя бы что-то в его жизни стало чуточку понятнее. Легче. Спокойнее, блять. Потому что от такого кавардака, хаоса и полнейшего пиздеца в голове откровенно страшно. Потому что с этим делать — Антон не знает. Потому что его игнорирование этого внутри ни к чему не приводит. Он все еще на месте. И Арсений тоже там.