Дать задний ход

— Расскажи о себе. Арсений сдерживает неприличный, неудобный для ситуации порыв закатить глаза. Он выдавливает из себя мягкую, немного съезжающую улыбку и комкает в пальцах тонкую салфетку — та уже стирается между подушечек, но он ее упрямо не убирает. Девушка напротив него поправляет рукава пушистого бежевого свитера. Косится на него, немного зажатая, явно чувствующая себя не так комфортно, как бы ей хотелось, и Арсений запросто считывает эти эмоции на ее лице — они тенями падают на ее щеки, слегка красноватые, возможно, от вина, и касаются глаз — те блестят — и губ, растянутых в улыбке. Даже сейчас, когда они уже минут двадцать не могут перейти блок, обычно появляющийся при знакомстве, Арсений не хочет говорить себе, что жалеет о том, что выбрался из собственной норы, в которой только и делает, что «дрожит», как рыбеха из одной сказки, и ест, и спит, как обычный кот. Он правда не жалеет: за последний год на свидания он выбирался пару раз, но обычно все заканчивалось не очень приятным образом — что-то либо обрывалось, либо срывалось, либо разрывалось. Эти короткие встречи, в первую очередь устраивающиеся ради удовольствия и отдыха, не производят на Арсения будоражащего эффекта, хотя он искренне хочет знакомиться с людьми — ему кажется это довольно интересным опытом как с обычной человеческой стороны, так и с психологической: смотреть, узнавать, общаться — все это Арсения привлекает. Раньше, в классе одиннадцатом или десятом, он повесил на себя точный и ограничивающий его во всем ярлык — признавшись себе, что ему по-настоящему нравился пару лет назад один старшеклассник, Арсений не позволял себе думать, что его могут привлекать и девушки, хотя все признаки были налицо и чуточку ниже. Но от него, ярлыка, пришлось избавиться — и помог ему в этом Лева, сказавший, что он себя «пиздец как загоняет в рамки» и не может просто кайфовать от жизни. Это стрельнуло в Арсения внезапной невидимой пулей, но подействовала она на него не сразу — еще пару месяцев после расставания он учил себя адекватно относиться ко всем людям или вещам, которые могут ему понравиться, адекватно, безоценочно, без запретов и внутренних сопротивлений к чему-то новому. Да, он все еще не сильно хочет, кажется, вступать в долгосрочные отношения, не собирается, но порой выбраться из дома и посидеть вот так — в обычном кафе где-то в городе, рядом с окном, за которым идет октябрьский дождь, разносящий стучащие звуки по крышам и тротуарам, — ему нужно. — О себе? — повторяет он, искренне надеясь, что ему зададут вопрос конкретнее. — Да. — Девушка улыбается и тянется рукой к телефону, лежащему перед ней на столе, — она не берет его, но зацепляется пальцами, все еще глядя на Арсения. — Ты довольно интересный человек. По крайней мере мне так показалось! — Интересный — это громко сказано.... — смущенно улыбается Арсений. — Я… работаю в школе, это много обо мне говорит? — Тебе столько лет, а ты уже учитель? Или кто? Девушка с любопытством, которое зажигается в ее глазах буквально за секунду, стоит Арсению упомянуть работу, наклоняется к нему — отпускает телефон — и ставит локти на край столика. Правильнее, по тем написанным кем-то канонам первых свиданий, стандартам, отбивающим желание вести себя так, как хочется самому… правильнее бы дернуться корпусом вперед, показать телом, что тянет к человеку, но Арсений остается на месте, прижимаясь затылком к спинке стула и все еще светло, отзывчиво улыбаясь. Он правда хочет быть искренним, но если эта искренность заставляет его подняться и выйти из кафе, то он лучше пока побудет в этом положении — с кончиками пальцев на краю стола, с чуть склоненной к плечу головой и намеком на улыбку на лице. — Ох, нет, я не учитель, — говорит он наконец, — я работаю школьным психологом. Хотя... на самом деле я занимаюсь всем чем угодно, но не... главной своей обязанностью. Это правда: с того момента, как его два года назад назначили ответственным за организацию внеклассных мероприятий, все круто перевернулось — если раньше он действительно мог разговаривать с детьми на важные и необходимые темы, когда требовалось, то сейчас это удается сделать крайне редко. В начале сентября ему предложили взять классное руководство одного из пятых классов; он отказался, потому что, во-первых, понимал, что не потянет это пока ни морально, ни физически, а во-вторых, потому, что он не хотел забывать о том, для чего он сюда устраивался, хотя… Хотя начальству до этого дела как такового нет. — Это печально, — понимающе кивает девушка. Помолчав мгновение, она продолжает: — А если бы предложили работать в другом месте психологом уже на полную ставку, пошел бы? — Пока нет, — смеется Арсений, чувствуя себя как на каком-то интервью, — мне нужно больше опыта, чтобы быть чьим-то личным… терапевтом. Это… ресурсозатратно. Я пока не готов. — Какое слово навороченное. Ресурсозатратно. Арсений, пожевав нижнюю губу, сразу же говорит: — А ты? Чем увлекаешься? Девушка отвечает ему, что работает на радио, но не ведет эфиры, а скорее отвечает за новостной блок и редактуру материала — это звучит круто, но Арсений, вдруг почувствовав странный и неожиданный ком в груди, слегка «выезжает» из их диалога. И тут же испытывает злость, потому что даже тогда, когда перед ним — интересный, кажется, и отзывчивый, несмотря на внешнюю зажатость, человек, он снова отстраняется. И это, конечно, ощущается. Поэтому девушка, до этого подвинувшаяся к нему, уже сидит так же, как и он, — полностью облокотившись на стул, отстранившись от стола. К тому моменту, когда их встреча подходит к концу, на улице вечереет, небо заливается черной краской. Дождь все еще создает новые лужи на тротуарах и дорогах. — Давай сразу: ты бы хотел встретиться еще раз? — спрашивают его довольно уверенно: не единой запинки или паузы. Арсений, словно ожидавший подобное, тоже не подвисает, потому что этот вопрос правильный, поэтому, приподняв уголок губ и стрельнув глазами в девушку, отвечает: — Нет… вряд ли. — Отлично. Девушка не выглядит обиженной, расстроенной или чем-то подавленной — она улыбается ему, расправляет плечи, когда надевает пальто, и выглядит гораздо более… открытой, более расслабленной, чем была во время свидания. Арсений, поправив очки, лезет в рюкзак, чтобы оплатить заказ, думая, нужно ли будет искать деньги и на чужой, но тут же видит три купюры в сто рублей перед собой. Девушка просит: — Мне надо идти. Отдашь, хорошо? Это как раз без сдачи. — О, да, — облегченно говорит Арсений, — хорошо. Он уже решает сказать что-то, поблагодарить ее за этот вечер, но девушка наклоняется к нему и, взглянув на мгновение в глаза, зацепляется губами за щеку, даже не целуя — лишь мимолетно прижимаясь без единого романтического намека. — Спасибо, мне было хорошо, — произносит она с улыбкой, и Арсений непроизвольно улыбается ей в ответ. — Но я бы тоже не хотела продолжать. Тебе с этим… нормально? — слегка неуверенно добавляет она. — Да... Конечно. — Арсений встает из-за стола, и рядом тут же появляется паренек-официант, которому они сразу отдают деньги. — И тебе... спасибо. Я давно никуда не выбирался, и, думаю, это заметно... Девушка негромко смеется и, вытащив из кармана пальто наушники, слегка путающиеся между ее пальцев, поправляет светлые волосы, мягко касающиеся плеч. Она накидывает на плечо сумку и отвечает, уже, видно, собираясь уходить: — Не то чтобы заметно. Все отлично, — говорит, — тем более, наверняка за тобой гоняются девчонки маленькие в школе, так что… — О, нет, не продолжай. Ему подмигивают, и уже через мгновение Арсений слышит колокольчик, прозвеневший над только что закрывшейся дверью кафе. В окне он видит, как эта девушка, только-только попавшая под мягко-желтый свет лампы в помещении, уже сливается с темной улицей — она вставляет наушники, опускает голову, чуть пряча лицо от дождя, и исчезает из поля зрения Арсения. Он, все еще стоя у стола и понимая, что они уже вряд ли увидятся в будущем, начинает, наконец, собираться — хватает со спинки стула пальто, берет сумку, в которой толком ничего и нет, кроме ключей и денег на проезд, и тоже выходит на улицу, где его тут же обдает пронизывающим ветром, холодом проникающим внутрь и мурашками касающимся кожи. До дома он шагает пешком — на автобус сегодня тратиться уже не хочется, и даже плохая погода не пугает. Кроссовки, которые даже сейчас, в это время года, не хочется менять на ботинки, чуть намокают по краям, и к подъезду Арсений подходит уже хлюпая водой в обуви. Несмотря на то, что с этой девушкой он уже, вероятно, не свяжется в будущем, в голове вьется легкая пустота. Нет ни единой тяжелой, долгой мысли, которая могла бы захватить его мозг, — есть только мягкая сонливость. И даже нет желания снова просидеть целый вечер в комнате, как было последнюю неделю: Марина пару раз звала его смотреть какой-нибудь фильм в зал, но он отказывался, правда, не ясно почему. Чувствовал он себя нормально, усталость цепляла обычная, какая появляется вечером после рабочего дня, — объективных причин на то, чтобы не общаться с кем-то, не было. Возможно, он так готовил себя к свиданию: за осень он уже ходил на два, и эти недели молчания и отсутствие глубоких разговоров с кем-либо помогают ему настроиться. Наверное. Не факт, но… наверное. Арсений понимает еще одну вещь: когда он все-таки решается пойти с кем-то куда-то, он подсознательно уже рисует картинку, в которой после знакомства, первого свидания он ни с кем ничего не продолжит — причем сделает это не то чтобы намеренно, скорее неконтролируемо. Ему хочется знакомиться с кем-нибудь, но лишь… на один вечер, без пересечения границ, очерченных им еще несколько лет назад. Исключением сейчас является разве что Марина — но с ней он живет, поэтому не может представить себя отстраненным от нее совсем. Кажется, даже она ему сразу заявила, как только въехала в эту квартиру два года назад, что не ищет общения, «уютненьких» вечеров и близкого контакта — и Арсения, который жил в одиночестве всего лишь месяц, это устроило: тогда она была для него чужим, внезапным человеком, который просто существует с ним в одном пространстве. После того, как они вместе отпраздновали новый год, общение стало более легким и непринужденным: по крайней мере, Марина могла вкратце поделиться тем, как у нее дела, а Арсений — поваляться у нее на плече, с взглядом, упершимся куда-то в пол. Он никогда не думал о ней, как о потенциальной девушке… это казалось странным с самого знакомства. Сначала Арсений только-только расстался с Левой, сидел в мрачной каморке сердца, потом сразу осознал, что Марина — соседка, которая не может ему понравиться. Это убеждение разума срослось с внутренними порывами познакомиться с кем-то, поэтому проблем не возникало. Их даже сейчас нет: он все еще воспринимает ее как подругу. Не хватало еще тут… сломать все. — Дашь мне наличкой семьсот пятьдесят один рубль за свет, я уже оплатила онлайн, — слышит Арсений, стоит ему только хлопнуть дверью и сбросить с плеча небольшую сумку. Чаще всего он ходит с рюкзаком, но сегодня решил все-таки соответствовать ситуации — свидание, как-никак. Марина, чуть помолчав, продолжает, находясь где-то в глубине квартиры, видимо, в зале: — У тебя есть? Или как? Арсений, опешив от неожиданности, начинает вспоминать, есть ли у него деньги в пальто — хлопает ладонями по ткани, сует в карманы руки, понимает: ни черта не осталось. Он снимает верхнюю одежду, чуть ежится от привычной квартирной прохлады и сразу идет к Марине — хочется хотя бы показаться, а то она говорит с такой уверенностью, что это он, даже не думая, что это может быть кто-то другой. А он ни слова не произнес… вдруг это какой-то жулик! — Блин, нет ее, — заявляет он, хватаясь за снова разбросанные на полу подушки — Марина снова подкладывала их себе под задницу, пока делала какие-то странные упражнения, — и мимолетно оглядывая комнату и картинки на телевизоре, где снова мелькают кадры какого-то русского сериала. — Я тебе отдам через пару дней. — Конкретнее. Арсений вздыхает. Немного улыбается. — В понедельник. — Ловлю тебя на слове, бюджетный мачо. С театрально-серьезным лицом она берет в руки телефон и что-то там печатает — упрямо делает вид, что цитирует его слова в заметки, блин. Арсений зевает и вновь смотрит на нее, хмурую, сосредоточенную. Чуть сжимает пальцы в замок, подходит ближе к дивану, но не садится — поскорее хочется лечь спать. — Кстати, — спустя мгновение тишины вновь раздается немного усталый голос Марины, — как свиданка? — А ты удивишься, если я скажу, что мы... больше с ней не увидимся? — Пиздец. Серьезно? Эти интонации действуют на Арсения отрезвляюще, и он все-таки садится на каретку дивана. Трет пальцем пятно на джинсах — и когда заляпать все успел?.. — Так точно. — Не понравилась? Он уже хочет согласиться, но зависает на пару секунд — ему что, правда та девушка не понравилась? В какой момент он решил, что ему не хочется с ней находиться? Это, блин, так… плохо. Порой Арсению хочется вытащить из себя внутреннее «я», столкнуться с ним лицом к лицу и выпалить: ты прикалываешься или серьезно уже в который раз сбегаешь, дурачок? Марина сама считывает этот вопрос на его лице. Чуть поджав губы, кивает и говорит, не смотря ему в глаза и почесывая при этом локоть: — Ты можешь сколько угодно, дружок, загоняться, но никаких любовей всей жизни у тебя не будет, пока ты, ну, не решишься нормально, ага. — Я понимаю... Марина спокойно говорит: — Ты так думаешь? Все ее слова в голове Арсения дробятся на части — он смотрит, как они серой крошкой касаются его мыслей, чуть притираются к ним, но те снова их отталкивают. — Я вот смотрю: ты идешь на свидание, такой весь уверенный в себе мужик, а возвращаешься с таким видом, как будто обоссался прям там или денег не хватило. В твоем случае это одно и то же, без обид. Молчание затягивается. Арсений едва-едва щурится, думая, что бы ответить, но правда в глаза не колет — она сразу впивается острием ножа ему в спину, вкручивает глубоко клинок. — Я в курсе, что... все так. — Тебе вообще это нужно? — Ты про отношения? Взгляд Марины выражает четкое, твердое «да». Поверх языка стопочкой складываются слова, какие-то мысли, практически никогда не покидающие его голову, но вслух ничего путного и нормального сказать... не получается. Арсений правда не знает, зачем... они вообще продолжают говорить об этом, но все же отвечает: — Я хотел бы. Мне это интересно... со всех сторон. Ждем, когда носорог поднимется на гору и попробует там засвистеть. Интересно, получится ли у него… — Что ты за человек вообще… — Марина вздыхает и отворачивается к телевизору с таким видом, будто больше не хочет продолжать с ним разговор, но тут же произносит: — Ты был вообще в отношениях? Сорри, если не мое дело. Арсений бы хотел, может, это обсудить, но не в таких обстоятельствах, не тут и не сейчас. Поэтому он, чуть улыбаясь, выдает короткое: — Все хорошо. И… да, я был. — Давно? — Года два как расстались. Марина опускает взгляд, смотрит куда-то вниз, на комод, стоящий под телевизором, мнет пальцы, еле слышно щелкая костяшками. — А ты любишь ее еще? У нее так уверенно срывается это режущее слух «ее», что Арсений едва себя сдерживает от нервного смешка. Чудесно, докатился — но выкручиваться надо. Ответ на вопрос срывается с языка так же быстро, как в голове появляется мимолетная картинка двухлетней давности — коридор, темнота, разъедающее, бьющее чувство внутри от осознания, что… все, конец, вообще не единого шанса назад. — Не думаю. — Ты не уверен, что ли? И Арсений повторяет, чуть громче, даже больше для себя, то ли убеждая, то ли… понимая, наконец, что: — Не люблю. Есть что-то, но… это, скорее, остаточное. Я бы даже сказал, побочное. — Оу... — Арсений слышит хмыканье, но не придает ему особого значения — он не всегда может понимать, что имеет в виду Марина, и копаться не желает. — Хрен знает, короче. Тебе бы самому к психологу походить, психолог недоделанный. — Ты так говоришь, как будто психологи могут свои проблемы сами решать. — А разве нет? Арсений мотает головой — тогда бы у него в принципе не было особых проблем и дурацких загонов, которые он называет «загонами» разве что только... втихаря. — Вообще нет. — Ну окей. Арсений встает с дивана, чтобы закрыть занавески, и на мгновение останавливается у окна, глядя куда-то вниз, на темный двор с едва мелькающими во мраке силуэтами и роняющими на них тени фонарями. В глазах рябит, и он снова зевает. Вдруг вспоминает Сережу и их последнюю встречу, на которой тот рассказал ему о классной задумке. — Представляешь, — он чуть хихикает, — Сережа мутит свой бизнес теперь. — Вау, — Марина удивленно смотрит на него, чуть убавляя звук на телевизоре, — это точно что-то законное? — Точно. Он магазин открывает. «Лаваш». — И что в нем будет? — Лаваши. — Пиздец, вот это бизнес. Арсений громко смеется, сам от себя такого не ожидая, и даже закрывает ладонями лицо — он сам отреагировал почти так же, когда Сережа заявил, что уже нашел место для аренды и собирается в скором времени там все обустраивать с какими-то ребятами. — Может, тебе, как бедному психологу, будет их бесплатно давать. Он, параллельно — и совершенно внезапно — вспоминая о том, что в понедельник ему надо будет провести классный час у девятых классов, тянет на лицо ироничную улыбку: если бы. Как бы счастливо тогда он зажил.

***

У Антона дергается нога, и он открывает глаза, устремляя пустой, немного размытый от смазанного ощущения внутри взгляд на стену. Слышит чиркающий шорох — и изо рта невольно вырывается выдох, полный удивления и… тихого испуга. Он уставляется на лицо Арсения, сидящего за его столом и глядящего на него из-под темной распушенной челки. Чуть сгорбленного и сливающимся с мраком. Приподнявшись с кровати, Антон не позволяет себе опустить обе ноги на пол и так и зависает, спрятав стопы под одеялом, жаром согревающим кожу. Он не успевает даже ни о чем подумать, как ему в лицо прилетает слово, на половине пути съеденное тишиной: — Проснулся? Блять?.. Отвечать на этот ненужный и немного детский, сказанный лишь для того, чтобы заполнить давящую тишину, вопрос Антон не собирается. Он вообще ничего не собирается делать — все тело внезапно становится тяжелым, ватным, сжатым в комок. Он переводит растерянный взгляд на окно, будто если сейчас отвлечется и обратит внимание на что-то другое, то Арсений исчезнет. То его не будет в этой комнате, в которой тот выглядит так нелепо и так неправильно, что Антону хочется одного — все-таки подняться, оторвав себя прикованным камнем от кровати, и выбежать в коридор. Но он сидит. Напряженно вглядывается в окно. Трогает теплыми ладонями голые плечи. Тянет на себя одеяло. — Что за пиздец? — спрашивает он в пустоту, как будто человек, находящийся с ним в комнате и сейчас рассматривающий его стол, словно там есть что-то интересное, помимо тетрадок и учебников, может ему что-то сказать в ответ на это. Неловкость шершавыми пальцами на мгновение касается Антона — и он тут же жмет ладони к лицу, зажмуриваясь. Просто пиздец, пиздец, пиздец. Антон касается языком неба. Прикусывает язык. Он не понимает, что делают его руки, куда смотрят его глаза, что происходит вокруг него, и больше ничего не чувствует — в ушах звон, смешанный со свистом. — Почему ты не уходишь? — спрашивает Антон словно не своим голосом, не из собственного желания, ощущая, как внутри все застывает: Арсений поднимает на него взгляд и, чуть улыбнувшись, как будто скрывая какую-то другую, менее приятную эмоцию, отвечает: — А ты? Нет, это реально пиздец. Антон все-таки стаскивает с себя одеяло, чуть ворочается, пытаясь вернуть онемевшему телу подвижность, и хмурится: он не понимает, что происходит, и не уверен, что хочет понимать. Арсений, кажущийся таким близким и привычным, заставляет Антона нервничать: он чуть передергивает плечами, прикусывает подушечку пальца и все-таки встает с кровати, чтобы… что? Задворками разума проносится мысль, что дотронуться — единственно правильный ответ. Антон вообще не знает, что нужно говорить и нужно ли вообще. Одна ебаная секунда, в которой он зачем-то тянется к чужому лицу, приподнятому и явно ожидающему, растягивается на манер плавленого сыра — и чуть ли не шлепает Антона по лицу. Кончики пальцев немного покалывает от соприкосновения с теплой щекой. …будильник ударяет прямо по ушам, и он распахивает глаза. Низ живота застилает острое напряжение. Антон трет шею, щупает ее, словно проверяя, живой он или нет, теплая кожа или холодная, а затем встает с кровати — когда снится подобное, нужно сразу подскакивать, а то в таких дебрях можно в голове погрязнуть. Внизу уже слышатся крики деда: он то ли орет на телевизор, то ли снова спорит с котами. Мамы не слышно, и это, конечно, Антона не удивляет — осенью перед традиционным двухнедельным отпуском в ноябре она старается брать как можно больше смен, и Антону от этого и грустно, и никак одновременно. Хотя раньше он больше переживал и ему казалось, что мама делает это, просто чтобы не быть дома. Сейчас Антон считает иначе: она делает это, потому что нужно. В противовес хмурому и растерянному настроению на улице светит солнце, уже в семь утра лоснящееся по поверхностям комнаты через окно с незакрытыми занавесками. Хочется их задвинуть, но, плюнув на это дело, Антон хватает со стула одежду — пойдет в том же самом, в чем шел и вчера, — и прямо в домашних штанах бежит вниз. Они договорились с Димой встретиться на углу и пошуровать в школу на час раньше: нужно сходить в «Семейный» за глазированными сырками и успеть написать шпаргалки вместе перед пробником — на последних трех уроках их распихают по кабинетам и снабдят кучей заданий по математике. Антон, конечно, этому нихуя не рад: он к репетитору ходит всего ничего, недели две, и в его голове все еще не так много информации, чтобы не выглядеть настоящим тупиком. — Все утро орет! — говорит дед, стоит Антону спуститься на кухню. Миша, о котором, видимо, речь и идет, уставляется большущими желтыми глазами на Антона и открывает рот — чтобы громко закричать на все помещение; удивительно, что стены не сотрясаются. — Забери его отсюда! Антон, по пути натянувший на себя черную кофту, которую носит третий день подряд, только хмыкает: — Он есть хочет. Дед, стоящий у плиты и следящий за чем-то в кастрюле на огне — Антон не разглядел, — машет рукой, мол, сам разбирайся. Вздохнув, Антон достает из ящика корм и насыпает его уже обтирающемуся об его ноги и мурчащему Мише — дед очень редко догадывается, что кошачья назойливость появляется в первую очередь из-за голода, поэтому только часто бесится. Время спешит подобно Антону, желающему быстрее разобраться с домашним заданием и завалиться на кровать: только-только Антон впихивал в себя бутерброд с докторской колбасой, переодевал штаны, чистил зубы и морщился, глядя на собственное лицо, усыпанное прыщами-точками на щеках, а уже нужно валить из дома. Господи, он так заебался. Когда он в коридоре уже пытается завязать шнурки, сидя на корточках, к нему подходит дед и кидает ему на плечи какую-то тяжелую верхнюю одежду — поднявшись и взяв это нечто в руки, Антон понимает, что это, блять, что-то, похожее на старинный кафтан. — Зачем? — На улице холодно, а ты какую-то херню тонкую носишь. На мгновение Антон смотрит на желтую ветровку, висящую на крючке, и срывается на смешок. Дед в своем репертуаре — удивительно, что не дал ему фуфайку, в которой ходит зимой по двору или в деревне. — Я не буду это носить. — Антончик, так можно себе все причиндалы простудить. А это… ты только посмотри, какое длинное. Антон в очередной раз за утро вздыхает — он не знает, как заставить деда отстать, а потому ощущает некую скованность и, сука, раздражение. Ну что им всем от него вечно надо? Бросив «кафтан» на полку, где обычно стоят всякие крема и щетки для обуви, Антон резким движением хватает собственную ветровку и быстро натягивает ее, после этого тут же цепляя пальцами рюкзак. В горле свербит от пристального дедовского внимания и его предложений — Антон понимает, что дед это делает не со зла, но… как же все бесит. И вылизывающаяся Милка, и бубнящий себе что-то дед, и орущий в зале телевизор, и стук капель за окном — неожиданно вместо белого солнца на небе собрались серые тучи и пошел косой дождь. Антон в последнее время замечает за собой постоянное желание что-нибудь треснуть или просто покричать — это состояние преследует его не только в школе, когда он видит щебечущих и болтающих одноклассников, но и дома, даже когда он остается с собой наедине и занимается тем, чем занимается всегда: смотрит видео, фильмы, играет в компьютер или валяется на полу, будучи любителем пустым взглядом глядеть в потолок. Диме он об этом не рассказывает, но тот сам это явно замечает: в последнее время они стали общаться меньше, так как Дима начал больше тусоваться с Катей — они теперь даже на английском вместе сидят! И неважно, что Антон вообще в другой группе. Причина их меньшего взаимодействия кроется не только в Диме: Антон сам в последнее время ведет себя как дурачок — хочет только лежать на кровати и ни с кем вообще не разговаривать. У него такое бывало уже, например весной в восьмом классе, когда они только-только вернулись из «мира Чехова» и у Антона внезапно появилось желание запереться в комнате и провести остаток своих дней именно там. — Знаешь, что я решил? — спрашивает Дима, когда они выходят из магазина. Антон разворачивает сырок и мыкает. — Что не буду протаскивать телефон на пробник. — Э! Почему? А я? — А ты сам без меня телефон взять не можешь? — Ну, блять, почему ты такой занудливый! — А ты что, лучше? — Э! Многоходовочка! Антон чуть поскальзывается в луже, кажется, даже начинает ехать вперед, но Дима вовремя хватает его за плечи, цепляя пальцами и ставя на место. — Лучше под ноги себе смотри, а то так не только грохнешься, но и в говно куда-нибудь вляпаешься. Что хуже — решать тебе. — Вляпываться я люблю. — Фу. Антон ржет, чуть приподнимая плечи. Лезет пальцами в мокрую от капель дождя челку и смотрит вниз — на слегка намокшие кроссовки и испачкавшиеся края черных джинсов. Он старается оставаться здесь, на этой грязной мокрой улице, но в голову закрадывается мягкая, почти не тревожащая мысль о том сне. Он не помнит уже, где он находился, что там говорилось и что вообще происходило — все выветрилось словно благодаря вентилятору или мощным турбинам, — но неприятное ощущение, оседающее куда-то на дно, но в то же время холодящее горло, все еще в нем. — Мне сон хуевый приснился, — приглушенным голосом все-таки решает он сказать Диме. Сейчас этого хочется больше всего — будто это хотя бы как-то облегчит неприятное чувство, словно все его коты разом решили насрать, наблевать и нассать в его комнате, смотря ему в глаза. Дима кидает на него взгляд и спрашивает: — Кошмар какой-то? Я вчера очухался посреди ночи, когда мне приснились пилы и ножи, будто кто-то хочет зарезать меня, но я убежал… куда-то в поле, там еще колосья высокие были. В соннике об этом толком ничего не сказано. Антон смеется: сам он, несмотря на нередкие порывы обратиться к суевериям и толкованиям всего загадочного и несознательного, лезть в это боится — вдруг там что-то плохое, лучше пусть он не знает об этом. Тем более он реально нихуя не помнит уже. — Пиздец, я не хочу даже думать об этом, — хмыкает он, бросая взгляд на блестящие желтым цветом окна школы — они почти подошли к воротам. — Мне… м-м, приснилось вообще что-то непонятное. До сих пор хуево. — Смерть чья-то? Мимо Антона и Димы вдруг проносится орава девчонок — Ира, Катя, Оксана и Дарина пробегают мимо них, кутаясь в пальто и куртки и кидая им короткие приветствия. Катя, Антон замечает, замедляется и машет Диме — ну точно не Антону же она улыбнулась, блин, — и догоняет остальных. Антону становится неуютно: наверное, ему все же комфортнее проводить время только с пацанами, не вспоминая о ком-то еще. Да и Макар предлагает сгонять к нему на дачу на выходных: неважно, что придется ехать на электричке три часа, а потом петлять по пыльным дорогам — в прошлом году их компашку отец Макара возил и они чуть не застряли, но Антон, кажется, теперь никогда не забудет те лесистые лабиринты и вздыбленный песок на «тропинках». — Не-а. Но хуевый явно. Говорит Антон намеренно тише: они уже заходят в школу, и тут не только куча галдящих родителей, провожающих детей в началку, но и учителя на стреме — Антон даже замечает директора и радуется, что не надел сегодня толстовку, а то был бы пиздец, как на прошлой неделе, когда его отругали прямо при всех. Дима, естественно одетый по форме, тогда стоял поодаль и лишь бросал на него сочувствующие взгляды. — Бля, — Дима вытаскивает из рюкзака пакет со сменной обувью и садится на лавочку, — у меня тоже такое бывает. — Угу. Антон снимает с себя ветровку, встряхивает ее, будто собирается вешать не на крючок в гардеробе, а на улицу сушиться. Рядом слышатся чьи-то голоса, Антон даже улавливает Ирин и Катин, но каждый смешивается и становится похожим на помехи, на шум, от которого хочется закрыть уши ладонями, — в последнее время всего действительно слишком много. В коридор из гардероба Антон выходит раньше Димы, потому что тот начал разговаривать с кем-то из старшеклассников по поводу школьной газеты, а Антону вообще не до этого: ему бы иногда на четвертый этаж подняться и не покалечиться... Затормозив у окна, он скользит задумчивым взглядом по каждому, отбивает «пятюню» Дарине, обнимает Оксану, которые прошли мимо уже без Иры и Кати. Топчется на месте и, чуть повернув голову, натыкается на стоящих недалеко от теннисного стола около столовой Макара и Журавля. — Братан! Это пиздец! — говорит, вздыхая, Макар, только-только пожав руку подошедшему Антону, тут же взглядом спрашивающим, в чем дело. — Они нам завтра пробник по русскому захерачили! Журавль кивает, перекидывая из одной руки во вторую теннисный мячик, слегка порванный и уже покоцанный. Антон, впервые о пробнике услышавший, выдает: — Какого хуя? Откуда знаете? Ему указывают пальцем куда-то в другую сторону коридора — там стоит их классная руководительница, которая увлечена беседой с Арсением Сергеевичем и Мартой Олеговной. — Не дай леший кто-нибудь из них будет сидеть с нами, — негромко произносит Журавль. Антон кидает на него взгляд, немного удивленный и даже слегка возмущенный: — Да лучше они, чем, блять, физрук! — Ну тут, конечно, по фактам, — кивает Макар и пару раз прикладывается затылком к стене. Антон высматривает выходящего из гардероба Диму, в растерянности оглядывающегося по сторонам, и зовет его. До звонка остается буквально пять минут, и они наконец идут в сторону лестниц — сегодня везет: первый урок на третьем этаже. Антон, протиснувшись между всеми столпившимися у входа учителями, здоровается практически с каждым и на мгновение пересекается взглядом с Арсением Сергеевичем — тот выглядит немного взбудораженным и будто перевозбужденным. Немного лохматый, румяный, резкий в действиях. Будто только-только пришел с улицы или уже с семи утра гоняется здесь по этажам. Пройдя мимо всех преподавателей, Антон, ранее затормозивший, догоняет ждущих его Макара, Диму и Журавля, сразу же вставая рядом. Он уже хочет сказать о том, что его уже заебал этот пробник по математике, хотя тот еще даже не наступил, как в их утреннюю коридорную идиллию врывается громкий, звенящий от желания побыстрее что-то сообщить голос: — На матеше с нами будет англичанка сидеть. А в другом кабинете — Оксана Васильевна. Пиздец, еще и с химичкой. Антон стонет, Макар хлопает себя по щекам, а Журавль и Дима лишь синхронно закатывают глаза: от слов Кати, пролетевшей мимо них — уже без рюкзака: вот фурия! — захотелось развернуться и пойти домой. Первые уроки Антон отсиживает откровенно нормально: смотрит в окно, иногда разглядывает обложки рекомендованных видео на Ютубе, думая, какие глянет сегодня дома, рисует всяких чертей на полях в тетрадях, показывая их потом Диме и получая тихие смешки в ответ, и даже, блять, в столовой покупает муравейник — наверное, это в первый раз, когда Антон настолько счастлив в девятом: до этого его любимый буржуйский десерт не продавали. «Откровенно нормально», правда, не распространяется на перемену перед третьим уроком: их класс и все параллели отправляют в актовый зал, чтобы выслушать что-то важное по поводу экзаменов. Антон обругивает каждого, пока спускается вниз, потом снова поднимается на второй этаж, потому что добраться до нужного места нельзя напрямую — дурацкая, блин, планировка, — а затем немного зависает, когда видит, что в актовом зале около сцены стоят Арсений Сергеевич и Марта Олеговна. — Ой, бля, — тянет Макар, и Антон, немного затормозив на входе, кажется, кивает в ответ: действительно, бля. Из них четверых, усевшихся на последних рядах прямо за девочками, радуется, вероятно, только Дима — он им уже сказал, что это будет не просто что-то организационное по поводу экзаменов, а целая беседа про важные вещи при подготовке! Антон хочет съязвить, предложить Диме пересесть на первый ряд, чтобы было эту херню слышно идеально, потому что тут ему спокойно точно не будет, но он сдерживается — реально, дьяволы в нем сидят и трут его мозг, надавливая. — Нас сегодня решили добить, да, — бурчит Антон, сложив руки на груди и чуть расставив ноги. Макар и Журавль непроизвольно копируют его позу, и теперь они выглядят как надутые, недовольные рыбы-шары, если те, конечно, могут быть недовольными. — Я на такое не подписывался. — Да пиздец, — отвечает Макар. — Сходил в столовку, выпросил ухи, называется. — А я так хотел котлету! Так пахло! — Хуй бы тебе кто ее дал, Димон, — со смехом говорит Макар, хлопая вздохнувшего от печали Журавля по плечу и усмехаясь. — Ну ты же суп берешь. Антон вклинивается: — Вы, блять, серьезно еду бесплатно в столовой выпрашиваете? — Можете заткнуться? — вдруг шипит на них Ира, сидящая — надо же! — перед ними. Антон ухмыляется, глядя ей в лицо и думая, что ее-то для полного веселья и не хватало. Дима, затихнув, сидит в телефоне и с кем-то переписывается — Антон не удивится, если это Катя. Сейчас хочется протянуть руку — они сидели по краям, — хлопнуть его по плечу и напомнить, что он все еще с ними, а не там, но становится лень, и Антон забивает. Он не злится на Диму — скорее, он злится на то, что сейчас происходит. Он даже не может накормить голодный желудок. И что самое бесячее: на следующей перемене, блин, тоже не получится — их будут рассаживать по кабинетам перед ебаным пробником! — Ир, отвернись, — машет рукой Макар. — А вы прекратите разговаривать. В этот момент к ним поворачивается еще и Дарина: дунув на упавшую на лицо челку, немного криво отросшую после того случая в восьмом классе, она стреляет зорким взглядом зеленых глаз в каждого, не считая Димки, — Антон весь подбирается и выставляет вперед руки, мол, поняли-приняли. Арсений Сергеевич вдруг поднимается на сцену, на мгновение теряется — Антон издалека видит, как у него подрагивают пальцы, но, наверное, не от волнения, а от очередного перевозбуждения, — а затем улыбается всем сидящим. Антон сводит брови к переносице и невольно начинает дергать браслет на правой руке. — Можете быть тише немножко? — спрашивает Арсений Сергеевич громко, даже слишком громко для такого помещения, но практически все сразу замолкают, обращая внимание, наконец, на преподавателей. К нему поднимается Марта Олеговна и останавливается строгим взглядом на каждом ряду. — Мы с вами сейчас обговорим важную тему. Знаю, — выделяет напрягающей Антона интонацией она, окидывая взглядом другой девятый класс — в особенности тех, кто не мог заткнуться и перестать выделываться, — что вы вообще не хотите готовиться и хотите вести себя как обалдуи, но экзамены придется сдавать всем. Антон, приподнявшись, косится на другой конец актового зала и случайно сталкивается глазами со Стасом — одним чуваком, с которым они как-то раз ходили вместе на внеурочку по футболу. Тот выглядит не менее замученным, чем Антон, — внутренне это дает какую-то силу. В то же время до слуха доносится голос: — Хочу, чтобы вы вели себя нормально, с ответственностью. Ага, как же. Антон, вспомнивший о том, как вчера вместо того, чтобы решать заданный вариант по русскому языку, валялся в зале и смотрел подряд несколько передач на ТНТ до поздней ночи, пока не начался «Дом-2», лишь тихо хмыкает. Хер кто здесь захочет себя вести «правильно» — кому это сейчас надо, кроме пары-тройки человек? Дальше он намеренно не пытается догонять смысл того, что говорит Марта Олеговна: скользит глазами по окнам, через стекла которых в помещение падают мрачные тени, по рядам, зацепляясь за каждого и одновременно ни за кого конкретного, даже уставляется на собственное колено, угловато-острое и даже под тканью штанов выглядящее до неприятного худым. Макар сидит в телефоне, Журавль роется у себя в рюкзаке, Антон, подняв голову, лупится на потолок — наверное, именно поэтому они получают замечание от их классной руководительницы, все это время стоящей позади них. Выругавшись едва слышно сквозь зубы, Антон все-таки смотрит на сцену. Там уже вещает Арсений Сергеевич: одетый, как обычно, в самые нейтральные, однотонные цвета, он сливается с погодой и оттенком серого неба за окном. С удивлением Антон подмечает, что, несмотря на внешнюю взбудораженность и резкость в движениях, старшеклассник произносит все медленно и спокойно; этот контраст выбивает в Антоне дыру изумления, потому что он сам, когда в нем включается режим бешеной собаки, говорит так, что понять невозможно ничего — только слюни летят да слова липнут к зубам. Все еще хмуро глядя куда-то вперед, то ли конкретно на Арсения Сергеевича, то ли сквозь него, остановившись глазами на чужой белой рубашке, Антон чувствует, как у него пташкой в голове вдруг что-то неожиданно трепыхнулось и вздернулось выше, как бы напоминая о себе. Это неожиданно, но, блять, да, так и есть: в ту темную, доставляющую Антону дискомфорт с самого утра картинку сна вдруг вливается человек — тот, который сидел в его комнате, тот, кто разглядывал его стол, тот, кто с ним разговаривал и с кем разговаривал Антон. Он помнит: он даже не обращался к нему там на «вы»! Почему-то сейчас это так трогает его, что ему тут же хочется подубасить себя кулаком в грудь, чтобы выбить это осознание изнутри, словно это возможно сделать вот так — разбивая пальцы, насильно, лишь бы ушло. Он осознает: в его сне снова был он. И это, сука, пиздец, неконтролируемый, беспощадный, Антону вообще не нужный. Сумасшествие. Безумие. У него что, правда едет крыша?.. — …и вы можете всегда… прийти ко мне и поговорить. Знаю, что это… довольно тяжело, но если… нужно — тогда идите. Он что-то говорит, говорит, говорит, а Антон просто смотрит на его лицо, не вслушиваясь и даже не пытаясь понимать, что же все-таки вылетает из чужого рта: работа мозга словно замедляется, и он отключается от всех шумов, движений, дерганных и попадающих в поле зрения. Антон не замечает, как раздается отдаленный звук звонка, как перемена заканчивается и как он оказывается на лестнице, сбегая по ступенькам вслед за всеми из их класса. Поправив кофту, проведя ладонью по челке, он старается привести себя в порядок и выйти из этого транса: как же он ненавидит эту хуйню, когда разум перестает быть с ним заодно, а начинает существовать обособленно, так, будто какого-то, блять, хуя имеет на это право. — Сука, если мне попадется ромб в геометрии, я выкинусь в окно. — Макар хмуро смотрит себе под ноги, пока они все огромной толпой поднимаются обратно на третий этаж. — А можно мне тупо ничего не попадется и я просто пойду домой, а? — подхватывает Журавль и хлопает себя зачем-то по карманам. — Ненавижу ебаную математику, — в итоге заключает Антон. Дима, оглянувшись на них, лишь смеется: он-то, несмотря на некоторые загоны и переживания, все же готов лучше, чем все они вместе взятые. Если бы Антон не знал, какой Дима порой распиздяй, когда надо и когда не надо, он бы даже позавидовал. Что удивительно: Антон отвлекся от всякой хероборы в мыслях, снова ее проигнорировал — нафиг надо загоняться, он что, тачка деда, что ли, — и поэтому на пробнике чувствовал себя наилучшим образом: решил легкие задания, расслабился, потом попробовал разобраться со сложной бурдой — и вышел каким-никаким, но победителем. Макар и Журавль свалили раньше, чем он и Дима, потому что им нужно было на тренировку, поэтому в гардеробе, одетый и переобутый, Антон ждет любителя сидеть практически до самого конца любых контрольных и экзаменов один. Он залипает в телефон, фотографирует себя на фронтальную камеру, удаляет, потому что у него какое-то уебское выражение лица, затем, когда время на часах уже переходит второй час, слышит, наконец, голос Димы в коридоре. — Охуеть, — встречает он его красноречивой фразой, тут же поднимаясь со старого дивана, стоящего в гардеробе, кажется, еще с прошлого века. Дима улыбается, но выглядит очень уставшим: Антон, до этого желавший поругаться, тухнет — что нервы лишний раз трепать. — И как все? — Не знаю. Мне кажется, я напортачил в заданиях части Б. — В геометрии шо ль? Дима, надевая куртку, кивает. — Ты на пять написал, сто процентов. — Не сглазь! Вот такие они, несуеверные спокойные друзья. Выйдя на школьный двор, Антон спустя час посиделок в гардеробе осознает: этот день почти закончился! Он с самого утра мечтал об этом, когда только-только очухался от дурацкого сна и шел в школу с мыслью, что сегодня сдохнет, если не напишет эту уебанскую математику нормально, а теперь остается пережить репетитора, дедовские посиделки в гараже — он снова планирует там перестановку сделать, — и можно будет со спокойной, Антон искренне надеется, душой просто улечься спать. Ему в лицо дует холодный ветер, пальцы слегка розовеют, покрываются едва заметными тонкими трещинками, поэтому Антон сует руки в карманы, а подбородок прячет в воротник ветровки, которая болтается на нем как огромный пакет с единственной печенькой внутри; несмотря на странное чувство в животе, сейчас ему на все срать. Диме он так и говорит, а тот, слегка разморенный погодой и отходящим состоянием после пробника, с ним соглашается. Он рассказывает ему, что у них с Катей был один вариант и что она ему кое в чем даже помогла: показала ему на пальцах ответ в одной из задач, чтобы они сверились и Дима был спокоен. Антон вдруг допускает мысль, что если они когда-нибудь начнут встречаться, это будет охуеть как круто — похрен на его недо-зависть, все еще сидящую в нем, а оттого еще более отвратительную, Димка и Катя, если той тот понравится, могут стать хорошими друзьями как минимум. Антон эту мысль тоже озвучивает, Дима в ответ на это смеется и качает головой — не верит. Домой Антон заходит голодным и злым, но его спасает мысль, что сегодня вечером мама, блин, наконец будет дома, а еще, может, не будет брать смены на выходных — это был бы шикарный расклад событий, потому что Антон искренне устал проводить время с дедом, будь то разбор гаража или машины, то поездка в деревню с ночевкой. Быстро съев бутерброды с кетчунезом и колбасой, он кормит котов, хватает в комнате репетиторскую тетрадь по математике, отыскивает где-то в доме деда — тот зачем-то отодвинул собственную кровать и что-то там дубасил молотком, — а затем чуть ли не вприпрыжку несется к репетитору. Думая о том сне и о том, как странно он там разговаривал с Арсением Сергеевичем — блять, или все же Арсением? Как его вообще называть? — хотя он вообще не помнит содержание их диалога, он пересекает улицы и останавливается у чужих дверей. Ему бы, правда, сейчас снова забить на это, потому что он ненавидит-ненавидит-ненавидит загоняться и думать обо всем неприятном, но даже когда его репетитор открывает ему дверь и он брякает ей «привет», потому что они общаются на «ты», он думает о том, что ему снова приснился старшеклассник, но там, во сне, отчего-то он называть так его, кажется, не хотел. Во рту тонким слоем лежат какие-то слова, давящие и тормозящие, но Антон, прикусив язык, все же принимает решение, пусть и недолгое, ни о чем — снова — не думать. За последнюю неделю он так себя знатно поел, что, даже придя домой, отказывается пихать в себя реальную пищу. Сразу идет в комнату, валится на кровать и устремляет взгляд в потолок, снова прячась в коконе из переживаний, причем немного неясных и проявляющихся в довольно странной форме и в странное время. Пообещав себе, что выйдет поговорить с мамой, когда она придет, он отключается, привалившись лбом ко второй подушке и скукожившись подобно червю во влажной земле. Ему ничего больше не снится, и непонятно, хорошо это или плохо.