Дать задний ход

В прошлый раз обещая себе не пить вплоть до нового года, Арсений знал, что все равно себя обманывает. В университетское время, когда он был еще «беззаботным» студентом, он частенько выбирался на различные мероприятия, стараясь не тухнуть в первый год в общежитии, а в остальные — уже найдя подработку в интернете и кое-как совместив ее с учебой — в квартире. Все эти «мероприятия», конечно, были веселыми и классными, если не считать количество присутствующего там алкоголя — не то чтобы Арсений любит выпить, но тогда правда хотелось всего, сразу… и понемногу. Он не совершал безумные поступки, был самым примерным пьяным человеком, сам это прекрасно понимал, но обычно в нем включался маленький уязвимый ребенок, желающий получить ласку и поддержку, — наверное, именно поэтому, осознавая это, Арсений не отдает сейчас особого предпочтения алкоголю. Если Сережа, единственный, с кем Арсений пил в последние два года, становился комиком и юмористом, постоянно ржал и придумывал всякую дребедень, от которой болел живот, то Арсений в сравнении с ним был просто паинькой — даже если выпьет немного, он скатывался калачиком где-нибудь на диване, прятался в уголок и просто смотрел куда-то в пол, отдаваясь всяким грустным и печалящим его мыслям. Его бывший находил это забавным и милым, а Арсений уже тогда не мог отделаться от назойливого чувства, твердящего, что он больше никогда не позволит увидеть себя таким. Несмотря на то, что быстрыми титрами в голове проносится осознание, что в этом, наверное, нет ничего плохого. Сегодня, в вечер среды, на дне рождения Сережи, он снова оказывается в положении выпившего, но уже засыпающего за столом человека — друзья Сережи, его девушка, сам именинник серьезно намереваются сейчас поиграть в Твистер, не обращая внимания на заторможенность и медлительность в собственных действиях. Арсений отказывается, предаваясь воспоминаниям о том, как всего два года назад он в этот дом на празднование приходил не один, а в компании их «лучшего друга», а затем… покидал его тоже вместе с ним. И вроде… нормально, не так уж и больно от этого уже, скорее, немного неприятно оттого, что Лева уехал и так и не вернулся спустя такой отрезок времени. Он не писал Арсению с марта — поздравил его с днем рождения, — не был в этом городе, в чем Арсений уверен на все сто процентов, так как тут его в принципе ничего не держало, он даже никак не хотел пересечься с Сережей, а ведь раньше они втроем были не разлей вода, пусть двое из этой команды стали немного ближе, чем, вероятно, положено. Арсений глядит на смеющегося в локоть Сережу, на его растрепанные волосы и на руку его девушки, сидящей рядом и поглаживающей его по плечу. Может… все это действительно к лучшему — все-таки Лева не уехал без предупреждения, вроде даже звонил и поздравлял. Арсений случайно подслушал разговор Сережи по телефону, но решил ничего не спрашивать — нафиг надо?.. В лоб бьются бурлящие мысли, похожие на маленькие пузырьки, лопающиеся от давления. Упершись щекой в ладонь, Арсений тянется к стакану с яблочным соком и выпивает его до дна одним махом. К нему вдруг подсаживается Чехов — давний Сережин друг, с которым Арсений иногда пересекался на совместных посиделках. На его лице ниточкой растягивается улыбка, и он даже мягко пихает Арсения плечом. — Понял, что мне напоминает твое лицо весь день, — он пьяно смеется, и Арсений еле-еле разбирает, что он говорит дальше: — Похож на кота, который не может сходить посрать. Пока Арсений, едва нахмурившись, переваривает им сказанное, тот продолжает: — Типа… ты весь какой-то напряженный. Че случилось? Из тебя высасывает все твоя мозгоправская профессия? Так, может, ну ее нахуй? — Тебя Сережа подослал?.. Эти слова звучат так, словно Арсений их выхаркивает из себя с кровью — то ли оттого, что уже клонит в сон, то ли от внезапного, но, парадокс, сразу… ожидаемого отторжения к этой беседе. — У него вообще другие заботы. — Чехов смотрит вперед, на раскладывающего «покрывало» Твистера Сережу, а затем хмыкает так, словно знает исход этого вечера наперед, словно уже все повидал в жизни: — А ты че, реально ни с кем еще? — Какая разница? — немного резко спрашивает Арсений, вскидывая четкий и, к удивлению, ясный взгляд на Чехова. Внутренне его передергивает. — Это от работы у меня вид засохшей на берегу рыбешки… Чехов говорит: — Заебись живешь. Через мгновение, мотнув головой и просканировав кого-то взглядом, продолжает уверенным голосом, будто его кто-то об этом просит: — Иди познакомься, она хорошая, и ты ей понравился. Внутри все рычит так, словно в Арсении пробудился еле-еле заснувший дикий зверь и теперь он царапает ему кости, желая вылезти. Дернув плечами, Арсений чешет едва-едва виднеющуюся колючую щетину. Он понимает, что Чехов не плохой, что его желание как-то развеселить Арсения не вызвано жалостью или чем-то подобным — у него на лице написано, что он делает это без особых глубоких раздумий, — но сейчас все его действия вызывают злость. Он показывает на двух девушек, стоящих недалеко от выхода из гостиной: они о чем-то переговариваются, и одна из них, действительно, то и дело стреляет в Арсения глазами. Он встречается с ней снова расплывшимся взглядом, но не тянет ответную улыбку на лицо, когда та осторожно улыбается ему, потому что… блин, да зачем?.. Ему вообще никак. Никак. В самом жестком и… самом закостенелом смысле этого слова. Все — боже, почти все в его окружении, кто хотя бы немного его знает, — хотят Арсения с кем-то познакомить, постоянно предлагают ему пообщаться с девушками, позвать их куда-нибудь, а он лишь кивает и отмахивается, так и говоря, мол, как-нибудь потом, не сейчас… как-то много всего. Марина не лезет сильно, она вообще в этом плане сохраняет нейтралитет и занимается только собственной жизнью, но порой, в особо одинокие вечера в зале, и у нее проскальзывает желание дать Арсению фору — сходить в какой-нибудь бар и все-таки провести с кем-нибудь вечер. Несмотря на легкий, лаконичный тон, сквозь интонацию прорывается тонкое волнение — за Арсения, за его отторжение от любых отношений, за его намеки, чтобы его… оставили в покое. Он старается воспринимать это с простотой и естественностью: не хочется отыскивать в себе импульсы к тому, чтобы оттолкнуть, — поэтому обычно он просто кивает и мягко улыбается. Сережа в «наставлении» Арсения все-таки более настойчивый: за последний месяц он несколько раз звонил ему и предлагал смотаться в какое-нибудь «охуенно-зажигательное» место, чтобы с кем-нибудь познакомиться. Подразумевал он, конечно, только Арсения: сам он уже больше года в отношениях, а его хочет «приструнить» во всех смыслах: чтобы угомонился, успокоился и расслабился. И… Арсений старается: у него даже (боже, с каких пор он в голове приписывает к этой мысли слово «даже»?) был секс! Нередкое, конечно, явление, обычно не обремененное отношениями и «серьезностью» чувств, как бы Арсению эта формулировка и не нравилась. То, почему он порой всерьез задумывается о том, чтобы поскорее найти себе девушку — о том, чтобы влюбиться в парня, не может, блин, быть и речи — и зажить по стандартам «счастливо и спокойно», это родители. И мама, и отец наседают с двух сторон: будто назойливый комар, присасываются к коже, насыщаются его энергией и оставляют ни с чем: недавно их посетила идея-фикс — чтобы их сын в ближайшем будущем женился! Это, блин, ужас: Арсений, который иногда путается в том, учится ли он еще в университете или уже полноценно работает, который иногда может полночи просидеть на кухне, потому что не хочется ложиться спать из-за… банальной тревоги перед завтрашним днем, который иногда ходит на свидания и сбегает, — и женился. Как бы он не хотел любви, как бы он не хотел отношений — внутри остается пусто. Он словно… заморозился: не дает себе чувствовать, не дает чему-то настигнуть его, наконец догнать, потому что не может остановиться. Бежит, правда, неясно от чего — может, дело в прошлых отношениях, может, дело вообще… в нем. Арсений старается об этом думать немного, но, к сожалению или к счастью, нифига не получается. Грусть и жалость к самому себе накатывают и накрывают подобно пищевой пленке на тарелке с арсеньевским варевом. Слова Чеха, все еще сидящего рядом, вынуждают Арсения засмеяться. Алкоголь реально действует на него как катализатор к пробуждению множества эмоций — тут и печаль, и неконтролируемый смех до хрипа, и меланхолическая задумчивость, и обостренное желание с кем-то потискаться, блин. Арсений — пока что — многое успешно в себе зарывает. Он так ничего и не отвечает, лишь позволяя остаточным порывам немного резкого и до неприличного неудобного смеха вырываться из горла. Арсений думает: надо… уходить. Арсений понимает: болит голова, тянет в сон, а завтра еще на работу, блин. Стоять на остановке, прятать в карманах пальцы, чтобы не мерзли, и вертеть между самых кончиков монеты. Видеть кучу людей, проносящихся и исчезающих, и снова испытывать то-самое-чувство — когда столько вокруг, а ты все равно один. В коридоре, когда он уже натягивает на себя куртку немного дрожащими от прохлады пальцами, Сережа кидает на него немного встревоженный взгляд: — Ты точно доползешь? Арсений снова смеется: почему все видят в нем страдальца-одиночку? Еще он до дома, находящегося в двадцати минутах ходьбы отсюда, не доходил, тем более на часах-то всего восемь вечера — детское время, елки-палки! Если бы Арсений сейчас был в более трезвом состоянии, он наверняка бы не воспринял такой вопрос как что-то странное и что-то, что намекает ему на его одинокую жизнь, но сейчас, в отуманенном и немного размытом мире, все будто специально указывало на это. Даже Сережа, лишь с комизмом в глазах смотрящий на него. — Я долечу! — восклицает Арсений. Его немного трясет, но это пройдет, он знает, сразу же, когда он выползет на улицу. — Ага, бля, только крылья вытащить не забудь. Пожав руку Сереже, Арсений, спустившись с шестого этажа, дергает подъездную дверь, выползает на улицу и тут же морщится от полоснувшего его по лицу порыва ветра, смешанного с мокрым и холодным снегом. Ноябрь в этом году… трудный: вчера утром Арсений чуть не грохнулся в лужу, пока пытался вылезти на остановке из автобуса; кажется, его даже видел кто-то из девятиклассников или десятиклассников, но он не рассмотрел: был занят оттиранием штанины прямо на обочине, а еще традиционным внутренним самобичеванием. Когда он отходит от многоэтажки дальше, чем на двадцать или тридцать метров, в опьяненный мозг ударяет тепло-печальная мысль: а ведь он мог остаться там. Побыть с друзьями, познакомиться все-таки с той девушкой, пообщаться нормально с Сережей, который, развивая «Лаваш», стал более занятым в последнее время, повеселиться, а не скатываться отверженной гусеницей под стол и проводить там остаток вечера. Арсений мог остаться, но снова ушел. В принципе, когда было такое, чтобы он за что-то зацепился и не отпускал что-то гораздо дольше, чем одна или две недели?.. Ответ на этот вопрос очевидный, а от этого колючий, сжимающий твердостью ладоней легкие, поэтому он снова переключается — в последнее время это очень помогает. Так, он запросто научился отрывать себя от пучины привычного одиночества, появившегося из нежелания ломать, как тонкую веточку, этот порочный круг, отвлекая себя на мысли о работе, чем-то домашнем или даже о намерении в будущем завести, блин, уже кота. Раньше эта мысль была пугающей, даже устрашающей, но со временем Арсений отнесся к ней со всем серьезом — пока, он осознает, у него нет возможности ухаживать за кем-то, кроме себя, но когда-нибудь… Он вдруг останавливается на углу, чуть зависает, как старый компьютер, и смотрит на проезжающие по перекрестку машины: они, едва ли выделяющиеся во мраке вечера, проносятся мимо, и невозможно уследить, куда каждая направляется. У Арсения слегка начинает кружиться голова, и он мягко касается ладонью лба, едва-едва трет кожу прохладными пальцами, и наталкивается на людей, стоящих на другой стороне дороги, отдаленных и недостижимых, — его снова настигает чувство одиночества в этом мире, таком быстром и неостановимом, таком ярком и при этом потухающем каждую секунду. Наконец зайдя за угол, Арсений думает, что в его жизни, последние два года проведенной в медленном, панцирном режиме, наверное, должны уже произойти какие-то изменения, к которым он пусть немного и не готов. В то же время ласковым касанием на плечи ложится осознание: никто вытаскивать его, Арсения, не будет, изменения будут только тогда, когда он сам попробует пробить тоненькую, но крепкую скорлупу своего… заточения. В нос ударяет запах приближающегося дождя, обязательно смешанного с мокрым снегом, где-то слышится глухой грохот грома, ударяющего в уши резким хлопком. Арсений поправляет воротник куртки, одергивает ее, решив не застегиваться до конца, и идет вперед, все еще раздумывая над словами Чехова и его «ты ей понравился». Порой он не верит, что кого-то может привлечь, — и это… ужас хотя бы потому, что объективно он со стороны не выглядит как человек отталкивающий, ни поведением, ни внешним видом. Может ли он вообще сейчас влюбиться нормально? Прямо нормально. Крепко, с доверием и желанием делать шаг навстречу. Потому что внутренне всего этого Арсений очень-очень хочет — как ведь не хотеть этого после нескольких лет хождения особняком, находящимся далеко за пределами мест, куда хотя бы иногда заглядывают люди. Хочется посмеяться, отреагировать на слова Сережи о его, Арсения, холостяцкой жизни, но все всегда получается иначе — в голову ударяет нечто, похожее на тепловой удар, и Арсений только отмахивается, как делает, блин, всегда. Не может он себя понять. В этом-то… вся и проблема. Хочется и колется. Только колется-то оно всегда, а хочется все больше… и больше.

***

Блять, наконец-то. Антон прощается с репетитором и чуть ли не стремглав несется домой — небо темное-темное, ветер задувает во все щели, щиплет остро кожу лица, и хочется только простого человеческого нажраться и поиграть в Доту. Он сегодня даже дома не был: его заставили участвовать в осеннем балу, так как он «высокий» и «статный», что ему, конечно, нахуй не сдалось, но деваться некуда — Макар тоже участвует и оставлять его не хочется. Они просидели в актовом зале лишний час перед репетицией, потому что возвращаться и тому, и другому было бессмысленно: Антону переть минут двадцать, а Макару только переводить зря деньги на маршрутку. Затем, станцевав партии — Антона поставили в пару с Оксаной — и выслушав огромную лекцию их преподавателя по музыке, отвечающего за организацию этого бедлама в тандеме с Арсением Сергеевичем, которого почему-то не было, они с Макаром побежали в соседний магазин. Есть хотелось ужасно, спать хотелось ужасно, но когда Антону везло с желаниями, а? Только если во снах, да и там постоянно пиздец какой-то происходит: в последний раз Антон оказался в каком-то заброшенном доме и чуть не упал со внезапно начавшей рушиться лестницы. До репетитора Антон шел в раздробленном состоянии: у него побаливало горло, немного кружилась голова, но эти неприятные ощущения задабривались глазированным сырком и яблочным соком, купленным по скидке, — на некоторое время удалось отвлечься. Правда, потом Антон вспомнил, что сегодня узнал — спустя, блять, два или три года — фамилию их психолога — Попов! Это вообще как? Соединение этого заковыристого имени и такой обычной фамилии в Антоне вызвало такой диссонанс, что он не мог перестать ржать несколько минут. У него заболел живот, что-то внутри треснуло, распалось и ударилось об самый низ — даже убирать это самое не захотелось. Последнюю неделю, очень сложную и тяжелую из-за постоянных консультаций на седьмых уроках и контрольных, Антон замечал, что Арсений Сергеевич — Попов, блин! — ходит какой-то… воодушевленный, но в то же время максимально отстраненный от всего: это кажется Антону странным, даже вызывающим иррациональное, незаметное невооруженным глазом волнение, потому что он привык видеть того бегающим туда-сюда, будто играющим с кем-то наперегонки. Это воодушевление было фальшивое. Антон подумал об этом мимолетно и тут же забыл — отвлекся: его вызвали пересказывать первый пункт параграфа по истории, а потом была контрольная по русскому, мозг вообще отключился. Спустя недельные философские размышления, в простонародье называемые мозгоебством, Антон, когда шел к репетитору, полагал, что вообще не будет об этом думать, вспоминать о том, что что-то потягивает тесемочки переживаний, но не тут-то было: стоя около зебры, чтобы перейти дорогу, и постоянно опуская взгляд из-за летящих в лицо мокро-снежных крапинок, он услышал имя «Арсений» и еле-еле удержал себя от желания обернуться и посмотреть. Посмотреть… почему там прозвучало это имя. Почему оно прозвучало так громко и будто даже с предупреждением. Почему Антон… его услышал так четко, словно остальные звуки внезапно потерялись, словно с помощью компьютерной программы стали специально тише, исчезли вовсе — осталось только это имя и стук в голове. Антон все же обернулся, но буквально на секунду — наткнулся взглядом на невысокого парня, стоящего недалеко от входа в «Пятерочку», и, уже потерявшись в оглушающих уличных звуках, издалека слышал его голос, все еще зовущий кого-то этим именем. Блять. Антон нахмурился и перешел дорогу, даже не глядя по сторонам. Была бы тут мама, дала бы пизды. Сейчас он поступает не лучше: забив хуй на окружающий мир, орущий даже в такое время, Антон надевает наушники, включает качающую музыку и, натянув капюшон от толстовки под курткой на голову, быстро переходит дорогу в неположенном месте, перебегая на соседнюю улицу. Опустив голову, он несется вперед. Если бы он был сейчас с друзьями, с Димкой, Журавлем или с Макаром, было бы легче: с ними Антон всегда умеет отвлекаться практически сразу и отстраняться от всякого мусора в голове, да и идти с ними всегда веселее. Тот же Димка, который, конечно, порой и нудит много, может рассказать всякое интересное, начиная с банальных фактов о диких животных, к коим порой себя причисляет сам Антон, и заканчивая философскими рассуждениями о смысле человеческой жизни и ее предназначении. Но Антон один. Утыкается взглядом в землю, прячет лицо от снега и думает, что хождение пешком по российским дорогам — это хуже, чем наказание. Он уже тянется к телефону, чтобы переключить какую-то лирическую песенку о любви на что-то быстрое и тусовочное, как вдруг ощущает прикосновение к плечу — и рефлекторно реагирует, дергая локтем и ударяя им кого-то позади. Сердце выбивает грудную клетку. Он резко поворачивается, тут же вытаскивая из ушей наушники, стягивая капюшон толстовки, и выдыхает вместе со словами долбанувшее по мозгам удивление: — Твою мать… Сморщившись, Арсений Сергеевич глядит на него из-под мокрой челки. Держится за бок. Взгляд поплывший. Щеки краснющие. Пахнет бухлом, смешанным с чем-то сладким. Если Антон не ошибается, это тот самый запах, который он ощущал каждый раз, когда проходил мимо Арсения Сергеевича и позволял этому… аромату застилать легкие. Сейчас от него начинает кружиться голова. Он широко открывает глаза и вытаскивает вторую руку из кармана. До этого он крепко сжимал пальцами телефон. — Простите, — говорит Антон. Поджимает губы. — Прости, — вслед за ним повторяет Арсений. Его голос звучит немного растерянно, Антон даже сам теряется, но все-таки позволяет словам вылететь бумажным самолетиком изо рта, так же мягко и путанно: — Я не знал, что это вы, я… даже не слышал. — Антон озирается по сторонам, улавливая мысль о том, что пиздец всегда подкрадывается незаметно: судя по тому, что происходит в его жизни последние полгода, этот пиздец носит имя Арсений. И он любит напарываться на Антона. — Не нужно было мне тебя… д-дергать! Язык заплетается. Слова слишком громкие. Явно контрастирующие с тихим свистом ветра на улице. Антон смотрит в чужое лицо, так и не двигаясь с места, и задерживает в груди выдох. На мгновение он забывает, что вообще делает на улице. Всверливается в чужие глаза, с мягкой поволокой смотрящие на него в ответ, и сглатывает: его настигает неожиданное осознание, что то, что сейчас происходит, только портит вечер. Он ведь, блин, только кое-как успокоился… — А ты откуда? — спрашивает Арсений Сергеевич. Его голос кажется Антону отдаленно трезвым, даже удивительно четким, несмотря на ранние заикания, но то, что тот пьян, все-таки подтверждают небрежно расстегнутая куртка и лохматая темная челка, медленные интонации и особо плавные, размеренные движения, не присущие Арсению Сергеевичу. В какой момент Антон начал вдруг понимать, что ему свойственно, а что нет, он не знает — и как-то похуй уже, да. Наконец отворачиваясь и продолжая дорогу, Антон отвечает: — От репетитора. Он думает, стоит ли спрашивать это у Арсения, шагающего уже рядом с ним, как тот вдруг восклицает: — Можем пойти вместе! Эта фраза пришпоривает Антона к земле. Морально. Внешне он лишь кидает взгляд на Арсения Сергеевича и приподнимает брови. Он до сих пор не может понять, что все это реально. Нет, он не мечтал об этом, вообще, ему так-то похер, ага, все еще: он не хотел сильно, чтобы Арсений шел с ним, но и не был против; это противоречие массировало жесткими движениями виски. Голову рубанком ломали мысли, витающие, словно смешивающиеся частички при процессе диффузии, — и вдруг неожиданное спокойствие упало на плечи, обрушиваясь на них мягким и пушистым пледом. Несмотря на накатившее волнение, он хочет укутаться в это лоснящееся чувство с головой и просто посидеть так. В тепле и спокойствии. Какое-то время между ними тишина. Антон смотрит на время — десять минут девятого — и зачем-то прогоняет в голове весь этот день: от утра, когда он чувствовал себя невероятно сонным и уже заранее уставшим, до момента, когда пришел к репетитору. Порой его поражает, в какие дебри загоняет его жизнь: вот мог ли он догадываться, что сегодня, шуруя обычной дорогой домой, внезапно столкнется с тем человеком, от которого внутри все дребезжит без особой на то причины?.. Еще Антона удивляет, что тот идет пешком, — обычно он катается на автобусе, но, судя по замедленным реакциям и движениям, мозг либо до этого не додумался, либо денег не было, хер знает, всякое может быть. Или просто решил прогуляться… Антон придерживается этой версии. Разум пустеет, во рту становится сухо, и он то и дело сглатывает слюну, постоянно облизывая покрывающиеся корочкой губы. Взгляд, плавно передвигающийся от темной улицы впереди до человека, идущего рядом, непроизвольно цепляется за Арсения Сергеевича — за его расслабленно-нелепую улыбку, за расстегнутую куртку и неаккуратный вид, в целом вызывающий в голове ассоциацию со словом «нищеброд», но… Антон решает это опустить. Он даже думает спросить про то, почему Арсений всегда, и сейчас особенно, выглядит таким растерянным и словно витающим в облаках, таким небрежным и летящим, но решает промолчать. Как вдруг слышит: — Хочешь что-то сказать о моем внешнем виде? — Нет. Ответ выходит немного резким: Антону кажется, что каждая буква этого «нет» похожа на кровожадный щелчок зубами. Арсений Сергеевич, блин, словно читает мысли, наверное, именно поэтому Антон так грубовато ответил: не хочется, чтобы тот свои психологические штуки пробовал на нем и на его голове, лез туда и что-то там разглядывал. Вляпается в пиздец, а потом еще и его оттуда вытаскивай. Цифры на часах меняются медленнее обычного, будто намеренно: до угла, где Антону надо повернуть, еще идти минут пятнадцать, а Арсений Сергеевич, если Антон не ошибается, живет еще дальше где-то — они с Димкой как-то раз ехали в автобусе из школы, Арсений Сергеевич тоже сидел где-то неподалеку, но не вышел с ними на их остановке, — наверное, обитает где-то в многоэтажках, в квартире. Зачем Антону эта информация, боже. Он хуеет с себя. Откровенно хуеет. Внутри что-то щелкает. Словно срабатывает какой-то механизм, и Антон окончательно стягивает с себя простыню удивления и обескураженности. Арсений Сергеевич чему-то смеется, и Антон смотрит на него. Сколько раз было так. Сколько раз, начиная с той весны, он дергал головой, чуть ли не щелкая зубами от резкости этого движения, лишь бы только посмотреть на чужое лицо, на застывшую или меняющуюся на нем эмоцию — это всегда ставит Антона в тупик, будто он находится в самом глубоком лабиринте и теперь после долгого пути, наконец завернув за угол, встретился лишь со стеной, увитой плющом. Сколько раз его глаза находили это лицо и сколько раз он ловил себя на мысли, что на него хочется смотреть не прекращая. Не сосчитать, сука. — Сейчас будем проходить… Вон, на той стороне, — Арсений Сергеевич медленно поднимает руку и указывает на соседнюю улицу одним взмахом. Антон видит лишь темноту и негромко хмыкает, невольно прислушиваясь к чужому голосу с прорывающейся хрипотцой. — Там мой друг откроет… магазин с лавашами. «Лаваш». — Он так называется? Арсений Сергеевич с дурацкой улыбкой кивает. Антон, неожиданно для себя, так как думал, что будет держаться камнем, смеется, сдерживая порыв протянуть руку и зачем-то коснуться темной челки. То ли убрать, чтобы не мешала, то ли… то ли. Он хочет сделать несколько вещей, одна из которых — ускориться и побыстрее скрыться за углом, но этот странный и довольно забавный диалог вынуждает его остаться. Только он. Антон себя так убеждает. Он облизывает губы и выпаливает: — Пьете? Почему-то с самой встречи, когда он чуть снова не покалечил Арсения Сергеевича, его мучит один только вопрос: регулярно ли этот человек употребляет алкоголь и почему сейчас он идет в таком виде по улице почти ночью. Почему не на автобусе, почему расстегнутый, почему растерянный, но улыбающийся до того мечтательно, что хочется этой улыбкой обмазаться, почему Антон хочет постоянно что-то сказать, почему… Арсений Сергеевич со смешинкой, лукаво — охуеть — смотрит на Антона из-под ресниц. Он вдруг понимает, что еще в прошлом году ему приходилось задирать голову, чтобы посмотреть на него, а сейчас они уже почти наравне. — Нет, но-о… сегодня был повод... — Антон в ответ на это кивает. То, что он чувствует, не имеет, блять, никакого определения: тут и страх, что происходит какая-то херня, а Антон не успеет это отследить вовремя, и странное спокойствие, и даже абсурдная мысль, что вот так и должно быть. По крайней мере Антону, который последние несколько месяцев дрочит на этого человека и который не может смотреть на него спокойно, так кажется. А как известно, когда кажется… — Ой… звонят! Дзынь! — Арсений Сергеевич, посмеявшись в воротник куртки, хватает телефон. Какой «дзынь», блять?.. Сколько этому человеку лет? Пять? …нихуя не кажется. Пиздец, он такой пьяный. Антон думает, что мог бы рассказать об этом пацанам и что они потом могли бы ржать с этого, но эта мысль отметается разумом так же быстро, как в нем появляется, — Антон не хочет, чтобы эта херня, произошедшая сегодня, вылезла куда-то за пределы этой улицы. Да и говорить кому-то — себе дороже. Он слушает чужой разговор, наполненный короткими фразами и очень нежно-мягкими интонациями, и внутрь закрадывается ощущение, что он наблюдает за чем-то, что вообще его не касается. Но отвлекаться не пытается: несмотря на появившийся треск неприятного ощущения в груди, упустить ничего не хочется. Он продолжает поражаться себе. — Да, я понял, — совсем тихо произносят рядом, и Антон даже слух напрягает, вглядываясь в следы, больше похожие на грязные разводы, на земле, оставляемые обувью. Он снова чувствует сладкий запах и невольно задерживает дыхание. Чуть прокашливается и слышит: — Зайду… сейчас. А сколько над-до? — Голос дрожит. Антон смотрит на открытую шею Арсения и невольно качает головой. После этого до напряженного слуха долетает смех. Антон косится на Арсения Сергеевича, который изгибает губы в легонькой улыбке и тихо говорит себе под нос: — Волнуется… Ну все, пиздец. Антон тут же хмурится. Его пришибает, как молнией, ощущением, что его где-то хорошенько наебали. А он, дурак последний, повелся. Арсений говорил с этим человеком очень мягко и очень спокойно, в интонациях проклевывались намеки на… ебаную нежность, а потом он еще сказал «волнуется» и улыбнулся до того с любовью, что стало не по себе, — все это наталкивает Антона на одну-единственную верную мысль: та, с кем Арсений Сергеевич разговаривал, — его девушка. А говорил он точно не с мужиком. Раньше Антон никогда не думал о том, что у Арсения Сергеевича может быть, ну, кто-нибудь?.. Никогда. Вот, блять, никогда эта мысль не лезла в его голову, не терроризировала его этим, но сейчас… сейчас вдруг стреляет наповал, и свалить отсюда хочется еще больше. Просто охуеть. И нахуя тогда все это? Что «это», Антон в голове не уточняет. Лишь спотыкается на ровном месте и игнорирует поворот головы Арсения Сергеевича в свою сторону. Хочется разбить ребром ладони кирпич. А лучше пиздануть себе его на голову. — Вообще, — вновь начинает говорить Арсений Сергеевич, и Антон еле сдерживается, чтобы не заорать на всю улицу визгливое «заткнись», — пить — не круто… Потом голова раскалывается немножко. И здоровье… портится. — Вас это не останавливает, — негромко, в противовес собственному желанию, бурчит Антон, пряча подбородок в воротнике куртки. Его обдает холодным порывом ветра, и желание попасть домой поскорее усиливается. В затылке настырной мухой жужжит раздражение. — Я же не часто пью! — По вам не скажешь. Арсений Сергеевич даже тормозит на мгновение, и Антон тоже останавливается, но тут же продолжает идти, кидая взгляд на чужие все еще красные щеки. Он сам не знает, зачем это сказал, но понадеялся, что это будет звучать не грубо и не неприлично — вдруг Арсений Сергеевич воспримет это в штык?.. Но. Антон даже думает, что ему слышится. Но это нечто, идущее расхлябанной и по-блядски вызывающей походкой, только смеется и быстро догоняет его. Кому скажешь — не поверят. Но Антон и не скажет. Он не замечает, как они доходят до развилки. Антону нужно сворачивать в частный сектор, а Арсений Сергеевич, удивленный торможением Антона, приостанавливается со все еще легкой улыбкой на лице. Кажется, он ни разу за сегодняшний вечер не опустил уголки губ — ходит, лыбится чему-то, что у него в голове вообще?.. — Ты тут идешь? — Арсений Сергеевич спрашивает это с некоторой заминкой, будто сомневается вообще, кто и где перед ним стоит. Его губы все еще изогнуты в дурацкой, самой дурацкой в мире улыбке, от которой Антону ебано, как при ударившем в голову жаре. Антон отвечает: — Ага, тут короче. — И вскидывает прямой взгляд. Он никогда не смотрел толком Арсению Сергеевичу в глаза, но сейчас… даже легкая дрожь касается плеч. Антон знает, что должен отвернуться, потому что так правильнее всего, но у него, блять, ничего снова не получается — и он просто уставляется вперед, как умалишенный. — Не опаздывай завтра... — произносит Арсений. Тоже не отрывает помутненного взгляда. — Уж кто бы говорил. Выходит сказать это в полушутливой интонации, и Антон даже собой гордится. Он отворачивается, собираясь сделать шаг вперед и наконец уже побежать домой, но снова неведомым магнетизмом его тянет обернуться — и он видит, что Арсений Сергеевич, все еще слегка пошатывающийся и взмахивающий иногда руками, уже гораздо дальше от него. Над ним — высокие жилые комплексы, голые серые деревья и темно-синее, почти черное небо. Антон смотрит на удаляющийся силуэт и, мотнув головой, все-таки ускоряется, чтобы дойти быстрее до дома. Как говорится, жизнь после такого никогда не станет прежней, блять.

***

Вечером они с дедом смотрят футбол: Антон уже поел, постирал края штанов, испачканные грязевыми лужами на дорогах, и даже сделал — списал у Димки — домашку по биологии и химии. Чаще всего от такого рода деятельности он отлынивает, потому что его бесит делать то, что не нужно никому, даже учителю, который ставит всем оценки по привычке, но сегодня надо было чем-то занять голову — мало того, что с репетитором они разбирали сложные неравенства, так потом еще и Арсений этот, блин… Дед сидит в майке-алкоголичке и толком не обращает внимания ни на что вокруг. Между ним и Антоном прямо посередине дивана лежит Чупа, мурлычущий от легких, небрежных поглаживаний Антона, подсознательно боящегося возвращаться в комнату, потому что не хочет сейчас оставаться один; мысли, и так вибрацией бьющие в лоб, достают его даже сейчас. Когда он подходил к воротам, он прокручивал эту встречу со всех сторон — глянул сверху, снизу, с каждого бока, пытаясь понять, какого хуя, блять, это вообще было. Как так сложились звезды, что они оказались одновременно на одной улице да еще и в такое время?.. Похоже на что-то нереальное — Антон, считающий, что его жизнь далека от всяких романтических представлений и фантазий и что она больше похожа на беспощадные ужасы, на это лишь скептически хмыкает. Он отмахивается. Сука, просто отмахивается. Будто стоит на огороде в деревне и пытается отбиться от жужжащих рядом пчел и ос, которых он сам и потревожил. Приходит в зал, заваливается к деду и просто лупится в телевизор. Не думает, что сейчас почти половина десятого и завтра он будет чувствовать себя хуже растоптанного дерьма, — лишь утыкается взглядом в экран и толком даже за таймом не следит. Антон видел, что ему что-то написал Дима по поводу Кати, а еще в личные ему что-то отправила Ира — какую-то фотографию, вероятно, это темы докладов по географии, которые он попросил, чтобы она скинула вечером, но в итоге он даже не собирается его делать: нарывается, ну и похуй. Он видел, но не хотел даже тянуться к телефону — тот был брошен на край компьютерного стола и лишь изредка загорался, уведомляя о входящих сообщениях. Он чувствовал себя до того заебанным, что даже сил на банальные муси-пуси с Чупой не хватало. — Антошка-макарошка, — вдруг говорит дед, когда Антон вперивает пустой, ничего не значащий взгляд в потолок, когда начинается реклама, — у тебя девчонка-то есть? Обрюхатил кого-нибудь? Антон прыскает. Максимум, кого он обрюхатил, — это простыню, которую постоянно приходится салфетками подтирать после весело проведенных ночей. — Нет, — отвечает он спокойно, делая вид, что этот вопрос совершенно адекватен и адресован по назначению — не пятнадцатилетнему человеку. — Я волк, вою на луну и тусуюсь только со своей стаей. — Хо-хо-хо, а жилплощадь занимаешь зачем? Я бы там обустроил себе мастерскую. Дед бы действительно это сделал: в гараже, в котором не только стоит машина, но и лежат десятки различных художественных принадлежностей, включающих в себя как мольберты, так и миллионы кисточек и тюбиков с красками, уже нет места — один огромный холст уже лежит у деда в комнате, все приближаясь к другим. — Почему ни с кем не встречаешься? Антон думает, что дед бы мог поскорее перестать говорить об этом. Он не хочет обсуждать это, особенно учитывая то, что произошло сегодня после занятия с репетитором. В голове все еще юлой крутится эта встреча — от начала до конца, от толчка в плечо до теряющегося в темноте силуэта. — Блин, дед, не нужно мне это. Он говорит это и морщится. Говорит и хочет теперь уйти. Потому что тошнит от одной мысли, что от него ведь действительно ждут чего-то такого — что, допустим, завтра он приведет домой девушку и познакомит ее с мамой и дедом. Антон знает, что не только дед думает об этом, — явно мама тоже. — Антончик, пора задуматься о семье. — Мне пятнадцать лет. Дед говорит серьезно, и Антону от этого страшно. Ну ведь пришел посидеть и отдохнуть… — Невестку бы уже привел. Антон сжимает колено и вздыхает сквозь зубы. Он не злится, нет, — он не понимает, они что, первобытные люди? Его впервые пронизывает страх, что кто-то дома может узнать, о чем он думает, — и там ведь нет невестки, там ни одной девушки. Кроме Иры, блять, Антон порой так раздражается из-за нее — она чем старше становится, тем в более занудливую занозу превращается. К счастью, его разум она трогает редко: чаще там появляется Арсений, сука, Сергеевич, и, ну да, это еще больший пиздец, чем Ира и ее «приколы» с доебываниями. Антон ничего не отвечает деду и, нахмурившись, смотрит куда-то выше телевизора, в стену, на серые в цветочек обои, и думает, что все катится в пизду — он все ближе к настоящему сумасшествию. — Рыбки соленой хочется… — произносит дед и смотрит на него с явным намеком. Антон, загнавшийся из-за этого короткого разговора о невестке, тут же поднимается с дивана и идет на кухню, чтобы притащить деду рыбы, висящей на веревке в коридоре. Ему так срать на все остальное теперь, и от этого даже немного страшно. Протягивая деду сухую вонючку, Антон вспоминает про девушку Арсения Сергеевича, и его тошнит. Хочется побежать в ванную, выблевать всю эту хуйню с ревностью, сука, такой жгучей и неприятной, что в груди все пылает, но он лишь вздыхает и идет на кухню, споткнувшись об пронесшегося под ногами Мишу. Мама заходит домой и протягивает Антону пакет с продуктами. У нее уставшее, немного осунувшееся лицо, и Антон даже слова все теряет — а поговорить хотелось, они в последний раз вчера утром виделись, мама снова на двойной смене была. — Че случилось? — спрашивает она и быстро смотрит на него. Она уже вытаскивает продукты из пакета, передавая какую-то еду Антону, которую тот на автомате раскладывает по полкам и в холодильнике. — Ничего, просто дед полез с вопросами дебильными, — говорит, прожевывая буквы, потому что сложно признать, что это его волнует, — про девушку спрашивает. — У тебя девушка? — Мама смотрит на Антона с удивлением, и он тут же хочет закрыть лицо ладонями. — Ага, щас, — тут же отвечает Антон. — Только ты эту… — он машет руками, показывая что-то непонятное, — пачку с макаронами не открывай. Она спит там. Он умалчивает об одном очень «интересном» факте, носящем имя их школьного психолога, — но и похуй, сил уже нет о нем думать постоянно. — Ну и в чем дело? Ты что, деда не знаешь? — Да просто… Антон не заканчивает и пространно ведет рукой по воздуху, будто может поймать нужные слова. Мама останавливается у открытой дверцы холодильника, засовывает туда пакет с зеленью, и вид у нее, откровенно говоря, заебанный. Еще хуже, чем Антону показалось при встрече. — Не слушай его. Учись, и все. Она всегда так говорит. Учись — и все будет. Будто это волшебным образом помогает. Несмотря на предчувствие, что мама и дед явно говорили о его потенциальной «невестке», первая кажется по-настоящему удивленной — видимо, она эту тему все-таки не затрагивала. И… ладно. Антону как-то все равно: в любом случае, настроение улетело в пизду. — Ага. Только и это хрень какая-то. — Я тебе щас дам хрень. Ой, блять. — Что с учебой? Я узнала, что собрание будет. — Да, забыл сказать, — кивает Антон и садится за стол, чуть морщась, когда дед орет на телевизор в зале, — ты пойдешь? — Нет. Позвоню классной. — Почему? Он спрашивает это на автоматизированном механизме. Прекрасно знает ответ: либо работа, либо что-то другое. Антон не злится и не обижается — стремно становится, что все снова вот так. — Надо в деревню рано утром ехать. — Мне дед ничего не говорил. — Мы вдвоем съездим, — отвечает мама, снимая с волос резинку и чуть потрясая головой. — А ты уберешься как раз один. — Блин, мам. Я хотел к Макару пойти. Это правда: они еще с понедельника грезят о том, чтобы сгонять всей оравой к Макару и потусить у него, поиграть в приставку, глянуть фильмец какой-нибудь, а то так достали однообразные выходные. А если Антону придется убираться — он пропустит все веселье, потому что, блять, у них дома два этажа и гараж. — Уберешься — и пойдешь. Мама серьезно смотрит на него, вздыхает. Антон смотрит ей в лицо, понимает, что этого не избежать, но и ладно — разберется по-быстрому за утро и погонит к Макару, это лучше, чем в деревне тусоваться в ноябре. Антон не уходит из кухни вплоть до одиннадцати: пока мама варит борщ и делает котлеты, он сидит с ней, играется ногой с Милкой, валяющейся на полу, слушает байки пришедшего сюда деда о Семеныче и его утерянной золотой рыбке на речке, потом слушает, как мама рассказывает про новых пациентов. Антону, сколько бы лет ему ни было, очень сложно воспринимать подобное: это тяжело и порой очень несправедливо — то, как люди сталкиваются с чем-то ужасным. Когда дед наконец уходит на улицу, чтобы покормить собаку и убраться около дома, Антон решается кое-что спросить у мамы, стоящей у плиты и мешающей спагетти в кастрюле: — А вот если я ревную, как не ревновать? Этот вопрос пиздец какой импульсивный: он знает, что если бы продолжил мусолить его в голове, то никогда бы не задал его вслух. Мама устремляет хмурый взгляд в кипящую воду, а Антон, повернувшись к ней, думает о том, что так и не ответил Диме и Ире — надо телефон взять пойти потом. — Никак, блять. Это если человек совсем безразличен, — она пожимает плечами, разводя руки, и хватает огромную ложку, отковыривая из кастрюли заледеневшую собачью кашу, которую с улицы занес дед, — ну я не знаю. Есть там, возможно, какие-то методики, но я даже не представляю, как они должны работать. Антон тут же задается вопросом: какие методики, нахуй? Сказать Арсению, что ли? Он мысленно поднимает палец вверх так и представляет себе эту картину: завтра в школу придет, залетит в его кабинет и выпалит: «Я вас ревную», а потом будет в психушке валяться. Пиздец. Нет, это точно не его вариант, блять. — Тут только утешать себя можно, — продолжает она. — Что человек тебе не принадлежит, это не твоя вещь, не твоя собственность. И все. Но от этого легче не становится. Когда мама говорит это, Антон видит, она сама становится то ли расстроенной, то ли злой — хрен поймешь. Он догадывается, что дело, наверное, в том, что она думает о чем-то своем. — Ладно. — Тебе кто-то нравится? Антон тут же качает головой и криво улыбается. Он вдруг цепляется за фразу «нравится» и теперь не может перестать смотреть на нее, такую страшную и внезапно стрельнувшую в разум. — Просто… я думаю, это, ну, не взаимно, — говорит он. Он неопределенно ведет плечом — хуй эту фигню внутри знает. Он не хочет думать о том, что это правда, — надо просто вытащить это, и все, и чтобы ему было плевать. Он ведь не гей, переклинило странно почему-то. — Ты думаешь, я не ревную? Ревную. Если ты не можешь ничего изменить, — продолжает она, — подумай об этом завтра. Если у меня какая-то ситуация, на которую я не могу никак повлиять, я говорю себе: я подумаю об этом завтра. И так каждый день. — Гениально. Спасибо. Антон, понимающий, что с каких-то пор он видит Арсения еще чаще, чем когда-либо, несмотря на то, что тот делает примерно то же, что и в том году, осознает, что хуй ему, а не отсутствие ревности, блять. Просто. Хуй ему. Если только выжечь себе глаза. Он хмурится, смотрит куда-то в сторону лестницы, а мама в этот момент говорит еще одну фразу: — Такой ты у меня эмоциональный мальчик. Быстрая улыбка мамы врезается Антону в глаза, и он даже пытается хотя бы как-то улыбнуться в ответ. Он ведь понимает, что с такой херней в башке, с такими бедами он далеко не уйдет. И он не хочет разочаровать маму. А получается совершенно наоборот. — Ты так уверенно об этом говоришь. Он произносит это негромко: из-за смущения, неловкости, какого-то несильного страха стать не тем, кого в нем хотят видеть, из-за внутренней тяги к чему-то неправильному. Это ведь неправильно — думать о мужике, думать о его личной жизни, ревновать его и дрочить на него, видеть с ним сны. Антон понимает, что мама, сейчас прошедшая мимо, в зал, никак не ждет от него того, что с ним происходит сейчас. Она, наверное, верит, что он будет таким хорошим и правильным. А он ебанутый. Даже Димке и Макару не скажешь. Потому что, блять, это ужасно. И Антон так сильно надеется, что скоро эта хуйня пройдет и что он влюбится в девочку — пусть безответно, пусть очень сильно, но пусть это произойдет. Раньше все казалось даже забавным. А сейчас… — Нехер расстраиваться, — говорит ему мама, когда он выходит из ванной и собирается идти в комнату. На настенных часах — почти половина двенадцатого. Дед уже ушел спать, а мама лежит на диване и поглядывает на него, и Антону снова стыдно. — Да не буду, разберусь, — кивает он и подходит к маме, чтобы поцеловать ее в макушку. В комнате Антон собирает рюкзак, валится на кровать, отвечает Диме, который написал ему больше двадцати сообщений, и благодарит Иру за темы для докладов. Она тут же читает сообщение и никак не реагирует на его «спасибо», и Антон этому только рад. Ему так грустно, блин, что даже дрочить не хочется: в итоге он зачем-то лезет на страницу к Арсению и рассматривает фотографию на аватарке. Теперь он меняет их так часто, что у Антона порой появляется желание подойти и спросить, мол, ну какого хуя ты делаешь, но он проглатывает это и продолжает сталкерить его страницу без единой мысли. Смотрит фотографии по сотому кругу, читает записи на стене, думает, что чисто теоретически он может нажать на «добавить в друзья» и даже написать ему, но эти мысли такие дикие, что он шлет их нахуй. Антон ебанутый, но не настолько, чтобы лезть к человеку вот так. В сети Арсений Сергеевич не был с утра, и Антон думает, что, наверное, тот пришел домой и тут же завалился спать. По крайней мере он на это очень надеется. Спит Антон плохо: ему душно из-за включенного отопления, он постоянно раскрывается, по несколько раз переворачивает подушку и насчитывает сотню ворон и полтинник баранов. Засыпает, чтобы утром проснуться с расколотой головой, съесть три бутерброда и побежать в школу — практически опаздывает. Дима написал ему, что он уже в классе, и Антон, добежав до школы по лужам и грязи, надеется, что у входа не будет никого из администрации школы — не хочется получить пизды за синие джинсы. Ему везет: он не сталкивается ни с кем из учителей и летит на четвертый этаж, ненавидя их завуча, который, блять, постоянно ставит их классу первые уроки в пизде школы. На лестнице между вторым и третьим этажами он видит Арсения Сергеевича: тот стоит у окна и смотрит куда-то вдаль — наверное, любуется мусорными баками у школы и собаками, которые в них роются. Если до этого Антон взбирается по ступенькам, перепрыгивая сразу через две или три, то тут конкретно зависает и идет, словно намеренно, медленнее: ему в голову вдруг выстреливает пулей вчерашний вечер, и в груди становится жарко. — Здравствуйте, — все-таки говорит он. Арсений Сергеевич переводит на него взгляд, такой серьезный, прямой, и Антона, который все еще не может допустить мысли, что этот человек не всегда ведет себя как маленький щеночек на прогулке, вечно гоняющийся и не останавливающийся, аж пронизывает чем-то странным, таким большим и в то же время едва заметным. — О, привет, — отвечают ему, — все-таки не опоздал. — Вы тоже. Антон вскидывает голову, понимая, что стоит совсем рядом и практически может уловить чужой запах, мягкий, такой приятный, что хочется задерживать дыхание ради сохранения его внутри, и немного отходит. Арсений Сергеевич смотрит ему в лицо десятую долю секунды и вдруг, когда Антон пристально ввинчивается в светло-голубую радужку, отворачивается, уже через мгновение ступая по лестнице вниз. Антон смотрит ему в затылок и думает: пиздец. На четвертом этаже его встречают Макар и Димка, и они что-то говорят ему про футбол вечером, про руссичку, которая заболела, про столовку — а он только улыбается и надеется, что хотя бы этот, блять, день пройдет нормально и без проебов. Без мыслей об Арсении и любой подобной хуеты, а то что-то уже перебор.