Дать задний ход

Наутро после дня рождения Сережи Арсений просыпается со странным чувством, коснувшимся как головы, так и груди: это не похмелье, у него даже в висках не пульсируют и в сон не тянет, что удивительно, это что-то другое, захлестывающее и размытое. Он чистит зубы, смотрится в зеркало на немного помятое бледноватое лицо, потом идет в комнату и натягивает на себя немного линялые после стирок штаны, которые когда-то казались насыщенно черными, а теперь похожи на пожеванный носок. У Арсения слегка побаливают ноги, будто вчера он долго-долго петлял по улицам, и тянет затылок — словно фантомно. Марины дома уже нет: обычно в те дни, когда она работает с утра до вечера, она уезжает еще часов в шесть, в то время как Арсений через час только просыпается — сегодня он провалялся до пятнадцати минут восьмого. Съев бутерброд с паштетом, он запивает его сладким чаем и идет в зал — решает побездельничать и раскинуться на диване, пока не нужно выходить. Все утро проходит в лениво-размеренной манере, несмотря на шум во лбу. Вспоминается вчерашний вечер в самых нечетких и смазанных изображениях: Арсений перемалывает тот момент, когда они с Сережей приходят к нему после магазина, когда разговаривают на кухне, пока не пришли другие гости, когда к Арсению подсаживается Игорь, когда он зачем-то пешком ползет домой, когда… и тут приходится зависнуть: он себе это придумал или встреча с Антоном из девятого класса реальная? Арсений аж приподнимается с подушки на диване, чуть дергает ногой и устремляет хмурый взгляд в стену: его вдруг захлестывает какое-то странное чувство, с которым он с утра проснулся и о котором… благополучно позабыл, пока бегал туда-сюда по дому. Видимо, встреча с Антоном была и, наверное, они вместе шли по улице — Арсений припоминает, как ему звонила Марина и как он явно в этот момент был не один. Не удается ухватиться за намеренно ускользающую из пальцев мысль, медленную и нерасторопную, поэтому Арсений лишь с сожалением вздыхает и решает позволить крыше ехать без его ведома — тут контролировать ничего не получается, блин. Когда Арсений открывает дверь подъезда, на него тут же обрушивается традиционный утренний дождливый шквал, словно только его и ожидавший. Проведя ладонью по лицу и вытерев воду, Арсений, немного затормозив у перехода на другую сторону, продолжает идти на остановку — и надеется, что удастся хотя бы не опоздать на автобус. Все то время, пока он, чуть сгорбившись, сидит на месте у окна, из его головы не вылезает вчерашний вечер, кажущийся сейчас сном как минимум: с каждой новой секундой частички каких-то обрывочных моментов все больше расплываются и исчезают в глубинах памяти. Арсений офигеть как ненавидит такое состояние амебы — когда вроде и получается рационально подходить к происходящему, а вроде… хочется забить и продолжать ничего не понимать. Понимание настигает его в школе: когда он, уже поздоровавшись с коллегами и некоторыми учениками, раздевается в кабинете, бросает все вещи, даже не разобравшись толком, и идет на первый этаж, его вдруг неведомая сила заставляет остановиться на лестничном пролете и уставиться в окно — в разуме словно плавают медленные рыбки, создающие мелкую рябь у берега. Взгляд вперивается в небо — такое синее, бесконечно-прекрасное, отдаленное. Арсений всегда находил в себе особую слабость к подобному рода вещам, немного романтическим и словно окрыляющим. Мимо него проносятся дети, постоянно выкрикивающие ему приветствия, некоторые даже улыбаются, что Арсения всегда удивляет: не потому, что это странно, а потому, что и к нему в школе со временем привыкли, несмотря на то, что еще года три назад он тут чувствовал себя самым чужим и самым отстраненным, блин, человеком. Когда заторможенность чуть спадает и хочется уже расслабить чуть напрягшиеся плечи, Арсений вдруг улавливает еще одно движение краем глаза, но движение это не продолжается, а привинчивается к полу. В любопытстве обернувшись, он встречается глазами с Антоном Шастуном: тот, стоя на предпоследней ступеньке, смотрит на него из-под ресниц. Он здоровается, и Арсений отвечает ему тем же, моргнув: в грудь вдруг ударяет что-то странное — блин, снова, — и Арсений еле удерживает себя от удивленного выражения лица. — …все-таки не опоздал, — говорит он негромким голосом, невольно прокручивая в голове момент, когда он и Антон стояли где-то на темной улице и скомканно прощались друг с другом. Отчего-то становится жарковато; Арсений проводит ладонью по лбу, игнорируя пристальный взгляд Антона, кажущийся даже неудобным, неуютным. — Вы тоже. — Антон произносит это сразу, словно… оттачивал эту фразу дома перед зеркалом: ходил взад-вперед по комнате и, чуть ли не стуча зубами, вытаскивал ее из себя. Он уже стоит ближе к нему, и Арсений, мотнув головой, тут же улетучивается вниз — вспоминает, что нужно подойти к Марте Олеговне, что он и хотел… да, хотел сделать ближайшие минут десять назад. Где-то в ребрах все еще трепыхаются крылышки волнения, и Арсений очень хочет их заглушить, потому что не понимает, с чего его вообще вдруг так… развезло. Все же хорошо… День мутным туманом оседает перед ногами: Арсений уже не помнит, как провел утро, как с обеда и до часов четырех тусовался в актовом зале, разбираясь с организационными моментами приближающегося осеннего бала, который взвалили с улыбкой ему на спину, как смотрел на танцы ребят из восьмых — десятых классов и как спорил с Ирой и Дариной, девятиклассницами, вдруг решившими, что оформление зала должно быть иное — кому-то из них приспичило украсить каждое сидение бантиками из ленточек! Даже как добирался домой — не помнит, и все на этом… Пару раз в мыслях проскальзывали воспоминания о вчерашнем дне — если быть до конца с собой честным, о вечере, когда он шел домой и натолкнулся на Антона. Кажется, он даже дернул его за плечо… или это сделал Антон? Все вертится в голове, скрипит, как несмазанное колесо — и шевелится, меняется все тоже с трудом. — Дружок, — Марина заглядывает к нему в комнату, когда Арсений от балды и от желания избавиться от неприятных мыслей перелистывает книжки, стоящие на полке, — ко мне завтра придет один мужичок, ты будешь дома вечером? — Запрусь в комнате… мешать не буду. Из книжки выпадает какая-то бумажка, и Арсений опускается на корточки, чтобы ее поднять. Марина в этот момент открывает дверь шире и расслабленной походкой вплывает в комнату. Садится на его кровать и смотрит… с какой-то печалью, которая в Арсении тут же откликается, и он, бросив бумажку на стол, переводит все внимание на Марину. — Мне кажется, что завтрашняя встреча с ним ничего не даст мне. — В смысле?.. Почему? — Ну, этот парень кажется таким классным и… блин, классным, да, но со мной он ведет себя так закрыто, что у меня постоянно ощущение, что я что-то не так делаю. — Арсений хмурится и буквально осматривает каждое слово, произнесенное Мариной. Она по-настоящему расстроена. — Это не твоя вина, — с успокаивающей улыбкой произносит он, чуть дергая уголком губ, — может, ему нужно время... — Ты думаешь? — Конечно. — Мы уже две недели общаемся. Я предложила завтра ко мне прийти — к нему далеко ехать, — и он… — Что?.. Марина пожимает плечами: — Вроде рад был, а вроде и как будто срать ему. Я спросила, точно ли он хочет, и он сказал, что да, а я… Пиздос, в общем. Арсений отворачивается от Марины, уже почти лежащей на его кровати и устремившей размытый, но в то же время грустный взгляд в потолок. Он улавливает сладковатый запах ее духов, быстро смешивающийся с духотой комнаты, — из-за шпарящего отопления свежести даже с открытыми окнами как таковой нет. — Поговори с ним завтра?.. — предлагает Арсений, вновь хватаясь за бумажки на столе и перекладывая их из одного угла в другой в той же последовательности. Внутри себя он не может отыскать спокойствия: будто что-то тяжелое давит на голову и вынуждает ее находиться в напряженном состоянии. — Не делай поспешных выводов, хорошо? — Легко сказать! — Марина вновь поднимается и садится на край кровати. Арсений замечает на ее ногах собственные зеленые носки с зайцами, но решает ничего по этому поводу не говорить — он сам порой себе в шкаф ее футболки случайно запихивает после стирки и понимает, что это не его, только когда не получается их надеть. — Представляешь, ему тыква нравится. Я балдею. Из Арсения вырывается смех, и он произносит: — Ну да, наконец-то ты кому-то ее сбагришь, а не будешь пытаться в меня ее впихивать. В этот момент он убирает обратно на полки книги и натыкается взглядом на бумажку, которая ранее упала на пол, — оказалось, что это вовсе не бумажка, а фотография, и Арсений сразу понял, что на ней запечатлено, увидев надпись на обратной стороне. — Это ты свои кулебяки непонятные ешь, а тыква вообще-то полезная. Полезнее всяких мороженых и пирожных. — Агась, — бубнит Арсений, переворачивая в руках фотографию и глядя на нее. Этому снимку, кажется, уже больше трех лет. Если не больше. У Левы недлинные, уложенные на одну сторону волосы, и на лице у него такая светлая, искрящаяся улыбка, что у Арсения, наверное, зарябило бы в глазах, блин, если бы в нем Лева все еще вызывал что-то, кроме непомерной тоски и мимолетной дрожи в сердце. — Сережку видела, кстати, сегодня, — все говорит Марина, пока Арсений почти не шевелится, прикусывая нижнюю губу, и все рассматривая эту фотографию как в первый раз, — таким важным павлином стал. Арсений заторможенно кивает, смотрит на себя: на открытый лоб, на волосы с зачесанной челкой, на сморщенное от солнца лицо и едва заметный блеск в глазах. Ему вдруг становится так тоскливо, словно у него встрепенулось все, что когда-то застыло и обещало, наверное, проснуться, только когда Арсений поест… мамин суп, блин. Но… радует одно: эти ощущения не останавливаются в нем, а лишь мажут одним всплеском и словно иссякают. Он убирает фотографию обратно — кладет ее между книжек, запихивая в самую глубь. Может, он даже не тронет ее больше никогда. А в шкафу все еще валяется та коробка — уже год, кажется. Арсений все не знает, что с ней делать: мог бы уже давно отправить по почте или хотя бы выбросить, но это кажется ему чем-то бессовестным и неправильным — не из-за, боже, пробки, а из-за небольшого медиатора и открытки от матери Левы. Не его это право — спускать это все в мусоропровод. — Ты слушал меня? — Нет, прости… — Арсений трет лоб указательным пальцем до покраснения и слегка дергает головой. — Что ты говорила? Марина, намеренно закатив глаза, встает с кровати, чуть потягивается, и Арсений вновь смотрит вниз — на носки с зайцами. — Что хочу сходить тоже в «Лаваш» этот. Сережа не сказал, когда открывается, тайна, видимо, охуеть какая. — Мне он тоже не говорит нифига… — После того, как Арсений произнес эти слова, он зачем-то еще раз проводит рукой по столу, словно проверяя, есть ли на нем тонкий прозрачный слой пыли. Быстро смотрит в окно — на садящееся солнце. — Секреты бизнеса, блин. Они уже выходят в коридор, и Арсений, несмотря на то, что Марина снова начинает рассказывать про того парня, вспоминает про фотографию, а потом — случайно — о том, как сегодня с утра на лестнице разговаривал с Антоном из девятого. Странный он какой-то был — может, вчера Арсений сделал что-то плохое?.. Сболтнул лишнего?.. В голове эта мысль превращается в грязевую жижу: если в нее вляпаешься — хрен вылезешь. Это та цепочка размышлений, которую хочется разорвать в ту же секунду, но, как обычно бывает, в таком случае она только крепче прилипает к стенкам черепа и давит на них невыносимыми тисками. Просыпается паника, дергающая нервы: Арсений, сев за стол на кухне и пустыми глазами наблюдая за суетящейся у плиты Мариной, напрягает мозг и пытается хронологически в который раз за день восстановить вчерашние события — от похода в магазин и до того, как ввалился кубарем в квартиру. Вспоминается все с трудом, словно кто-то залез в его голову и заблокировал некоторые моменты, — встреча с Антоном точно была случайной, потом они шли вдоль домов, звонила Марина, затем они с Антоном попрощались где-то посреди улицы… — Тебе чай с сахаром? — Давай. Марина что-то напевает себе под нос и выглядит очень расслабленной, что довольно противоречит тому, что она говорила Арсению буквально минут двадцать назад — и как она себя тогда, развалившись на кровати, чувствовала. А он все никак не может, блин, откинуть навязчивые мысли о том, что он сделал вчера что-то не так и тем смутил Антона, подальше — лишь хватает метафорическую лопату и копает куда-то вглубь, в самое ядро. Появляется даже дурацкая мысль подойти и спросить — или извиниться за то, что он, возможно, сделал. Но это кажется иррациональным хотя бы потому, что Антон с ним разговаривал нормально — пусть и вел себя с утра странновато, но потом, уже на репетиции осеннего бала, даже посмеялся с того, как Арсений суетился на сцене и случайно врезался в него, держа в руках чуть ли не десяток шариков… — Хуи сосал невкусные? — вдруг спрашивает, усмехнувшись, Марина, ставя перед ним чай и садясь напротив. По традиции. — Было дело, — говорит Арсений, дернув лишь уголком губ. В этом деле, если говорить серьезно, ему, напротив, всегда везло… — Грустный ты такой. Что случилось? Потрахаться с кем-то не получилось? — Нет, ты забыла, что я трахаюсь с мозгом своим? — Опять? — Ага. Снова. Марина сочувствующе кивает и присасывается губами к чашке. Арсений мимолетно думает, что скоро опять наступит зима и опять к нему прилепится его традиционное анабиозное состояние, когда даже с кровати встать — непосильное действие. Что уж говорить о работе и адекватном взгляде на мир… — Такому, как ты, нужно не два месяца отпуска, а больше — чтобы на год вперед навалялся. А то ходишь и тухнешь. — Я не тухну. Разве я воняю?.. — Арсений, иди в сраку. Их диалог обрывается на этих словах Марины, и Арсений снова падает в бездонные чертоги разума. В горле все еще сидит едва ощутимая тошнота, клонящая в сон и так и просящая его свернуться калачиком где-нибудь около унитаза. Вдруг вдалеке глухо звучит гром. Резким порывом в стекло ударяют капли дождя, и Арсений переводит взгляд на окно. Думает: вот так прошел еще один день, словно и не жил. — Ты, знаешь, похож маленько на меланхоличного героя из какого-то сериала. Типа из тех, кто постоянно курит, слушает в наушничках музыку и ночами смотрит на звезды. — Но я ночами сплю... — И наушников у тебя нет больше. И денег на сигареты. Она попадает в точку и знает об этом: лыбится, как хитрая кошка, и, Арсений знает, говорит это лишь ради того, чтобы поднять ему как-то настроение — дурацким способом, конечно, но это действительно помогает. Арсению порой самому смешно с того, какой он страдалец. Когда время близится к полуночи, он наконец ложится в кровать. Хватает телефон, смотрит в экран — на цифры, одно уведомление от почты, требующей подтвердить аккаунт, и оповещение о садящейся батарее. Низ живота вновь захлестывает что-то щемящее, и Арсений заходит в Ютуб, чтобы посмотреть какое-нибудь видео с животными — либо научное, либо нарезку с милыми котиками, как пойдет. Утром он жалеет, что лег почти в час, но забивает на это, когда вихрем залетает в автобус и еще несколько минут не может привести дыхание в порядок. Хочется поругаться матом и потопать на манер ребенка ногами, но он сдерживается — все-таки он не ребенок. А жаль.

***

— Блин! Натирает! У вас есть пластырь? Арсений качает головой. У него только невероятная выдержка и терпение остались — удивительно, что не иссякли за этот день, полный нервотрепки и скатывающегося на дно спокойствия. Ира, застонав, трет пальцем кожу. Кричит: — Антон! Принеси рюкзак Дарины! Арсений, который завязывает галстук мальчику из восьмого класса, кидает быстрый взгляд на Антона — тот, спрыгнув со сцены, где до этого ногами оттаптывал, наверное, пентаграмму, проносится мимо. Растрепанный, как, в принципе, и все мальчики, начиная с восьмого и заканчивая десятым, — бегают туда-сюда, хотя их попросили спокойно посидеть и не испытывать судьбу. — Ты нарываешься на то, чтобы грохнуться. Нахуя такие туфли напяливать? — слышит Арсений голос Антона, который на слове «нахуя» словно случайно стал тише. Арсений косится на него, и Антон вдруг поднимает на него взгляд. Он сразу отворачивается и уходит к сцене — в голову стреляет неожиданная пульсация. Ира что-то отвечает, но Арсений уже не слушает: останавливается напротив стены и смотрит на выведенное огромными разноцветными буквами название осеннего бала. В плечах жужжит тянущая боль, и Арсений чуть трет их пальцами, наклоняя голову: всю эту ночь он почему-то не мог заснуть и ворочался, наверное, часов до трех, пока не вырубился под натиском физической и умственной усталости. С утра пришлось столкнуться с неудобствами: он снова чуть не опоздал на работу и весь день испытывал дискомфорт при каком-либо шевелении. В детстве и подростковом возрасте, когда его настигала бессонница, он обычно вставал с кровати и делал приседания, зевая и умоляя себя не свалиться хотя бы на пол. Почему-то, когда Арсений ложился в постель, сон сразу же уходил на задний план — и приходилось сталкиваться с дурацкими, немного хаотичными мыслями. Сейчас приседания не помогают — помогает таблетка снотворного или несколько часов с закрытыми веками без какого-либо отрубания. Зевнув, Арсений оборачивается, чтобы посмотреть, справилась ли Ира, — оказывается, та уже стоит где-то в уголке и терпеливо ждет, пока Оксана, ее одноклассница, поправит ей прическу. — Давайте… еще раз танец отрепетируем, — громко предлагает он, глядя на разлегшихся на стульях ребят и суетящихся девочек. Кто-то из десятого класса смачно ругается, и Арсений стреляет в него быстрым взглядом. — У некоторых в конце западает все. И эти некоторые… — он смотрит на девятиклассников, — требуют повышенного… к себе внимания. — Да мы и так шикарно танцуем, — кричит ему из другого конца зала Илья Макаров. Он держит в руках бутылку с оранжевым соком — апельсиновым? — и, отсалютовав Арсению, отпивает. Сидящий рядом с ним Антон Шастун лишь усмехается, откидывается затылком на стену и смотрит прямо на Арсения исподлобья. — А вы почему с нами не подрыгаетесь? — Разве надо? — смеется Арсений и поправляет полы светлой рубашки, чуть выбивающиеся из ремня. Возникает ощущение, что каждый в актовом зале направляет на него взгляд. — Эй! Так… не заговаривайте мне зубы, встаем быстро! — Ну Арсений Сергеевич, — стонут несколько голосов одновременно; Арсений уже хочет отказаться от этой затеи и дать всем отдохнуть, но ему вдруг чудится, что завучу такое небрежное отношение к празднику не понравится, и он лишь вздыхает, наблюдая, как все вялыми мухами поднимаются на сцену. Включается музыка, все встают по парам. Арсений спрыгивает со сцены, встает внизу и осматривает каждого: девятиклассники и десятиклассники стоят ровно, а восьмой класс совсем уже от рук отбился — смеются и шепчут что-то друг другу на ухо постоянно. Арсений смотрит на них с упреком — обычно это выходит у него плохо, но он действительно старается. Удивительно, но сегодня из-за серо-бурой массы туч даже пару раз выглядывает солнце — падает на сцену, задевая шарики и цветастую надпись на стене. Но у Арсения предчувствие, что под вечер громыхнет и ливень, и молния — как бы не попасть под это все, пока он будет домой добираться. Хотелось заскочить к Сереже — тот позвал к себе. — Антон, опусти руку Оксане на талию… — говорит Арсений, смотря на то, как коряво и едва-едва крепко держит ладонь Антон. Тот, нахмурившись, все-таки дергает рукой и прижимает Оксану ближе. — Илья, ты танцуешь или… несуществующих здесь летучих мышек рассматриваешь? Когда музыка заканчивается, все плавно слезают со сцены и просто рассаживаются на самых разнообразных местах в актовом зале — кто на стулья, кто на край сцены, а кто-то вообще… в коридор уходит. Арсений несколько секунд тормозит, а потом летит к себе в кабинет — надо распечатать бумажки для жюри, он чуть не забыл. Все эти мелкие обязанности, никак не связанные с его первоначальной должностью, сидят в горле душащим камнем — порой Арсений очень хочет вернуться в то время, когда он занимался только тем, чем должен был. А сейчас… и распечатка всякой чухни, и организация мероприятий, и поездки, и желание директора сбагрить ему в руки новый класс. Это все вызывает огромное раздражение! В коридоре, уже спускаясь на первый этаж, он встречает Илью и Антона: те, одетые по форме, выглядящие невероятно уставшими, стоят у стены и облокачиваются на нее плечами, переговариваясь. Арсений мимолетно смотрит на них, поддерживающе улыбается — и, мотнув головой, когда что-то внезапно дергается внутри, шурует в актовый зал. До начала праздника он весь на нервах: то Ира Кузнецова приходит и говорит, что у нее болит нога из-за мозоли, то завуч прибегает и сообщает, что директор обязательно будет, то десятиклассники сваливают в магазин и Арсений даже успевает начать паниковать, то, блин, к нему подбегают Антон и Илья, когда он вновь спускается в холл, и начинают канючить, чтобы тоже сходить в ближайший продуктовый. — Ну чего вам стоит разрешить? — Илья. — Да, мы туда и обратно, есть хотим, — Антон. Арсений качает головой: не может он их отпустить, мало ли что случится еще, да и праздник скоро начнется: не хочется оплошать. — Вот, возьмите ключи, — он лезет в карман, — у меня на полке там… печенье в пакете. Поешьте и прибегайте. Илья тут же благодарит его, явно довольный, а Антон даже не улыбается почему-то — все смотрит на него из-под длинных ресниц, и Арсению становится даже некомфортно. В груди вновь поселяется странное чувство, и он теряется, когда осознает, какую окраску оно имеет. Не отрицательную. Скорее, волнующую, немного неожиданную. Арсений каждое чувство любит обмалывать в себе подобно пропеллеру — если бы эмоцию можно было бы представить как небольшую тонкую нить, то Арсений, схватив ее, прощупывает кончиками пальцев от самого кончика к другому. Иначе у него никогда не получалось: всегда словно хочется выжать из всего все, что есть, лишь бы понять причину, мотив, последствие — так и сейчас происходит. Правда… Арсений зависает. Он глядит на удаляющихся Антона и Илью, думая о том, что внутри уже некоторое время сидит что-то, что его, такого будто застывшего, застрявшего в одном моменте, тормошит и заставляет будоражиться, с любопытством, с забавой заглядывая в себя и спрашивая: с тобой вообще все нормально, чего ты вдруг так разволновался? Эти вопросы не поддаются контролю: обычно они сами возникают в голове, и Арсений просто дает им плавно плыть по разуму, даже если он сам занят чем-то отвлеченным и с этим никак не связанным. Потерев шрам под губой, он наконец поднимается в актовый зал. Пропадает в музыке, голосах, собственном шуме в голове — все это давит на уши, но Арсений, как обычно, не обращает на это внимания. Лишь натягивает на лицо улыбку, когда к нему подходит завуч и говорит, что директора на празднике все-таки не будет. Он сидел в зале весь осенний бал — ведущими были девочки из одиннадцатого, за музыкальное сопровождение отвечали другие ребята, поэтому удается просто слиться вместе со стулом и наблюдать за происходящим на сцене. Танец для участников этого мероприятия ставил тоже не он — но его просили отследить, как все двигаются и удается ли им попадать в такт песне. Арсений, такой ответственный и редко говорящий «нет» из переживания, что ему сделают выговор, лишь согласился — и даже сейчас пристально смотрел на то, как все участвующие парочки из трех классов поднимаются на сцену. У всех — уставшие лица, немного потрепанный за день внешний вид и тормознутость в придачу. Арсений этому лишь умиляется: они все так старались сегодня на репетициях, что нет даже желания кого-то, блин, поругать — и зачем это вообще делать?.. От мысли о том, что вечером надо не забыть сварить макароны и загрузить вещи в стиральную машинку, Арсений приходит к другой, немного внезапной и оттого удивляющей, похожей на осознание, какое бывает у человека, долго-долго пытавшегося понять, почему с ним что-то происходит, как оно на него влияет. Его глаза, словно случайно застыв на Антоне, не отрываясь смотрят на него. Арсений, четко проследив за цепочкой хаотичных размышлений, понимает, что его чуть ли не жалит осознание, что последние минуты полторы, с середины песни и почти по самый конец, он как завороженный, словно заколдованный разглядывал Антона. Ему становится не по себе: в последнее время — Арсений точно не скажет даже себе, когда это появилось, — его постоянно тянуло. Что именно тянуло, зачем, почему именно сейчас, почему именно к Антону — неясно. Арсений, отвлекшись, отводит взгляд от кипенно-белой рубашки, трет ладони между собой и смотрит в окно: как и думалось, на небе — только грозовые тучи. Недавно он разрешил одной игривой, бесконтрольной мысли выбиться из череды спокойствия, и эта мысль натолкнула его на другую — ту, что сейчас заставляет в очередной раз поднять голову, чуть дернув подбородком, и мазнуть глазами по Антону, стоящему чуть ли не у края сцены с одноклассницей Оксаной. Та игривая мысль хохочет над ним, будто говорит: ты сам хотел — получай. Только разве это должно происходить вот так? Разве он, сидя в зале, в котором еще с несколько десятков людей, должен понимать что-то уже сейчас? Почему раньше он не смотрел дальше собственного носа и почему первым, кого он зачем-то выделил, стал Антон? Еще пару дней назад Арсений наткнулся на его фотографию с Левой. Сутки назад — лежал ночью на кровати, смотрел в потолок, лениво поглаживая себя по животу, и размышлял о том, что будет, если он влюбится в кого-то. Сегодня утром — шлепал пешком в школу, потому что автобус посреди дороги сломался, а ждать новый не было смысла, и представлял, что вечером его мог бы кто-то ждать дома, но ждать не так, как Марина, а немного, самую чуточку… иначе. Сейчас — вечер, темнеет быстрее обычного, близится декабрь. А у Арсения в голове минное поле — страшно, блин, сделать хотя бы один шаг. И так много мыслей, которые никогда не успокаиваются, а только крутятся, просят о чем-то, дают мимолетные указания — посмотри, увидь, глянь. Арсений смотрит. Но не видит. Пелена белесо-прозрачная. — Хороший танец? — спрашивают у него. Кажется, школьный хореограф. Арсений не слышит голоса. — Да. Красивый. — Он улыбается и, чуть наклонив голову, все-таки осматривает всех стоящих на сцене — от высокой десятиклассницы Юли до отчего-то хмурого Ильи Макарова. — Вы хорошо постарались. Он надеется, что с ним говорит именно хореограф. Кинув быстрый взгляд вбок и в этом убедившись, Арсений незаметно облегченно выдыхает. — С девятым и восьмым сложно. Постоянно норовятся отлынивать. Вы, наверное, заметили. — Заметил, — тянет Арсений, чуть щурясь и поправляя очки. Музыка становится все тише. Танец заканчивается. — Но они все… молодцы. — Безусловно. Арсений вновь вскидывает взгляд на сцену. Прикусывает нижнюю губу, щеку. Снова трет кожу над подбородком. Внутри что-то дергается, и хочется это «что-то» приструнить, запретить ему реагировать, но не получается. Арсений, уже хлопая в ладоши, лишь надеется, что то, что, думается, он испытывает, — лишь разыгравшаяся фантазия. Не может быть такого, чтобы его угораздило вмазаться в такое: он что, влюбился?.. Радует, что часто эмоции и чувства внутри им невольно преувеличиваются от наплыва адреналина и ощущений, поэтому Арсений, расслабив плечи, поднимается с сиденья и идет к жюри, чтобы краем глаза глянуть на результаты конкурсов. Чрезмерное любопытство когда-нибудь ему точно навредит — папа всегда так говорил. Когда все заканчивается, когда Арсений уже успевает сгонять к себе в кабинет, переодеться, забрать вещи и счастливо вздохнуть, понимая, что впереди выходные, он вылетает на улицу и попадает под дождь. Глотает капли, пару раз спотыкается и, встав под козырьком автобусной остановки, лишь смотрит себе под ноги, все думая над тем, до чего дошел его безумный мозг на осеннем балу. Арсений любит бросаться в пекло — он знает. Знает, что иногда он перегибает палку и видит в себе то, чего в нем нет. Знает даже, к чему приводят его порывы уследить за каждым появляющимся чувством. Он так много об этом знает, что кажется, что внутри эмоции смешиваются в кубарь, лоснящееся по пустыне перекати-поле. В автобусе его настигает еще одна мысль: он Антона раньше не замечал. То есть… да, он был, когда-то даже частенько вместе с Димой был у него в кабинете — сейчас они вдвоем очень редко вообще разговаривают с Арсением, — но теперь все прекратилось, а в Арсении, в его голове вдруг появляется что-то волнительное, то, чего Арсений очень хотел все последние месяцы, может, и последний год. Только правильно ли это?.. Позволять себе думать, что от пары взглядов и немного повышенного внимания к Антону он мог… почувствовать к нему симпатию? Думать, что он имеет право на то, чтобы хотя бы допускать такие мысли? Такие внезапные, обезоруживающие? Что он будет делать, если это правда? Так ведь нельзя. Это… неправильно. Марина бы, знай, что Арсению могут нравиться и парни, сказала, что он — ебик, который во всем старается найти для себя убежище для кучи эмоций и чувств. Или нет. Сказала бы успокоиться и дать себе время — она всегда говорит это, считает это оптимальным вариантом для чего бы то ни было, блин... Арсений тоже так считает, но никто ему в лицо не скажет. Марина не знает. Арсений даже не рискнет.

***

ахахаха бля смотри [Фотография] классная скинула маман

Позорище ебаное Это никуда не выложат?

а вы с оксаной такой бы парой были а тебе хочется чтобы выложили?

Очень

Антон смеется в ладонь, когда Макар отправляет ему еще компромат — с ним, с, собственно, Ильей, Ирой и Оксаной: их сфотографировали напротив стены с цветастой надписью. Тогда Антону было очень жарко и душно, поэтому на снимке лицо у него румяное, будто только из бани вылез. Он то и дело водил рукой по щекам, позабыв о том, что ладони-то и так влажные — нихуя не помогало. Посмотрев еще раз на сообщение Ильи об Оксане, Антон с тяжелым чувством внутри выходит из диалога. Он понимает, что Макар написал это в шутку, не более, но от этого все равно неприятно — будто Чупа снова с утра насрал за диваном и мама приходит в комнату, первым делом говоря, что пора вставать, а потом обязательно тонко намекая, что убирать все это будет Антон. Антон надеется, что ему удастся заснуть быстро. Завтра, правда, он уезжает в деревню, чтобы убраться в сарае, в который дед обычно пускает его только по праздникам, потому что Антон постоянно там что-то ломает или об что-то спотыкается, но даже это не расстраивает, что удивительно, — не хочется все выходные снова тухнуть валяющимся по всей кухне мусором, который коты вытащили из ведра. Макар и Журавль уезжают на соревнования в соседний город, Димка готовится к экзаменам, поэтому вообще не вылезает сейчас никуда, а Антон, так и не нашедший себе лучшего занятия в свободное время, как дрочка, сон и еда, решает, что и в деревне будет весело. Да и не деться никуда. Ира, находящаяся в школьном совете, сегодня им сказала, что весной планируется поездка куда-то на неделю. Антон, вспомнивший о весеннем трипе в компании демонов и грязных трусов, лишь поморщился: он в этом году вряд ли куда-то поедет, мама не даст, наверное, — скажет, что ему нужно к экзаменам готовиться. Или он снова драматизирует: обычно мама не против всяких поездок, если они не сильно нарушают школьный режим. Порой Антону кажется, что мама за его учебу и за него в целом переживает больше, чем он сам, — сам Антон все чаще посылает всякую ненужную херню нахуй и живет спокойно. Если «спокойно» включает в себя постоянное мозгоебство и волнения, то он действительно живет спокойно. В комнату заглядывает мама. Антон мысленно ликует, что не додумался в половине десятого начинать заниматься всякими бесчинствами типа просмотра порно, дрочки и жевания чипсов, спрятанных под кроватью… — Завтра не хочешь с собой Диму взять? Антон хмыкает. — Это деду еще один помощник в сарае нужен? Ты что, не помнишь, как он гонялся за нами по огороду за то, что мы ему там лопаты повалили все? — Это было хер знает когда. И я серьезно: не хочешь позвать? — Он не поедет, — сразу поникнув, говорит Антон: ему порой грустно оттого, что Димка в последнее время в учебе сидит, как в коконе. Даже на переменах с ним по коридорам не шатается. — А ты спроси. — Зачем? — Ты чего такой упрямый? Даже не спросил, а уже делаешь выводы. Может, он сам хочет развеяться. Антон, обессилив, кивает: лучше просто узнает, получит отказ и ляжет спать спокойно. Мама все еще смотрит на него. Потом вздыхает, подходит, пытается поцеловать его в макушку, но Антон, не захотевший всех этих телячьих нежностей, дернулся и сморщился, как ягоды в наливке у Семеныча. Мама щелкает его по носу, желает спокойной ночи и, сказав, что утром его разбудит, закрывает дверь.

Поедешь завтра с нами в деревню? Я дед ты

Дима не отвечает примерно полчаса — Антон за это время успевает почистить галерею в телефоне, зависнуть на фотографии Арсения, позлиться на себя и съесть половину пачки чипсов. Пальцы, липкие и грязные, оставляют разводы на экране, когда Антон пытается разблокировать телефон. завтра надо два сочинения написать мб, в другой раз?

Угу

Что и следовало ожидать — ничего нового. Антон за октябрь, когда он очень часто злился и чуть ли ревностно не предъявлял Диме за то, что тот вообще с ними не гуляет, и ноябрь, когда раздражение утихло и появился лишь скептицизм, потихоньку усмиряет в себе дьявола, рвущегося к Диме и умоляющего его оторваться от учебы хотя бы на одни выходные и отдохнуть, поэтому и сейчас реагирует практически равнодушно — есть небольшая обида, но Антон даже не пытается ее мусолить. Дима пишет ему еще пару сообщений, но Антон упрямо не отвечает и просто перелистывает подряд все фотографии на телефоне: и со своего пятнадцатилетия, и с поездки, и какие-то сохраненные картинки с собаками, и мемы, и с последнего звонка фотографии, и с лета, откуда вообще ничего толком не было, кроме загорающего между грядок деда и жучков-паучков, и с осени. Все настолько перемешено, что Антон, включив перфекционистскую упрямую натуру, начал расфасовывать все фотки по папкам и удалять ненужное. Пока в затылке жужжит мысль о Димке и о том, что, несмотря на антоновское желание игнорировать его ближайшие несколько дней, он не хочет с ним ссориться, потому что-то старается чуточку его понимать, Антон в третий раз за восемь минут натыкается на очередную фотографию Арсения — Сергеевича! — у себя в папках и чуть ли не тычется лицом в подушку от неловкости. Если бы на его галерее не было пароля, если бы он случайно оставил телефон где-то в школе, если бы Арсений Сергеевич каким-то волшебным образом наткнулся на свое лицо — точно магическим, сам бы он, святоша, блять, не полез, — Антон бы скончался прямо там, посреди, например, коридора, на холодном полу, под высокими потолками, от стыда. Макар, когда они пару недель назад были у него дома, показал ему коллекцию сохраненных фотографий всяких девчонок из школы — он штудировал их страницы и отбирал все «прелестное» себе в копилочку. Сам Антон таким похвастаться не может — у него в телефоне либо фотки животных (он сам), либо компромат на одноклассников, либо школьный психолог. А, ладно, еще там есть скрины из порно — но на этой папке тоже пароль. Разглядывая лицо Арсения, Антон почти врастает в кровать. Пальцы краснеют от того, как крепко он сжимает телефон. Время идет, а ничего не меняется: только воспринимать эту хуйню, связанную со сталкерством, сохранением чужих фотографий и быстрыми косыми взглядами, причем непроизвольными, все сложнее. Дима пишет: давай на следующих выходных погуляем Макара, Журавля позовем

Ок, только не слейся, Аннушка

Антон узнал об Аннушке из романа Булгакова благодаря тому же Диме — тот, конечно, пока его не прочитал, но успел посмотреть фильм и прочистить им мозги Антону знатно. Не то чтобы он против духовного просвещения! К сожалению, с Майнкрафтом, порно и вечерами с Виктором Вержбицким далеко не уедешь — но как хорошо, когда есть немного занудный, порой дотошный, но хороший и нужный друг. Как бы Антон не злился и не бесился, Димка — один из его самых близких людей. Вечер, влетев подобно маленькой синичке в комнату, так же быстро из нее исчезает — Антон не успевает уловить момент, когда вместо ночного синего неба появляется черное, похожее на ебаную дыру. Антон в такое время теряет контакт с реальным миром и позволяет всякой хуете выходить наружу: порой эта хуета приводит, конечно, к мозолям и испачканным простыням, но… Ладно. Просто — ладно. Сегодня он выступил на сцене, пару раз затупил там из-за того, что не мог не посмотреть на Арсения Сергеевича — это уже какая-то ебанутая, но традиция, — отведал дома хорошей еды, избежал посиделок в гараже с дедом, поговорил с Димой и друзьями, заслюнявил себе всю футболку, пока смотрел на кое-чьи фотографии у себя в галерее. Жил лучшую жизнь, как самый счастливый в мире подросток. А что? У Антона лафа — он, несмотря на ебаный пиздец, с ним происходящий, продолжает делать вид, что у него все отлично. Его мозг, вытраханный мыслями, с ним только соглашается.