Дать задний ход

— Я бы его трахнула. Арсений улыбается, глядя на героя из «Бесстыжих». Он бы высказал согласие, но тогда придется столкнуться с двумя вещами — с вынужденностью признать, что ему нравятся мужчины, и с тем, что он хочет не только того, чтобы трахал он сам… — Думаешь, он бы дался тебе? — Ты сомневаешься? — Марина с укоризной смотрит на него. С изяществом перебрасывает косичку с одного плеча на другое, и Арсений ей подмигивает. — Да он бы сразу моим стал. — Ты хочешь себе гея, который спит с уголовником?.. — Какой уголовник? — Марина снова кидает на него взгляд, теперь вопросительно-удивленный. Потом понимает: — Ты смотрел! — Ну да... Все сезоны, которые есть. Марина, возмутившись, говорит, что он предатель. Она привыкла к тому, что они с Арсением смотрят только сериалы и фильмы, которые еще не видели. Но не виноват же Арсений, что его пропирает на… подобное. Вечерами, когда время на часах пересекает часов одиннадцать ночи, а он осознает, что заснуть нормально не получится, спасают либо видео с милыми котиками, либо подобные сериалы. Ну или порно... Сегодня первая суббота декабря... С самого утра Арсений за окном наблюдает снежно-густую метель, из-за которой он еле-еле, блин, сходил в ближайший продуктовый, и нескончаемые, уходящие до самого горизонта сугробы. Он чувствует, как к нему со спины подступает его любимое состояние сна, но пытается бежать от него как можно дальше — может, в этот раз удастся скрыться! Арсений постоянно ведет игры с жизнью: прячется, выскакивает, потом снова... лезет куда-нибудь, рыская, лишь бы его не тронуло ничего. В школе тоже так делал, хотя и старался быть примерным учеником: иногда удавалось отлынивать от домашних заданий или участий в конкурсах из-за якобы внезапной занятости, а потом смотреть, как жизнь, приняв его игру, бросает ему ответочку — и обязанностей становилось офигеть как много. — Платим кучу денег за отопление, а оно не греет нихуя, — бурчит Марина, и Арсений кивает. Они сидят на диване: Марина закутана в собственное одеяло, а Арсений напялил желтые носки с вышитыми на них мелкими муравьями и теплую кофту, которая валяется в шкафу на случай холодов. От нее в принципе можно уже было… избавиться, но Арсению совсем не хочется. — Я скоро пойду жаловаться. — С тобой пойти?.. — Нет уж, сиди дома, а то опять начнешь загонять жалостливые речи. Арсений с возмущением смотрит на Марину — она все врет! Всего один раз было такое, когда он, вместо того чтоб разобраться, почему им всунули прокисшее молоко, расстроился. Марина внезапно ставит сериал на паузу — тянется к пульту, жмет на кнопку и подскакивает. Говорит опешившему Арсению, уже подумавшему, что что-то не так: — Чай нам сделаю. Арсений заторможенно кивает, берет лежащий рядом телефон, смотрит в экран, на котором при ярком свете виднеются мелкие, едва заметные царапинки, и тут же возвращает все так, как было: ноги под себя, ладони на колени, взгляд — на застывший кадр сериала. Несмотря на то, что Арсений вроде… чувствует себя спокойно, его все равно пронизывает легкое, прозрачное волнующее ощущение. Вчера он даже на работу не ходил — отправили на совещание по поводу экзаменов вместо учительницы, которая заболела. Сказать, что Арсению было некомфортно и неуютно, — это ничего не сказать… Его постоянно пуляло, блин, от одной компании людей к другой, притесняло то, что они все разговаривают о том, о чем он не имеет ни малейшего понятия и иметь не хочет, и вызывало злость то, что не получается притереться ни к кому — все настолько серьезные и собранные, что Арсений, внезапно пребывавший в хорошем и даже веселом настроении, там находился как… дурачок. А вечером удалось заняться тем, чем Арсений… не занимался довольно давно. Бросив попытки готовить — хотелось испечь хлебную жабу, — он пожелал спокойной ночи Марине и, плотно прикрыв дверь, сам себе улыбнулся. Арсений вновь обнаружил в себе что-то детское, игривое, даже немного дерзкое, что в ту же секунду появилось желание с кем-нибудь познакомиться и провести вместе время. Но испытывать судьбу и шуровать куда-то на ночь глядя не хотелось, поэтому Арсений, аккуратно стянув с себя футболку, сел на кровать в позе лотоса и еще раз довольно улыбнулся — если бы у него был хвост, то он бы с возбуждением вилял из стороны в сторону... Учась в университете, он занимался танцами с несколькими ребятами из его группы — обычно занятия шли допоздна и домой Арсений возвращался только часам к десяти из-за долгой автобусной езды, но не жалел ни о чем совсем. Внутри всегда разгорался огонек, казалось, что из него буквально шпарит паром — и из-за этого и щеки красные, и в груди жжется, и в кончиках пальцах словно энергия скапливается… Ему чудилось, конечно, но все же... Потом началась практика, магистратура — пришлось попрощаться с регулярными занятиями, но иногда тренироваться дома. Лева тогда еще жил с ним: они уже расстались, но он не успел съехать, и поэтому обычно Арсений танцевал, стоя посреди собственной комнаты в полном... одиночестве. Он чувствовал себя... довольно нелепо, зная, что за стенкой находится человек, который когда-то наблюдал за ним, делающим подобное, но со временем это чувство притупилось — и стало... безразлично. После танцев, быстрых и медленных, плавных и резких, Арсений пришел к растяжке — этим он долгое-долгое время занимался каждый вечер после учебы и работы, научился садиться на шпагат, хвататься за пятку и вытягивать ногу вверх, разводить широко ноги в воздухе, но и с этим пришлось немножко попрощаться. Все так навалилось, как вспоминается Арсению, что он просто перестал, поддавшись дурацкому туману, и вечерами просто... валялся на кровати и ничего не делал. А вчера внутри все искриться начало от мысли, чтобы вновь потянуть мышцы, расслабиться, сбросить с плеч неприятное напряжение, откинуть в сторону мысли — не хорошие и не плохие, просто… мысли, вводящие Арсения в ступор уже который день. Одной ладонью он коснулся колена, второй — голени на другой ноге, чуть сжал кожу, наклонил шею. Руки были теплые, согревали, давили, натягивали. Разгорячить себя легко — стоит только чуть напрячься, закрыть глаза и представить, что ладони работают отдельно от всего тела. И нет в этом никакого сексуального подтекста… по крайней мере Арсений, который уже некоторое время не занимался сексом, молил себя об этом. И сегодня с утра проснулся с мыслью, что хочется с кем-то познакомиться ради быстрой, совсем «несерьезной» интрижки, ради веселья и... удовольствия. Но это вылетело из головы сразу же при осознании, что у Арсения так, возможно, не получится снова... наверное. Пока Сережа до отношений мог встречаться с девушками свободно, не находясь в поиске для чего-то долгого, Арсений обычно вспоминал Леву и то, что между ними было, — и чего не было. Иногда это сравнивание загоняло Арсения в тупик, из которого он, конечно, выбирался, но какими жертвами: очень часто на него находила грусть, вынуждающая еще сильнее кутаться в любимый кокон одиночества. И сейчас… что-то начинает меняться. Арсений пока не знает, что именно, хотя что-то уже происходит, да, он даже представляет, где и как, — но в эту секунду, пока он сидит на диване и ждет Марину, ему удается себя удерживать от падения в пропасть под названием «анализ всего вокруг и себя самого». И, блин, он прекрасно понимает, что это ненадолго — что пока его мысли витают бесцельно в голове, пока он отвлекается и пока не натыкается на что-то, что вдруг его встревожит, все хорошо... Уже вновь схватив телефон, чтобы в который раз за четвертую минуту одинокого сидения в зале посмотреть время, Арсений слышит звонок в дверь. Хмурится, чуть сдвигая брови, и встает, немного высовываясь в коридор. Марина уже глядит в глазок. Оборачивается и закатывает глаза: — Угадай с нулевого раза. Олег. — Не открывай... — просит Арсений, подходя к ней. Олег вчера обещал зайти, чтобы показать, какие хорошие привозит ему бабушка яблоки из деревни, и Арсению сейчас вообще не хочется смотреть ни на что из этого — ни на Олега, ни на, блин, яблоки. — Он уйдет сейчас. — Ты такой наивный, — шепчет Марина. Ее плечо дергается, когда она все-таки отодвигает в сторону защелку и несильно приоткрывает дверь. Говорит: — Приветик, Арсения нет. — Как нет? — слышит Арсений чужой медленный голос, чуть удивленный и будто бы сразу расстроившийся. — Он говорил… — У него свидание. Арсений хмурится и прикусывает верхнюю губу, прикладываясь затылком к стене. — Как свидание? — тупо переспрашивает Олег. — Такое. С девушкой. Классной. Умной, привлекательной. Интересной еще. Ты что хотел? — Я ему принес тут яблоки! Попросишь, чтобы он зашел ко мне? Во рту пересыхает, и Арсений еле сдерживается от кашля. Тянется пальцем к висящему перед глазами волосу и накручивает его на первую фалангу. — Нет, пока! Дверь захлопывается. Марина, скрестив руки на груди и приподняв брови, смотрит на Арсения. В ее глазах так и стоит невысказанное желание послать, во-первых, Олега куда-нибудь дальше, чем этот дом в принципе, а Арсения — в задницу за то, что тот не может с Олегом поговорить и сказать ему, что они не друзья. — Свидание?.. — Я лишь озвучила твою мечту. — Марина, махнув рукой на растерявшегося Арсения, проходит мимо и скрывается на кухне. Арсений моргает, глядя на оранжевую полоску света, падающую от лампочки оттуда, и следует за Мариной. — Ты же хочешь отношений. — Но ты не можешь придумывать то, чего нет, Марин! — Чего нет? Твоего умения постоянно ебать себе мозг и не жить нормально? — Ты серьезно сейчас?.. Арсений вздыхает, поджимая губы, и садится за стол. — Ты даже Олегу сказать не можешь, что не хочешь общаться с ним. А он ведь думает, что вы друзья. — Не хочу его обижать. — Какие жертвы. Лучше пусть он нам нервы треплет яблоками и шуточками своими, чем ты попросишь его отъебаться? — Но говорить, что у меня свидание — тоже неправильно. — Это звучит до того… тоскливо, что Арсений трясет головой и просит себя быть чуточку собраннее: не то время для глубоких раздумий. Марина, рассматривающая чашку с чаем у себя в руках, лишь хмыкает. Арсений же разглядывает ее футболку с собакой — кажется, та у нее еще с того момента, когда Марина переехала сюда. — Неправильно, правильно, неправильно. У тебя все в голове на эти слова делится? — Ладно, все, хватит, — вскинув голову, говорит Арсений, сжимая колено пальцами, — не надо... говорить мне это. — Ты сам ничего не видишь. И не делаешь. Я смотрю на тебя, и мне только одно слово на ум приходит: щеночек. Арсений, поджав губы, мотает головой. — Я к чему все это: Олег — это меньшее из всего, что есть. Ты ему не скажешь, что вы не друзья, а что ты сделаешь с человеком, который в тебя влюбится, — ты тоже будешь его из жалости любить? — Не буду я этого делать, хорошо? И, Марин… не трогай меня. Я сам разберусь. Марина, дернув уголком губ, фыркает: — Ясно. — Она тут же отставляет чашку и поправляет волосы. Арсений пропускает сквозь губы немного воздуха и зубами прихватывает нижнюю — и вдруг в голову, словно под напором ветра, влетает мысль о его потенциальных отношениях, пробудившая легкую дрожь внизу живота. Он быстро говорит ей уйти и вернуться чуть позже — когда он уйдет из кухни, закроет дверь спальни и разберется с ней… там. — Знаешь… просто период такой. Потом все будет, — гораздо мягче, чем было до этого, произносит Арсений и даже легонько улыбается: дурацкая, блин, самая дурацкая привычка внутреннего голоса реагировать на каждое слово, как свое, так и чужое, с иронией и недоверием. Арсений, проглотив парочку ругательств в собственную сторону, продолжает: — Надо перед Олегом извиниться. — Не нужно. — Марина переводит на Арсения взгляд, сразу же проезжающийся по его лицу подобно бульдозеру — сразу раскатывая в тонкий слой. — Просто в следующий раз не надо вести себя как маленький ребенок. Как маленький ребенок. Эта фраза сразу же колет иголочкой куда-то в затылок, впивается кончиком и давит внутрь. Арсений задевает зубами нижнюю губу, чуть щурится и трет пальцем подбородок. — Это было резко? — буквально через пару секунд молчания интересуется Марина, наклоняя голову к плечу и вновь складывая руки на груди. — Пойдет. — Ты обиделся? — Еще чего, — отвечает Арсений негромко. Кажется, ему нужно поскорее отсюда уйти. Марина смотрит на него серьезно, так, как всегда, когда не хочет лукавить, а только… помочь, что ли, но Арсений уже мало обращает на это внимания — думает, что он действительно дурак наивный. Во всем. И еще больший дурак оттого, что, несмотря на внутренний порыв оттолкнуть одну… тревожащую сердце мысль, все еще притягивает ее к себе, ухватив кончиком пальца, словно желая осмотреть ее, разглядеть, почему… все внезапно начинает меняться. Арсений всегда влюбляется сразу — с размаху, без осторожности, без аккуратного взгляда и изучения всего, что могут эмоции собой понести. Хотя он и старается быть рациональным, спокойным, у него никогда — ни разу такого не было — не получается сказать себе «стоп». Он может быть будто слепым, ничего не замечающим, а потом внезапно раз — и осознать, что внутри сидит чувство, которое не собирается с ним прощаться и уходить по искреннему желанию того, в ком оно оказалось. Что в школе было, когда Арсений влюбился в старшеклассника, что в конце весны одиннадцатого, когда он начал встречаться с девушкой, что в университете, когда он увидел Леву, что сейчас, когда в нем все, большое и маленькое, прозрачное и сразу заметное, исказилось от понимания, что… его отчего-то со странной, невообразимой ранее силой потянуло к человеку, который гораздо младше него и который… блин, он просто младше него на много-много лет. Наверное, именно это заставляет Арсения чувствовать себя таким образом. Таким уязвимым, внезапно ощутившим то, о чем даже не мог догадываться. Ощутить — и к кому! К ребенку из девятого класса! Если бы только существовало то самое рациональное объяснение происходящему, Арсений бы вообще не медлил и пытался бы его отыскать. — Смотреть дальше пойдем? — все-таки спрашивает он через какое-то время. Ему бы хотелось отвлечься сейчас от всего: может, скрыться в ванной, залечь в горячую воду, поваляться, глядя в потолок и чувствуя, как от жара в помещении по лицу течет пот. А может, остаться — взять себе сухое печенье с полки, пойти обратно в зал, включить сериал и посмотреть сразу серий пять, проглотить их залпом, а затем грохнуться на кровать и заснуть. Эти мысли Арсения даже веселят: он что лет в семнадцать так справлялся с переживаниями, что сейчас, несколько годов спустя. Не то чтобы он сбегает… хотя это именно то, что он делает каждый, блин, раз, — если сделать вид, что этого нет, оно уйдет, ага. Марина пожимает плечами: видно, этот разговор ее немного... раздробил, она словно сдулась вся, хотя и до этого не выглядела самой воодушевленной на посиделки в зале после работы. И вроде… хочется вернуться в зал, плюхнуться на диван, расслабиться, но что-то, что сидит внутри, скребет острым ноготочком каждое чувство, не дает этому случиться — и Арсений просто уходит в ванную. Скидывает с себя вещи, заползает, как ящерка, под воду и отмокает примерно минут пять под кипятком — он шпарит по плечам, спине, и все начинает чесаться. Арсений опускает взгляд вниз, думает, что сейчас можно было бы подумать о чем-то… отвлекающем, соблазнительном, схватить себя у основания, дернуть ладонью выше, но… ему такое не очень нравится. Взгляд, скошенный, немного замутненный из-за пара, скользит по плитке, по зеркалу напротив, по стопке полотенец на стиральной машинке. Руки трут лицо, хватают мочалку, пихают ее под струю воды, водят ей по телу. Вверх и вниз, влево и вправо — бездумно и будто бы даже успокаивающе. Арсений мягко трет плечи, чуть-чуть наклоняясь назад, и прикрывает глаза. Изо рта вырывается прерывистый выдох, он скользит мочалкой по шее и, когда та падает, уже не поднимает ее обратно — только быстро смотрит на нее и снова вскидывает голову. Капли пота на лице смешиваются со струями воды, и Арсений не обращает на это внимания, полностью сосредотачиваясь на эмоциях — возбуждении, сильном желании и удовольствии. Он растирает оставшуюся на руках и теле пену от персикового геля для душа — запах того ударяет в нос, и Арсений прикусывает нижнюю губу. Тянется ладонью к шее, поглаживает ключицы, ведет ниже к груди, хватаясь кончиками пальцев обеих рук за соски — скручивает, оттягивает. Забывает о том, что где-то в соседних комнатах находится еще один человек, слышит только собственное дыхание, быстрое, учащенное, и бешеное сердцебиение. В голове вертятся быстро меняющиеся картинки — от себя, трогающего чужой, когда-то ощутимый реально член у самого кончика, до себя, лежащего на кровати с раздвинутыми ногами и собственной рукой между ягодиц. Это вызывает в Арсении сразу десяток различных чувств, и он зажмуривается, заводя ладонь назад. Давно — очень давно! — Арсений не позволял себе ласкать самого себя, заперевшись в ванной и включив сильный напор горячей воды: обычно это происходит в спальне, на кровати, с задернутыми занавесками и тусклым светом ночника, стоящего на столе. С пальцами, скользящим по внутренней стороне бедра. И тонкими стонами, срывающимися с губ. Сейчас, коснувшись ладонью низа живота и слегка на него нажав, Арсений хочет чуть податься вперед, изогнуться в пояснице и толкнуться в себя одним пальцем — мягко, без резкости, с несильным давлением внутри. Где-то вдалеке слышатся голоса, едва доносящиеся до слуха Арсения, будто из соседней квартиры. Он с трудом может сфокусировать взгляд на том, что перед ним — каплях, упавшем флаконе с гелем для душа, льющейся сверху воде, — и даже звуки из подъезда до него доносятся какими-то помехами. Хлюпающие звуки, скользящие по плитке пальцы, жаркое дыхание на ухо, нежные поцелуи в спину, крепкая хватка чужих рук на боках, шлепки тел друг о друга — все это, размытое, отысканное, незабытое в голове, действует на Арсения подобно реальным касаниям. Будто кто-то находится рядом, будто кто-то стоит за спиной и спускается указательным пальцем от шеи к лопаткам и от лопаток — к пояснице. Проводит по ложбинке и поглаживает мягкими движениями, спокойно, не торопясь. Арсений пытается толкнуться, хотя бы одной фалангой — не выходит, слишком узко, сухо. Он немного отходит от бьющих по телу капель воды, чтобы она не мешала так сильно, и подносит руку ко рту, обсасывая пальцы, быстро смачивая их слюной. Ему так хочется думать, что это не он себя трогает, гладит, пытается толкнуться. Он так хочет, чтобы за его спиной действительно кто-то был, кто-то, кто хотел бы его прямо сейчас, в этой ванной. Арсений на мгновение замирает, втягивает носом воздух и прикладывается виском к холодной стене. Ловит взглядом баночку с яркой этикеткой и легонько толкается в себя кончиком пальца, задерживая дыхание и медленно прикрывая глаза. Не существует ни квартиры за дверью, ни работы, которая настигнет его завтра, ни хронической тревоги — все будто исчезает, теряется, и самым заметным, бьющим, как свет от машинной фары при чудесной прогулке ночью, становится ощущение тесноты, тепла на самом кончике. Палец движется глубже, наращивая небыстрый темп. Арсений вытягивает вторую руку вперед и выдыхает: — Боже, блин… Ему хочется на что-то облокотиться, за что-то подержаться — а лучше сразу лечь. Он гладит плечи, скользит пальцами по впадинкам над ключицами, поднимается по шее выше, трогает уши и хмурится. В лицо бьют непрекращающимся потоком капли воды, и Арсений кусает нижнюю губу, цепляясь пальцами за сосок. В одну секунду на него накатывает волна подрывающей спокойствие паники. Он раскрывает глаза, отдергивает рукой шторку и смотрит на дверь. Арсению моментально кажется, что он ее не закрыл, что Марина прямо сейчас зайдет сюда и увидит его. И ему совершенно… никак, что в коридоре еще слышно шум воды, что дверь он закрыл и что Марине вообще-то наплевать. Со лба течет вода, падая на ресницы и затекая в глаза, но это не мешает разглядеть темное пятно, пробегающее от стиральной машины к корзине с бельем, стоящей напротив нее. Арсений передергивает плечами, в один миг покрываясь мурашками, — сколько бы он не видел тараканов в доме, они каждый раз ужасно его пугают. Обычно он замечает их только в туалете и ванной — думать о том, что они могут бегать по остальному дому, ему не хочется. Раньше, когда Арсений спал с кем-то, усатое соседство пугало не так сильно, но теперь, засыпая каждую ночь в одиночестве, он, вспоминая обо всех жутких историях из интернета про людей, которым насекомые заползали в уши, не может сомкнуть глаз, пока не подоткнет одеяло и не обложится со всех сторон подушками, хорошо прикрыв голову. Арсений выдыхает, задергивает шторку, прикладываясь затылком к стене, и закидывает ногу на бортик ванны. Его изнутри обдает теплым чувством, которое проносится от макушки до пяток, одна из которых чуть ли не соскальзывает с края. По коже опять пробегаются мурашки, когда Арсений вспоминает о тараканах, и вздрагивает, едва не падая. Палец в нем снова движется, и Арсений резко дергает рукой назад, выходя, и притрагивается к теплой коже. Когда он толкается внутрь еще раз, с его губ слетает тихий стон, ударяющийся об плитку в ванной. Кто-то, кто бы мог стоять прямо сейчас за ним, дразнит Арсения, играет с ним. Он водит пальцем по кругу, жарко дышит в шею. Этот кто-то, не Арсений, точно знает, как делать хорошо, чувствует и понимает, как толкнуться, надавить или когда вытащить. В комнате становится душно, дышать тяжелее, зеркало над раковиной запотевает, и будто сам Арсений вместе с ним. Он давно отошел от льющегося на него потока воды, но тело все влажное, с лица течет, длинная челка липнет ко лбу, а нога с края ванны то и дело соскальзывает. В кровати однозначно удобнее: нет никакого страха упасть, разбив при этом голову. Арсений дергается, представляя себя, лежащего голым в ванне или даже на полу, с окровавленной головой и пальцем в... попе. Он сильнее упирается ногами в ванну и озирается по сторонам в поисках предмета, за который он мог бы ухватиться в случае потенциального падения. Вокруг — скользкая от воды плитка и маленькая полка в самом углу с шампуньками и сладко пахнущими гелями — арсеньевскими и мариниными. Если взгляд падает на запотевшее зеркало, Арсений видит себя, одного, без придуманного образа в голове. Себя, чуть наклонившегося, кусающего губы, распаленного. Собственные ноги, расставленные, упирающиеся в мокрое дно и край ванны, немного соскальзывают, и изо рта вырывается очередной судорожный выдох-стон. Арсений закрывает глаза, двигает в себе пальцем медленнее, растягивая и в то же мгновение продолжая представлять кого-то другого, жарко дышащего ему в затылок, кусающего солоноватую кожу. Когда он приставляет второй палец, уже еще раз смочив вместе с ним первый, отбрасывая все мысли далеко и надолго, и приоткрывает рот, несильно высовывая язык и проводя им по нижней губе, слышится глухой дверной звонок. Дернувшись и чуть не уронив вздрогнувшей ногой тюбики и баночки на краю ванны, Арсений поворачивает голову и устремляет взгляд в сторону закрытой на защелку двери — за ней ничего не происходит, но через пару мгновений где-то вдалеке хлопает створка — Марина вышла из зала — и скрипит от шагов пол. В ушах — прерывистый шум, и Арсений, продолжая вдавливать в себя пальцы, не улавливает чужой голос, не может понять, кто пришел и кто разговаривает с Мариной. Его мир вдруг сужается только до движений руки сзади и собственных стонов, слетающих с губ мягкими выдохами. Внутри все будто вибрирует — как его старый телефон, который он все никак не может заменить на новый. Это «все» кажется чем-то разрывающим, увеличенным в стократ, мешающимся с каждой, блин, эмоцией — все становится таким жарким и пульсирующим. Толчок — и Арсений жмурится, наклоняясь еще сильнее, вжимаясь щекой во влажную плитку. Еще один — Арсений прихватывает нижними зубами губу, слышит, как Марина захлопывает дверь и, кажется, что-то сказав в пустоту, возвращается к себе. Он снова цепляется глазами за яркую этикетку, смотрит на нее пару секунд замутненным взглядом. Он задерживает в груди один выдох, когда толкается в последний раз, через секунду открывая рот, зажмуриваясь, и выпускает тихий тянущийся стон, вытаскивая из себя мокрые пальцы. Смотрит пустыми, застывшими глазами на утекающие в водосток мутные разводы спермы, двигается вперед на дрожащих, немного согнутых ногах под льющуюся горячую воду. Опускает подбородок, трогает пальцами макушку — будто ни одной мысли, хаотичной, вертящейся, уловить не может. Чувствует, как по плечам и спине скатываются капли. Немного пододвигается, тянется дрожащей рукой к крану и вертит его, выключая воду. Останавливаясь, выдыхая. Боже. Почему Арсений постоянно делает это? Нет, серьезно. Дразнит себя, воображает, а затем, вернувшись из мира мечтаний, осознает, что он все еще здесь — один в ванне, впитавшей в себя все его стоны, мысли, немного улетевшие после, с единственным сожалением, что он только и может пока, что просто, блин, трахать себя пальцами, иногда обращаясь и к другим способам, но те… это другое, да. Да. Другое. Схватив полотенце, Арсений обтирается им и вылезает из ванны, ступая пальцами в мягкий, ласкающий пальцы ворс коврика. В немного запотевшем зеркале — он сам, упершийся пальцами в раковину, склонивший к плечу голову, с едва выступающими ключицами, осунувшимися от редких занятий плечами и взглядом, бегающим по лицу. Касается им скул, покрасневших ушей, кончика носа. Скользит ниже: ребра, живот, соски. Охватывает все медленно, так, словно никогда до этого... себя не замечал. Все то время, что Арсений вытирается, чистит зубы, смывает с лица мыло, по разуму бегают неуловимые мысли: о том, что нужно купить завтра поесть, об организации очередной поездки весной, о дискотеке, на которую Арсения в этом году не заставляют идти, но которую не хочется пропустить из-за какой-то тревожной, немного волнующей мысли, что без него все пойдет не так, об Антоне из девятого — тут Арсений даже морщится, не понимая, почему он мелькает в его голове так… часто, — о словах Марины, уже наверняка ушедшей к себе в комнату и выключившей в зале телевизор. Все это, быстрое, пугающее, уносит вниз, будто Арсения ухватили веревкой за запястье и потянули на колени. На голый холодный пол, на потрескавшуюся плитку. Арсений выходит из ванной, вытирая полотенцем шею и затылок, глядит в темную кухню, на укрытый мраком зал. Делает пару шагов в его сторону — и доходит до спальни Марины, задумчиво рассматривая разбросанные на столе бумажки, упаковку от жвачки и спутанные наушники, брошенные рядом с ключами. Стучит костяшками в дверь, кусает губу — в горло ударяет легкая тошнота. — Ты там еще год постой, ага, — кричит ему Марина. Арсений улыбается и открывает дверь, но не заходит в комнату: встает на пороге и встречается взглядами с Мариной. — Ну что с тобой? — Кто приходил? Марина даже не поднимает головы: — Ухажер твой опять. — Боже… — Он просто сказал, что завтра зайдет к тебе вечером. Арсений вздыхает. Чешет запястье, смотрит на пальцы. Сгибает и разгибает указательный и средний. Думает: надо что-то делать с Олегом, да. Что-то делать. Точно. Поговорить, сказать что-то… Да. — Блин, — взволнованно бурчит Арсений. Завтра он обязательно должен с ним поговорить. Наверное. Если звезды сойдутся… и оладьи с утра не подгорят. А они подгорят... Марина никак не реагирует на его эмоциональные выпады и только утыкается в какую-то книжку — Арсений не знает названия, но обложка цветастая. — Хочешь, в кино на выходных сходим? Я слышал, там… — Блин, у меня свиданка с мужичками из Тиндера. — С двумя-тремя в один день? Марина смеется и поднимает на него взгляд, смотрит исподлобья, пока сама сидит на кровати и продолжает отвлеченно листать страницы. — Это еще не мой предел. — Она поднимает руки и поправляет волосы. — Но если хочешь, я… Изо рта тут же вырывается останавливающее: — Да нет, тусуйся, забей. — Арсений поджимает губы и легонько улыбается, прислоняясь виском к дверному косяку. Думает, что сходит тогда, наверное, один... — Хотел… сказать, что… спасибо, вот. За то, что сказала мне те… вещи на кухне. — Пожалуйста. — И улыбается, глядя прямо на него. — Только это не значит, что я тут хочу видеть миллион женщин разом. — Ну конечно. — Все, — Марина подскакивает, толкает его в плечо и прикрывает дверь, останавливаясь, когда остается небольшая щелка, и говорит: — Лети спи, дружок, настраивайся на романтический лад. Романтический. Миллион женщин. Арсений смеется вслух, вспоминая, как ему было... хорошо в ванной, и машет Марине рукой, тут же выходя в коридор и направляясь к себе в комнату — распахивает дверь и закрывает ее с осторожным щелчком. В груди все еще что-то давит, и это что-то через мгновение разбавляется мыслью, как разбавляется прохладной водой горячий чай, что завтра обязательно будет спокойнее — воскресенье обычно радует именно этим... Улыбнувшись, он берет телефон и открывает кучу вкладок — и социальные сети, и Википедию, и галерею. Смотрит все, активно переключаясь между приложениями, а затем зависает в заметках, где уже некоторое время открыто стихотворение, которое он пытался набросать еще со вчерашнего дня. В голове проносится быстрая мысль, что, возможно, когда-нибудь кто-нибудь послушает, как он читает стихи, искренне этого желая... Может быть...

***

Антон зевает и опирается всем корпусом на стену. Оглядывает столовую и хмыкает — снова огромные очереди и куча детей. Макар, стоящий рядом и увлеченно жующий батончик из буфета, переписывается с кем-то в телефоне — Антон мимолетно глянул ему в экран и тут же отвернулся. — Хочу свалить, — говорит Макар. Его голос в детском галдеже звучит приглушенно. — Что у нас, русиш и ОБЖ остались? — Угу. — Антон, чуть вытянув шею, смотрит на прошедших по коридору Иру и Дарину — снова в крыло администрации идут, важные такие, все дела. — С ОБЖ все равно отпустят, смысл уходить? — А че бы и нет? — Реально. Антон поправляет рукав зеленой толстовки — сегодня снова пришел без формы, потому что заебали эти рубашки каждый день, — и щурится, вдруг среди толпы, кочующей около буфета, выглядывая Арсения. Тот стоит где-то сбоку и рассматривает скромный ассортимент, то и дело пропуская всех вперед — Антон за минуту насчитывает двух девочек, которые должны были идти после Арсения, но оказались первее. — Катя с Димкой в кино пойдут... — дергая бровями, произносит Макар, и Антон, перестав смотреть на то, как Арсений чуть ли носом не утыкается в стеклянный стеллаж, резко поворачивается и хмурится: Дима ему еще ничего не говорил. — В субботу, ну или когда там. — Откуда знаешь? Макар, вскинув голову, кидает на него слегка удивленный взгляд: — Вчера же в беседе обсуждали. Ты не читал? — Я не заходил вообще толком никуда, — все еще хмурясь, говорит Антон. После школы он сходил к репетитору, а потом весь вечер помогал деду — они перетаскивали на задний двор какие-то деревяшки и кочерыжки. Уже ночью его не хватило ни на что, кроме как быстро помыться и свалиться в постель, чтобы тут же заснуть — сон настиг его буквально через пару секунд, стоило голове оказаться на подушке. Во всей это ситуации его вдруг начинает коробить не то, что Дима рассказал ему не первому — что неудивительно, в последнее время они особенно усиленно начали общаться вчетвером — Антон, Журавль, Дима и, собственно, Макар, — а то, что Антон ничего не узнал сразу. — Так вот, они прутся утром на сеанс, — продолжает Макар, отходя от стены и начиная разминаться прямо на месте. — Журавль хотел с ними, Димка не дал. Антон смеется, забивая на неприятный, едва заметный осадок от того, что сам вчера и сегодня утром сидел в пещере и не хотел переписываться, и снова смотрит туда, куда как упырь глядел до этого. — Тоже хочу с кем-нибудь из класса, с девочками в смысле, сходить пошататься. — Так позови, как тебе, такому охуенному, откажешь? — Антон, поправив челку, пытается найти Арсения — не видно его в очереди. В груди появляется чувство легкой тоски: так хотелось простого человеческого попялиться... — Ты вот бы кого позвал гулять? Иру, Оксану? Антон, сжав челюсти, пробегается языком по зубам и пожимает плечами. Отвечает, едва раскрывая рот: — Не знаю. И через секунду: — Ты явно пытаешься свести меня с Оксаной. Макар ржет и кивает, но это не да-ты-меня-разгадал-кивок, а думай-что-хочешь-все-равно-не-скажу. Антону от этого, откровенно говоря, никак, только зарождается легкое раздражение — но оно до того мимолетное, что Антон не обращает на него внимания и просто улыбается, чуть двигая губами. На экране телефона цифры показывают время, недостаточное для того, чтобы вернуться на четвертый этаж без опоздания, — всего минуты три до звонка. — Так с кем пошел бы? — Да хуй знает. С Ирой? — Она тебе нравится! Красавчик! — Нет. — Отрезанное, как остро наточенным ножом, «нет» вырывается раньше, чем Антон успевает сообразить. Он быстро задевает взглядом Макара и вновь смотрит туда, где еще минут пять назад стоял Арсений. Говорит чуть мягче: — Она бесячая иногда. — Это да, — смиренно говорит Макар, убирая телефон в карман. — Но ведь мы все такие. Так что... — он кидает на Антона намекающий взгляд, — у тебя все шансы, бро. — Ага. На большее нет желания — смысл сейчас говорить, что Ира в нем вызывает не желание почаще разговаривать и проводить время с ней, а только разворачиваться и уходить. Заскоки, нередкие замечания, строгие взгляды, желание показать ему и друзьям, как, например, правильно готовиться к экзаменам, когда ее не просили, — все это Антону не нравится от слова «совсем», блять. — Что, идем? — спрашивает, стоит Антону дернуться назад, чтобы достать из рюкзака жвачку, Макар, глядя прямо на него. Кивнув, Антон протягивает пластинку: — Держи. — Спасибо, Тох. В эту же секунду Антон поднимает глаза и за спиной Макара видит не кого иного, как Арсения, вдруг выходящего из-за столовской колонны, держащего в руках пакет с какой-то булкой. У того на лице повисает мягкая улыбка, с которой он встречает каждого, и Антон вдруг понимает, что хочет сейчас так же оказаться рядом, чтобы... что-то. Может, словить эту улыбку собственными глазами, а может, просто так — лишь бы было. Макар уже делает пару шагов, двигается по направлению к выходу, и Антон спешит за ним, понимая, что прямо за ним идет расслабленной — похожей на ту, какая у него была, когда Антон встретил его пьяного в ноябре, — походкой Арсений. Хочется обернуться — Антон сдерживается. Хочется случайно остановиться — Антон не останавливается. — Я заебался, — говорит Макар. Антон тут же шикает и дергает головой, так и говоря: посмотри назад. — О, здрасьте! — И вам привет! Антон молчит, смотрит, как Арсений равняется с ними и встает со стороны Макара. Врезается глазами ему в щеку — и вдруг замечает несколько родинок. Антон отворачивается, поддаваясь желанию дрогнувшего от страха, что его заметят, сердца. Хмурится, едва сводя брови к переносице. Через секунду опять глядит на них. Одна, две... — О, вы тоже едите эту штуку? Офигенная, еще с сыром крутая. Три, считает Антон, щурясь, четыре... — Да! Если из дома ничего не беру, стараюсь... тут покупать. — Эти разговоры ни о чем между Макаром и Арсением Сергеевичем вновь дергают что-то внутри: так и хочется схватить Макара за локоть и потащить быстрее вперед, лишь бы тут не находиться. — Она была теплая, но остыла, пока я разговаривал с вашими одноклассницами. Точно: Ира и Дарина, когда Антон клевал носом и думал о свиданке Кати и Димы, зашли в столовую, и, наверное, снова промывали Арсению мозги — у них постоянно горит жопа от каких-то идей, и они спешат этим делиться. — Советую медовик — просто пальчики оближешь! Арсений смеется, улыбаясь — Антон видит — не только губами, но и глазами, в которых виднеется белесый блеск, практически сливающийся с цветом радужки. Даже щеки стали розовее. Антон еще раз смотрит на него, чуть замедляясь, и неожиданно сталкивается с голубыми глазами — это ожидаемо пришибает молнией к полу. Арсений смотрит на него, все еще улыбаясь — явно остаточный эффект от разговора с Макаром, — и Антону хочется отвернуться. Отвернуться, чуть дернув плечом, и сглотнуть. Но Антон зачем-то прищуривается, глядит пристальнее, словно стараясь рассмотреть это лицо, осветленное белыми лучами солнца, ударяющего сквозь стекло с улицы. На нем снова дурацкая обтягивающая водолазка, которая Антона еще с того года отчего-то потрясла — и сейчас, быстро мазнув взглядом ниже, понимает, отчего так: то ли из-за того, как ткань плотно прилегает и очерчивает контуры его тела, то ли из-за контраста со всем вокруг — тогда весной все было ярким, зеленым, а Арсений носил и носит только нейтральные тона. По крайней мере Антон не видел на нем чего-то яркого никогда — все постоянно пастельное, черно-белое, темное. Успокаивающее... — У вас сколько уроков еще? Макар, не дождавшись ответа Антона, говорит: — Еще два, а у вас? Арсений беззвучно хихикает, чуть приподнимая плечи. Края его водолазки слегка задираются, и Антон позволяет глазам скользнуть взглядом ниже — задержаться им на тоненькой линии чуть ли не светящейся кожи, а затем смотреть, как суетливо недлинные пальцы одергивают вещь ниже. — Хотел бы я тоже, знаете, — он вздыхает, — уходить домой в то же время, что и вы. — А что вы вообще делаете? — спрашивает Антон, вклиниваясь в диалог Макара и Арсения. Ему это дается несложно, но после собственных прозвучавших слов хочется раз — и замолкнуть, потому что они кажутся такими… ебаными и будто, сука, вставленными случайно. Арсений смотрит на него, касается челки и ведет плечом — и это едва различимое движение Антона вгоняет в заторможенное состояние. В прошлом году, когда он еще был в восьмом классе, Арсений казался Антону таким… высоким, массивным, а сейчас — все иначе. Не то чтобы тот сильно изменился, просто Антон, сравнивая их разницу в росте тогда и сейчас, понимает, что он уже буквально смотрит ему в глаза, не дергая подбородком и не вскидывая взгляд. Сейчас так же: Антон просто поворачивает голову и даже не напрягается — скользит по лицу, от подбородка, щек, мелких родинок до носа, имеющего — Антон только сейчас понимает — такую забавную форму, серых, призрачных мешков под глазами и высокого лба, в это мгновение открытого и не спрятанного под темной челкой. Антон иногда ловит себя на немного уебском желании, ввинчивающимся ему в голову каждый, блять, раз, когда глаза оказываются на уровне этой гребанной челки — почему-то колет кончики пальцев, почему-то сводит запястье, почему-то необходимо поднять руку и провести пятерней между этих волос. Антон, блять, даже не знает, какие они на ощупь, — может, жесткие и сухие? Не мягкие, не такие… пушистые, какими кажутся на первый взгляд? А если это все — лишь его больная фантазия, и нет там ничего приятного и настолько притягивающего? Сердце метафорически пропускает удар, когда Антон понимает, что смотрит дольше положенного: кажется, проходит секунд двадцать, когда он все-таки отводит взгляд и смотрит на лестницу, к которой они почти подошли. Арсений не замечает антоновской паузы — и продолжает болтать: — Ой, да там бумажки, знаешь, одни. Ничего такого, хотя порой хочется сунуть их, — смеется он, улыбаясь, и Антон снова переводит на него все внимание, чуть выглядывая из-за широкого плеча Макара, — обратно всем в руки и сказать, чтобы сами с этой… мурой возились. Мурой. Антон быстро улыбается, слышит смешок Макара и продолжающего разглагольствовать Арсения: — А вообще, мне все это вроде… даже нравится. — Вроде? — уточняет Антон, пропуская на первой ступени вперед Макара и шагая вслед за ним. Арсений согласно мычит. Антон замечает, что тот уже поравнялся с ним и они идут плечом к плечу. — Вы же реально как мозгоправ? — ржет Макар, чавкая жвачкой. Он уже на три ступени впереди, и Антон бы мог его догнать, но. — Хочешь проверить? — тут же улыбается Арсений. — Если можно будет свалить с урока — давайте. Тоха, го? — Нет, тут без меня. Он говорит это и борется с язвительным желанием попросить всех сейчас, нахуй, замолчать. Почему Макар так… общается с ним? Почему Арсений так легко и непринужденно отвечает ему на такие шутки? Вглубь зарывается ощущение, что Антона снова где-то наебали. Но это же такой… пиздецкий абсурд. Арсений поднимается с ними до третьего этажа и, почти дойдя до нужного ему, опускает взгляд, но смотрит не себе под ноги, а вбок — на колено Антона. Оно тут же начинает чесаться, и Антон хмурится, косится на Арсения Сергеевича. Может, ему кажется, но его глаза действительно направлены на его ногу — пятно там, что ли?.. И тут же в голову ударяет осознание: он вспомнил про прошлогодний случай с ожогом. Блять. Антон, тут же замешкавшись, облизывает губы, проводит пятерней по волосам, уложенным сегодня случайным образом набок, и щурится. Высматривает что-то в нахмуренном лице Арсения и его пристальном взгляде. Наверное, тот ничего сейчас не скажет — тут Макар, а он не знает точно, откуда взялся этот след-шрам на колене, потому что Антон, когда тот это заметил в раздевалке перед каким-то уроком физкультуры в восьмом классе, съехал с вопроса и промямлил что-то про свою неосторожность. Димы, который бы наверняка с удивлением, почему Антон не рассказал, глянул на него, тогда не было — уезжал на олимпиаду. И сейчас… сейчас хочется, чтобы Арсений наконец отнял взгляд от его ноги и посмотрел в сторону — а лучше ему в лицо, чтобы увидел там высвеченное в глазах «все в порядке». Все правда в порядке, да ведь? От ожога, когда-то горевшего, как сухие листья, под штаниной, сейчас осталось разве что бледное напоминание в виде небольшого полуовального пятна бледного оттенка — и нечего Арсению туда вообще смотреть. Даже если его не видно толком. — У вас здесь… — Антон поднимает палец и указывает им куда-то в подбородок, — крем, видимо. Арсений вскидывает на него взгляд, широко раскрывает глаза и тут же кончиком языка слизывает остатки с уголка губ — он отворачивается, потом трет ребром ладони лицо, а Антон все продолжает смотреть. Смотрит, как быстро юркает язык обратно в рот и как Арсений смущенно улыбается. Произносит, быстро кинув на него взгляд: — Спасибо... Макар в этот момент уже оказывается на лестнице, ведущей на четвертый этаж, останавливается, смотрит на Антона со ступени пятой или шестой. Антон облизывает губы, переводит на него все внимание и щурится. Слышит: — Погнали быстрее, иначе нам сейчас… ну ты понял, что дадут. Арсений хихикает, машет им рукой и скрывается в коридоре третьего этажа. Антон улавливает его шаркающие шаги, поворачивает голову и тут же догоняет Макара — они быстро перескакивают по ступенькам и добегают до четыреста четвертого кабинета. Оттуда доносится громкий голос их учительницы, и Макар, шутливо перекрестившись и посмотрев в потолок, стучится в дверь и, промямлив что-то невнятное, залетает внутрь. Все тут же смотрят на них: один Дима, сидящий на первой парте, незаметно улыбается и качает головой, второй, находящийся на задних местах, — машет рукой и тоже лыбится во все лицо, Ира и Дарина, на которых Антон случайно смотрит, тут же хмурятся и обе выглядят так, будто Антон с Макаром не просто на урок опоздали, а пришли сюда все грязные, мокрые и вонючие, как обосранные собаки. — Где были? Антон кривится и уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как Макар его перебивает, немного выступая вперед: — Мы с Арсением Сергеевичем разговаривали, там помочь ему нужно было. Заебись, охуеть, спасибо, Макар. — Почему он не сказал мне ничего? — поднимая брови, спрашивает их учительница. Антон кидает взгляд на Димку, и тот сочувствующе поджимает губы. — Э… Там быстро просто надо было. По-быстрому. Антон, вспомнив, как они с Арсением, держащим в руках пакет с булкой, немного летящим и словно оторванным от мира, поднимались по лестнице, лишь смиренно кивает — если вляпался в дерьмо и это кто-то заметил, смысл отнекиваться. — Понятно, — учительница вздыхает, и Антону от ее плавных, будто оттягивающих что-то неприятное движений становится хуево: он поджимает губы и поднимает глаза в потолок. — Что-то часто вы опаздывать стали, мне это не нравится. Садитесь. Макар тут же дергается вперед, мимолетом касается плеча Антона и быстрым шагом идет к последней парте второго ряда — плюхается на стул и лезет в рюкзак. Антон, тормознув у собственного места, медленно садится и на пару секунд зависает, глядя в стол учительницы. Внутри появляется неприятное ощущение, и оно колется зудом в горле — Антон проводит языком по кромке зубов и, игнорируя очевидный вопрос на лице Димы, достает тетрадь и ручку. — Что Арсений Сергеевич хотел? — шепотом все-таки интересуется Дима. Он говорит это практически Антону на ухо — чтобы никто не услышал. Антон, хмуро уставившись в разрисованную прозрачную обложку тетрадки, пожимает плечами — он не знает, что тот хотел. И эта ложь, сказанная только ради того, чтобы вытащить их задницы и спасти их от ругани, теперь давит на затылок — будто каждый в классе смотрит на Антона со спины. — Да он… надо было там кое-что сделать. Он говорит это тихо, едва раскрывая рот, и его от себя тошнит: вдруг на перемене их русичка пойдет к Арсению, начнет говорить ему что-то про то, что он не может забирать их на уроке без разрешения, пожалуется на него завучу или директору… Макар ляпнул это случайно — Антон знает. Если бы они сказали, что простояли всю перемену и пару минут от урока в столовой, ничего путного не делая, они бы получили пизды — еще большей, чем сейчас. Но мысль, что теперь может влететь Арсению, начинает давить на виски. Антон трет щеки ладонями и устремляет все внимание на доску — она уже вся исписана какими-то предложениями; все они расплываются перед глазами. надо на переменке сгонять к старшеку и сказать ему что мы сказали Антон смотрит на это сообщение, оборачивается, встречается с Макаром взглядом и кивает — он сам прекрасно знает, что нужно хотя бы предупредить его, что они приплели его, чтобы не выглядеть еще более тупо. До конца урока Антон еле досиживает: постоянно поглядывает на время, с полным равнодушием смотрит на доску — сегодня нет новой темы, только повторение — и прокручивает в голове некоторые воспоминания. Скорее неосознанно, чем из искреннего желания, ага. Думает про середину ноября, когда столкнулся с Арсением вечером на улице и когда на следующее утро опять же встретился с ним на лестнице. Хватается за картинку, повисшую перед глазами, где Арсений сидит в актовом зале и поглядывает на них всех — или на него… Антон, он уверен, это придумал, потому что, блять, мозг все переворачивает. Даже вспоминает недавний случай в коридоре, когда он стоял у окна и смотрел, как Арсений Сергеевич разговаривает с кем-то из старших классов и постоянно мотает головой по сторонам — то ли ищет кого-то, то ли просто не может успокоиться и постоянно дергается. Каждый, блять, раз, когда Антон проталкивает сквозь разум имя Арсения, его самого, его словно уносит на другую планету, неизведанную, огромную, просто, сука, такую огромную. И Антон… Антон не может себя остановить: находится он дома, в зале с дедом или с ним же в гараже, сидит он на уроке или бегает, умирая, в физкультурном зале, стоит с друзьями у школы и рассматривает младшеклассников, которые лезут в лужи или сугробы — он всегда находит секунду, чтобы в череду мыслей об экзаменах, домашних обязанностях и прочем говне добавился Арсений. На мгновение или подольше — но Арсений становится таким… выделяющимся, словно что-то заставляет его постоянно возвращаться к Антону в голову. Вот таким. Улыбающимся, когда он слизывает языком крем с края губ. Или глядящим куда-то в сторону, когда Антон смотрит на него в коридоре, надеясь, что его не заметят. Или… блять, поворачивающим голову прямо в сторону Антона и ввинчивающимся в глаза, с таким удивлением, непониманием, вопросом. Зачем ты на меня смотришь? Антон не знает, что бы он сказал. Сука. Реально не знает. Как будто все слова теряются, как будто… если Арсений внезапно посмотрит на него, сведет брови к переносице, сосредоточится на нем, у Антона не получится собраться воедино снова. Димка вдруг пихает его в плечо. Напоминает, потирая пальцем дужку очков и кивая на учительницу, стоящую у доски: — Ты слышал, что она сказала? Антон поджимает губы и смотрит на Диму вопросительно. Мажет взглядом по все еще не раскрытой тетради, валяющейся на углу парты ручке с мотыляющейся на ее кончике альпакой и собственным рукам, сжатым в замок. Дима качает головой, кивает на записи на доске и выглядит так, словно Антон наблевал ему в ноги — кривится чего-то, будто разозленный. Антон не понимает, в чем дело, а затем до него доходит — ему сейчас дадут пизды за ничегонеделание и пустой взгляд, уставленный в никуда на протяжении минут десяти. Обернувшись, чтобы посмотреть на Макара, Антон сталкивается только с его широкой спиной и склоненной куда-то к полу головой — наверняка сидит в телефоне. Скользит по макушкам, устремленным в парты, и на секунду встречается с серьезным взором Иры — он пялится на вышитую на нагрудном кармашке белой блузки розу и полукруглые очки. Она выглядит до того… строго, взросло, что Антон на сотую долю секунды теряется. Ира в последнее время перестает казаться ему какой-то… плохой, несмотря на то, что в голове она все еще кажется бесячей и порой занудливой. И Дарина, постоянно находящаяся рядом с ней, тоже не вызывает теперь подобных эмоций, хотя она липучка еще больше, чем Ира, порой. Антон не знает, в какой момент он смотрит на них и прекращает думать, что они его раздражают, — Ира внезапно… становится просто Ирой, одноклассницей, знакомой, а Дарина, несмотря на ее нередкие странные… вбросы, типа предложений сходить позавтракать вечером, сгонять в аквапарк покормить дельфинов или днем пойти поглядеть на звезды, — еще одной одноклассницей, иногда докучающей, но все равно забавной. Он… вообще, на самом деле, сейчас старается больше общаться со всеми — в начале года этого не хотелось делать ни с кем, но по мере приближения декабря, нового года Антон начинает чаще зависать с Макаром, Журавлем, Димкой и девочками; они даже договорились всей оравой погулять перед тридцать первым числом, пока Антон и Дима не свалят в деревню на все каникулы. И, честно, Антон не может назвать себя несчастным, ага, но у него постоянно что-то обрывается — то ли твердая поверхность под ногами, то ли терпение в поехавшей от странной хуйни башке. Это пиздец, который никак не соотносится с тем планом, который Антон еще летом примерно прописал у себя в голове, — все идет по жопе, необратимо и бесповоротно. Приближающиеся экзамены, постоянно мелькающий перед глазами Арсений, такой, блять, красивый, что взгляд не получается отвести, дед с его постоянными «сделай это», «сделай то», которые Антон уже воспринимает с таким, блин, пофигизмом, — все это с каждым днем все больше и больше напоминает воронку, образовавшуюся прямо внутри и не собирающуюся рассасываться. Дима снова толкает его в плечо, и Антон, очнувшись в очередной раз за урок, потому что впал в дрему, смотрит на него, едва раскрывая глаза. Слышит: — Звонок был. Звонок был. Оглянувшись на Макара и увидев его намекающий кивок в сторону двери, Антон быстро запихивает в рюкзак тетрадь и ручку, проверяет, на месте ли в кармане телефон, и говорит Диме, чтобы он его не ждал. Тот, быстро подняв голову, кивает и закидывает на плечо сумку, пока Антон пропихивается через толпу девочек у доски и вылетает в коридор. Макар, смеясь и толкая в плечо Журавля, тоже протискивается через дверной проем и других одноклассников, оглядывается, находит глазами Антона и плетется, чуть ли не падая от ржача, вперед. Бросает сумку на окно, утыкается в нее лбом, бубнит: — Сука, сейчас... Журавль две сотки продул, нахуй, — и начинает еще громче смеяться. Антон улыбается, смотрит на стоящего у соседнего кабинета Журавля и качает головой — они уже второй месяц делают постоянные ставки; благо, Антон в это пока не влез и вроде не собирается. — Лошара, — беззлобно смеется Антон и, тут же нахмурившись, смотрит на лестничный пролет, по которому уже носятся остальные ученики. Думает про Арсения и про то, что из-за них ему может влететь, и продолжает, будто проглатывая слова: — Мы идем? Предупредить... что ли. — А… Бля. Что мы соврали? — Угу. Иначе нас сожрать реально могут. В ту же секунду из кабинета русского и литературы выходит их учительница, придерживая в одной руке журнал, а во второй — телефон, приложенный к уху. Антон провожает ее взглядом, представляет, что она уже звонит директору и рассказывает, что Арсений без предупреждения забирает детей с урока, и тут же пихает Макара в плечо: — Блять, пойдем быстрее, там… скажем хотя бы, что мы облошарились. Макар кивает, хватает рюкзак с окна и проговаривает: — Лишь бы только не как Журавль. Это реально жестко. Антон вздыхает. Ему ничего не остается, кроме как просто кивнуть и дернуться с Макаром вперед. На третий этаж.