Дать задний ход

Антон переглядывается с Макаром и давит широкую улыбку — они одновременно посмотрели на их физрука, который поехал на лыжах вперед и чуть не вмазался в медленно едущих по склону Оксану и Катю. — Как скоро он упадет? — спрашивает Антон, смотря вперед с прищуром из-за летящих в лицо снежинок: на улице настоящий буран, а они физкультуру тут проводят. — Сотка на то, что ему понадобится не больше пяти минут, — громким голосом, стараясь перекричать метель, говорит Макар и поправляет огромную шапку-ушанку, съехавшую из-за соревнований наперегонки. — Даже Журавль больше продержался. Журавль в эту же секунду, кряхтя и явно страдая, подъезжает к ним, встает сзади и чуть ли не заваливается назад — Антон успевает схватить его за рукав огромного черного пуховика, в котором тот выглядит как Хагрид из «Гарри Поттера» в обычной одежде. — Вы охуели, — тут же начинает возмущаться он, и Макар снова ржет, отцепляя лыжи от специальных ботинок. Антон лишь криво улыбается и поправляет перчатки — те настолько мокрые, что пальцы уже дрожат от пронизывающего холода, а это только декабрь. — Почему я вон там, — Журавль показывает куда-то вдаль, где топчутся их остальные одноклассники, все еще не поднявшиеся по склону обратно, — должен был один страдать? Уехали такие и стоят. — Да ладно тебе, мы тут просвещаемся, — говорит Макар, — глянь, вон. На Оксанку твою. Антон, краем уха слушающий их разговор, оборачивается, одергивая край серой куртки, и смотрит на тусклый, желтоватый свет в окнах школы — лучше бы урок прошел в теплом помещении, чем на улице в такой холод. Радует, что физкультура последняя — можно будет уйти отсюда за пять минут и спокойненько пиздовать домой, к котам, еде и уже ждущему Антона деду, всегда готовому предложить какую-нибудь авантюру. Антон трет щеки, снова оглядывается и смотрит на Макара, красного, замерзшего, готового явно сожрать сейчас каждого — не только от голода, но и от желания поскорее свалить. У Антона самого уже глаза закрываются от заебанности — с самого утра из-за расписания их класс гонялся то на четвертый, то на первый этаж, потом еще самостоятельная по тупой физике была, а подобное всегда вызывает в Антоне невыносимый стресс — чуть ли не убиться хочется. На переменке — Антон сидел за партой рядом с Димой и повторял формулы, зная, что те вряд ли уместятся в его голове, но попытка не попытка — их классная руководительница Анастасия Павловна завела разговор об экзаменах с сидящими на втором ряду Ирой, Катей, Оксаной и Дариной, а Антону, не умеющему сосредотачиваться на физике, пришлось, блять, это слушать. И о школьных элективах после уроков, и о том, кто куда пойдет или кто останется, и даже Антона дернула, потому что тот облокотился на стул и в забывчивости открыл рот — спросила, собирается ли тот в одиннадцатый. Антон только мотнул головой — вряд ли. После в кабинет с милой улыбочкой — ну как иначе — залетел Арсений, и Антон снова открыл рот. Затем закрыл. Чуть ли не уткнулся носом в раскрытую тетрадь с разрисованными полями и небрежно начерченными синими чернилами графиками. Схватил ручку с болтающейся альпакой, покрутил ее между пальцев, вскинул взгляд и быстро осмотрел Арсения с ног до темной макушки — зацепился за белую водолазку, похожую на ту, над которой Антон смеялся в восьмом классе, за черные штаны и зеленый браслет на запястье правой руки. Тот напоминал резиночку с каким-то изображением — Антон не успел разглядеть, его дернул за локоть Дима и сказал переписать ради спокойствия еще две формулы. Антон так и не знает, зачем тот приходил, о чем разговаривал с Анастасией Павловной и Ирой — та точно была вовлечена в беседу, — и ему все еще безумно любопытно. Арсений практически сразу ушел — протиснулся между первым, на котором сидит Антон, и вторым рядами, и вылетел пташкой из кабинета. От него пахло чем-то приятным, сладеньким: Антон даже дыхание неосознанно задержал, а потом закашлялся, как будто впервые попробовал закурить сигарету. Уже когда прозвенел звонок, Антон вспомнил, как пару дней назад он и Макар ворвались в кабинет к Арсению и начали одновременно рассказывать, что произошло на уроке, — Макар чуть ли не плевался, пока говорил, а Антон сел на стул перед столом, положил на колени рюкзак и просто с умалением извинялся. — Я немного не понял, что произошло, — сказал тогда Арсений, растерянно улыбаясь и переводя взгляд с одного на другого. Антон вздохнул, поднял глаза на Макара, уже уперевшегося ладонями в стол и взволнованно качающего головой, и проговорил, быстро облизнув губы: — Мы опоздали на урок и сказали учительнице, что вы нас забрали, чтобы не получить сильно по шее. Потом… поняли, что вы тоже можете получить, — негромко добавил, — нам реально стыдно, простите. Макар, активно кивая и мимолетом хлопая Антона по плечу, подхватил: — Реально простите нас, мы это… лажанули. А то по жопе бы дали. Арсений какое-то время смотрел на них, потом выдохнул, снова улыбнулся и коснулся пальцами челки — будто хотел накрутить прядь на один из них. Внутрь закралось чувство вины, и Антону приспичило снова извиниться, но Арсений повел плечом и, сев за стол, улыбнулся еще шире: — Ничего, — спокойно ответил он, и Антон не понял: то ли тот правда не злился, то ли хотел их убить этим милым выражением лица — Антон снова начал пялиться, уже не обращая внимания на то, что Арсений тоже посматривал на него. — Спасибо, что… рассказали. Не переживайте. Что-нибудь да придумается! Мазнув глазами по столу, Антон заметил валяющиеся около монитора компьютера фантики от разных конфет — шоколадных, сосательных, жевательных, и какой-то раскрытый блокнот, видимо, с заметками личными. Или не личными. Хуй его знает. Антон попробовал прищуриться, присмотреться, но не увидел ничего — только буквы перестали расплываться перед глазами, каракули ясными не стали. — Вам могут что-то сказать? — спросил Антон. Арсений махнул рукой и отвернулся — и в этом движении Антон, обычно не сильно разбирающийся, уловил что-то невысказанное. Может, даже неприятное. Сейчас, заходя в школу и уже сбрасывая шапку с головы в рюкзак, слушая бубнеж их физрука, недовольного тем, что никто не хочет кататься, Антон видит этот день, тот момент в кабинете, как желтый огонек, мерцающий где-то вдалеке — будто что-то было, будто Антон за что-то не зацепился, хотя мог, и ему это не нравится. И, блять, будто Арсений просто их выгородил — и условно показал, что они могут уйти, расслабиться. Антон разглядывал бумажки, скрученные или сложенные в квадратик обертки, стакан с мутным чаем, видимо давно стоящим тут, и тот самый блокнот с немного съезжающими записями, думая о том, что ему очень надо туда залезть — непонятно, правда, для чего именно. То ли просто угомонить разрывающее изнутри любопытство, то ли что-то узнать — и снова непонятно что. Макар дергает его за плечо и кивает в сторону двери, ведущей в спортзал на втором этаже. Антон кивает, проводит руками по лицу, размазывая по нему пот, и идет следом. В секунду, когда Антон поднимается на вторую ступень, мимо проносится физрук, подгоняющий их и говорящий, что им следует быстрее плестись к нему в кабинет, чтобы скинуть лыжи и обувь. Макар кривляется и быстро показывает ему средний палец — и тут же убирает руку, когда Александр Николаевич оборачивается на них. Антон, тихо посмеявшись, достает из кармана телефон и спотыкается на ровном месте. — Бля, еще на треню гнать щас… — проговаривает Макар, проходя через широкий дверной проем в спортзал. Антон сочувствующе мычит — сам он выходит из дома либо ради того, чтобы сходить погулять, либо ради репетитора: удивительно, как он еще не сдох от такого количества математики в голове. Макар продолжает, погодя и дождавшись Антона, чтобы к физруку они зашли вместе: — Катя… или Ира… не помню, короче, кто-то из них сказал, что скоро праздник новогодний надо начинать репетировать. — М-м, и мы тут каким боком? — отвлеченно спрашивает Антон, садясь на лавочку и стягивая с себя обувь одновременно с шерстяными носками, связанными мамой. — Просят, чтобы мы это… помогли им. Повесить там, украсить. Я спросил… — он чуть наклоняется, отбросив обувь, и шепчет почти: — Нахуя нам там быть, если это все после уроков, а она такая: «А кто сказал, что вас не заберут?». И жизнь аж новыми красками заиграла. Ира, кажется, писала о чем-то в беседе — предлагала присоединиться к ним, ответственным за мероприятие и оформление актового зала наряду с другими старшими классами, но сообщение осталось проигнорированным. Только Дарина и еще какие-то девочки откликнулись — как обычно, в общем. Антон не видел смысла что-то писать и бросаться в добровольцы хотя бы потому, что понимает, что он там нахер не сдался. А Макар говорит снова: — Может, реально погнали? — А нас не будут дергать, что мы… — Антон вскидывает взгляд на физрука, поднявшегося из-за своего стола и вышедшего из помещения с их классным журналом, и договаривает более громким голосом: — Грубо говоря, пинаем хуи в актовом зале?.. В эту же секунду к ним вваливаются покрасневший, громко дышащий Журавль и остальные пацаны с несколькими девочками — они зависли на улице из-за того, что кто-то — Антон догадывается, что этот кто-то — Журавль, — выполнял великолепный прыжок на лыжах со склона. Его басистый, прерывистый из-за одышки голос проносится по всему помещению так, будто он орет в рупор: — Я чуть не сдох! Антон коротко улыбается, глядя на него, и вытаскивает из-под лавочки кроссовки. Макар отбивает Журавлю «пять» и смеется, пока Антон завязывает шнурки, то и дело вскидывая вверх ладонь, чтобы поправить лезущую в глаза челку. Когда Антон с Макаром выходят из кабинета физрука, Макар спрашивает: — Ну так че? — Он застегивает на ходу куртку и вытаскивает из маленького отдела рюкзака шоколадный батончик. Антон хлопает себя по задним карманам штанов, проверяет, на месте ли ключи, и пожимает плечами — ему так-то похуям, где последние две недели учебы перед каникулами отсиживать: на уроках или в актовом зале. — Там дохуища контрольных. Нас ебнут. Антон мотает головой, когда Макар протягивает ему руку с наполовину съеденным батончиком, и слышит тут же: — Да они все прошли уже, че ты. Никому нахуй не сдалось устраивать их сейчас, все уже ебалой новогодней заняты. Вон. — Он указывает пальцем на девочек из средней школы, стоящих у окна и поправляющих отклеившиеся с окон снежинки и снеговиков. — Так что не ссы. Они оба прекрасно знают, что это не так, что у них буквально на носу, как противная сопля, висит контрольная по физике. Но... — Ладно, — соглашается Антон, — давай. Он прекрасно знает, что все эти уходы с уроков чем-то нормальным не закончатся, кому-то точно дадут пизды — Антон надеется, что хотя бы не им. Журавль догоняет их на выходе из здания школы, когда Антон и Макар обсуждают недавно вышедшие обновления в «Доте» и то и дело замедляются, когда младшие классы, задевая их и толкаясь, несутся к воротам. — Нет, ну вы видели, что она сделала? — спрашивает восторженным тоном Журавль. — Что? — в один голос говорят Антон и Макар. — Подняла лыжную палку мою! И улыбнулась! — Вау, — восклицает Макар. — Ого, — добавляет Антон и улыбается, снова переглядываясь с Макаром. В лицо ударяют порывы холодного ветра, и Антон морщится, кутаясь в воротник куртки. И шапку не надел — как кинул ее после урока в рюкзак, так и забил. — Меня с вами не отпустят в актовый зал, бля, — произносит Журавль, когда они выходят за школьный забор и останавливаются на развилке — Макару и Журавлю идти на тренировку, а Антону в другую сторону. — Еще контрошу по био переписывать. — Списывать, ты хотел сказать, — со смехом говорит Макар. Антон, улыбаясь, быстро кидает взгляд вбок и мимолетом осматривает стоящую около чьей-то машины девушку — та, укутавшись в огромный шарф и придерживая, чтобы не грохнулся в сугроб, между ног огромный мешок с картошкой, с кем-то говорит по телефону. Подумав о том, что им с дедом придется сегодня лезть в погреб за картошкой и банками с закрутками, Антон морщится и возвращается в разговор. Макар и Журавль обсуждают, как будут добираться до стадиона — поедут на автобусе или вызовут такси. На мгновение внутрь закрадывается колющее чувство, но Антон только трет ладонями и так красные щеки и лыбится — Журавль опять начал загонять про Оксанку. Вытащив из кармана наушники, Антон вставляет их, машет еще раз уходящим в сторону остановки Макару и Журавлю, уже делает пару шагов и лезет в музыку, чтобы включить какую-нибудь классную песенку, как слышит позади знакомый голос, от которого голова непроизвольно дергается в другую сторону. Еще тебя здесь не хватало. Нахмурившись, Антон прищуривается и глядит на торопящегося, немного спотыкающегося Арсения — тот, уронив в сугроб перчатки, словно растерянно замирает, смотрит вниз и наклоняется, на некоторое время уходя из виду. Обернувшись, Антон видит, что та девушка, стоящая с мешком картошки между ног, уже подняла голову и прямо сейчас ее глаза, кажется, направлены туда же, куда пару секунд назад пялился не моргая Антон. Посмотрев на Арсения, уже с милой, кажется, извиняющейся улыбкой приближающегося к воротам, и убрав в карман телефон, Антон отходит к дороге, продолжая краем глаза наблюдать. Словно боясь что-то пропустить. Ожидающая Арсения… дама приподняла брови и начала тому что-то говорить — а он полез к мешку с картошкой, опять улыбнулся и — блять — мимолетом поймал антоновский взгляд. Блять. Это его девушка?.. Антон морщится. В ушах рассыпающимся эхом звенит нежное, сказанное с особой лаской «волнуется», будто Арсений из того вечера, растрепанный, неловкий какой-то, все еще расслабленно идет рядом, размахивая руками и из-за чего-то пьяно смеясь. Будто не было этих полутора месяцев — и сейчас все еще тот ноябрьский вечер с высоким небом и жалящим чувством внутри. Арсений тогда пару раз улыбнулся, споткнулся, чуть не полетел лицом в землю — Антон помнит, как тот постоянно вертел головой, — а затем остановился, когда понял, что Антон сворачивает. Не пошел дальше. Остановился, блин. Но — просто напомни себе, сука, Антон, — тут его, кажется, девушка, прямо здесь, прямо за твоей спиной. Охуеть просто. Надо валить. Засунутая в карман рука касается телефона, и секунду Антон раздумывает, стоит ли включать музыку — внутри колышется свербящее желание подойти чуть ближе и подслушать, о чем негромко переговаривается Арсений и его… девушка. Не хочется что-то упустить, и Антон это «не хочется» несколько раз перекатывает во рту, будто хочет сказать это вслух. Секунду Антон сверлит взглядом ее затылок, сводит брови к переносице, а затем, замедлевшись, когда Арсений останавливается, перехватывая мешок в другую руку, уставляется в его немного сгорбленную спину. Охватывает его взором от макушки до ног. Что-то тут же предупреждающе звенит в голове. На Арсении болтается смешной, как кажется Антону, красный шарф в полоску: почему-то многие вещи на Арсении смотрятся так, будто их вытащили из дедовского гардероба и тот с уверенностью забрал их себе. Веселит он его только сначала — потом Антон понимает, что сам замерз как собака, потому что у него даже смешного старперского шарфа нет. Левая штанина Арсения покрыта грязными каплями. Антон оглядывается, хочет проверить — а вдруг и правда есть лужи? Но их нет, а грязь на штанах есть. Антон хрюкает в воротник куртки — Арсений ходил так весь день и даже не заметил. На губах невольно появляется улыбка. Снег залетает прямо в глаза. Антон моргает, чувствует, как тяжелеют от влаги ресницы. Когда он вновь устремляет взгляд вперед, то видит, как эта девушка, вдруг остановившись, хватается за плечо Арсения и поправляет край шарфа, сползающего с шеи, — завязывает узелок и крепко затягивает. Антон, тоже застыв на месте и сразу же для виду стащив с себя рюкзак, даже не может разобрать льющейся изо рта Арсения непрерывной болтовни, потому что все внимание сосредотачивается на легких движениях рук этой девушки, таких, сука, отточенных, будто она делает это не в первый раз. Покрасневшие пальцы резко дергают замок рюкзака. Край шапки, которую Антон захотел достать лишь бы создать видимость того, что он замедлился не потому, что эта парочка сделала то же самое, торчит из-за хаотично сваленных в портфель вещей — Антон мгновение смотрит на лежащую сверху разрисованную тетрадку по тупой физике и мысленно обвиняет ее во всем. Подняв голову и застегнув замок, он замечает, что стоит уже один, — а Арсений активно размахивает рукой где-то вдали и вдруг сворачивает за огромную многоэтажку, так, что Антон просто теряет его из виду. Сука. Вот так вообще не планировалось. Со вздохом, полным раздражения, Антон делает шаг и, ускорившись, почти добегает по талым протоптанным дорожкам до угла. Выдыхает и, остановившись, спокойно заворачивает. Смотрит, щурится, сжимает пальцы в кулаки. Не так должно быть, блять. Антон почему-то в этом необоснованно уверен. Так уверен, что ему хочется перестать смотреть, но он не может. Хочется поднять голову, зацепиться глазами за верхушки домов, глянуть на проходящих людей, включить музыку, отвлечься, — но нет. И: хочется сплюнуть прямо в сугроб, когда Антон, почти догнав их, слышит тихие, разлетающиеся по воздуху слова. Не Арсения. — Дома сегодня свет отключат, ты видел объявление? Дома. Антон поджимает губы и опускает взгляд на покрытые липким снегом ботинки. — Ой, нет. Свечки придется найти… Блин… Свечки, блять, ну давай. Дерзайте, Арсений Сергеевич. Видимо, у них намечается незапланированный романтик, и Антона это не раздражает — это выбешивает до трясучки. Он сам это ощущает — аж кончики пальцев закололо от желания что-то разъебать. Антон понимает: если бы он шел с Макаром или Димкой, то все получилось бы иначе. Он бы не задержался у школы, не цеплялся взглядом за Арсения, не подслушивал бы его разговор — не занимался бы, в целом, хуйней. Такой ненужной, но отчего-то не дающей покоя. Как руки этой дамочки на этом смешном красном шарфе. Буквально за пару минут он пересекает многоэтажный дом, чуть не поскальзывается на льду с тонким слоем снега и оказывается на расстоянии пары метров от не затыкающегося Арсения и его — Антон поджимает губы — спутницы. Голос Арсения доносится до Антона словно сквозь старое пуховое одеяло в их деревенском доме: — Пожарим картошку вечерком? И потрахайтесь обязательно. — Наверное, не получится. Ой, и такое бывает — надеюсь, ты была в будущем и уже знаешь, что у него не встанет. — Уйдешь куда-то, да?.. Пизда. — Я на свиданку иду с мужичком одним, — слышит Антон и хмурится. У них… свободные отношения? Девушка же, мгновение помолчав, продолжает: — Тебе бы тоже не помешало. Ну… просто на свиданку. Антон еще сильнее сводит брови, трет между собой замерзшие пальцы и видит, как Арсений, что-то пробубнив, поворачивает голову и говорит громче, так, что Антон, идущий за ними, улавливает отчетливое: — Тогда надо в магазин зайти… — Для свидания? — Нет… Есть хочу. Колбасы докторской… И мармеладных червяков. «Блин, надо тоже зайти купить», — думает Антон мимолетом, так и не сумев полностью разобраться в их разговоре: получается, его девушка ходит на свидания, а он сидит дома и ест докторскую колбасу? Хуйня какая-то. Еще раз посмотрев в чужой затылок, Антон позволяет себе кое-что предположить. А если… она не с ним? И у них нет отношений? А если есть? На секунду в голову закрадывается навязчивое желание подойти и прямо спросить — ну и какого хуя между вами происходит? Потому что Антону вообще не нравится то, что он услышал и что он увидел — и эти завязывания шарфа, и эти милые разговоры, и эта увлеченная болтовня Арсения, сука, именно с ней. — Ну тогда будешь сидеть со своей колбасой, или че ты там жрешь постоянно, в одиночестве своем любимом. — Мадама отворачивается, и Антон думает, что Арсений что-то скажет, ну, обязательно скажет, а он молчит — и Антону очень хочется увидеть его лицо прямо сейчас. Реакцию на эти слова, на каждое слово в отдельности. Куда смотрят глаза, приоткрыты или закрыты губы, что делает рука, в это мгновение потянувшаяся вверх? Он злится? Ему стало грустно? Что там, сука, с ним в этот момент? Антон не отдает себе отчета, когда, застыв на каждом вопросе так, словно это пиздец как влияет на его жизнь, осознает, что если сделает еще шага три — уже врежется меж Арсения и этой девушки, вмажется в них, как несущийся срать Миша — в дверные косяки. Но Арсений, махнув рукой в сторону, сворачивает — видимо, они идут на остановку, но не ту, что прямо возле школы. Антону с жужжащим раздражением в груди приходится осознать, что ему надо перейти на другую сторону. И даже пожалеть об этом он не успевает: останавливается у пешеходного перехода и снова поворачивает голову, чтобы быстро посмотреть на Арсения — тот уже успевает уронить мешок с картошкой в сугроб, а теперь просто отряхивает его рукой от снега и ржет. До зеленого на светофоре остается буквально секунд десять, когда Антон кидает на него взгляд и тут же оборачивается, чтобы, опешив, заметить, что Арсений смотрит прямо на него и тут же вскидывает вверх свободную руку — улыбнувшись, он активно машет ему, и Антону становится не смешно. Он уже сам почти поднимает ладонь, чтобы тоже зачем-то, блять, махнуть, но до него доносится мразотный писк светофора, ультразвуком действующий на слух. Он моргает — и почти сразу оказывается на другой стороне дороги, уже уткнувшись подбородком в куртку и накинув капюшон, про который он по тупости, нахрен, забыл, от сносящего с ног снега. Стискивает зубы, хватает из кармана телефон, громко включает недослушанную с утра песню и до дома идет с пустой головой. До самых ворот, до влезающего в мелодию громкого лая Радика, до машущего ему из окна зала деда. Чтобы в коридоре, уже стягивая с себя куртку, бросая рюкзак у входа на кухню, наконец-то осознать: у Арсения никого нет. И улыбка сама по себе появляется на губах.

***

Арсений, еще не до конца надев на себя штаны, поднимает с пола цветной носок и тут же натягивает его на ногу. Слышит шорох позади и негромкий скрип кровати. Его плеча касаются и будто тянут на себя — не требовательно, но явно желая, чтобы Арсений чуть наклонился назад. — Может, еще увидимся, — говорит, прокашлявшись, — как-нибудь. Хочешь? Арсений цепляется взглядом за фигурку Человека-паука без штанов, оборачивается через пару секунд молчания с неловкой улыбкой на лице. Рассматривает чужое лицо с легким прищуром, тянет вверх уголок губ и произносит, чувствуя себя так, словно оправдывается перед этим парнем: — Не думаю, что, — Арсений делает паузу, хватая мягкий скомканный свитер с края кровати, — получится. Еще сегодня с утра, когда он, находясь у себя в кабинете, смотрел в экран и кусал нижнюю губу, в голове пронеслась быстрая мысль, что нужно отказаться — сказать, что… не нужно, что он занят, что что-то внезапно оборвалось. Хотя бы придумать какую-то чепуху наподобие той, что он наплел вчера Олегу, — когда тот захотел позвать его к себе, Арсений промямлил, что к нему приехала мама и она варит сома. Это даже звучит бредово, потому что рыбу он не ест. Но ведь ни Олег, ни этот парень… не знают об этом. Но врать снова… не хочется. Вообще. Можно было напечатать емкий ответ, отмазаться быстрым сообщением и спокойно вечером после работы поехать домой — отмокнуть в ванне, приготовить бутерброды с паштетом, пойти, может, прогуляться до парка со смешными лавочками: там сейчас очень красиво украшены разноцветными гирляндами некоторые деревья и фонарные столбы. Он мог бы даже… поехать к Сереге — тот его звал пару дней назад, — но в итоге пальцы сами впечатались в буквы на экране и отправили точное и четкое «хорошо». И это «хорошо» — не о предвкушении прекрасного вечера, а скорее о взбудораженном состоянии, вызванном осознанием: сегодня у тебя будет секс. Не образ, не фантазия, не разыгравшееся воображение — а настоящий секс. И парень этот, кажется, его хочет — накануне вечером они познакомились в одном приложении и тот с упоением расписывал, как он желает, чтобы Арсений оказался с ним рядом. Это… возбуждало. А теперь Арсению хочется уйти. — Тогда, может, хотя бы чай будешь? — Парень поднимается с кровати и начинает натягивать на себя одежду. Арсению хочется отвернуться, но он стоит спокойно, пытаясь не строить из себя дурачка, который не может смотреть на голых мужчин. В итоге он все равно съезжает взглядом куда-то в угол и уставляется на простенькую гитару, стоящую там. Быстро надевает через голову свитер и довольно громко говорит: — Ой, знаешь, я не могу. Но мне правда понравилось! — Понравилось?.. Арсений мягко улыбается и кивает: знает, что со стороны вся эта ситуация выглядит так, будто его воротит от всего, что происходило, — и от поцелуев, и от секса, и от мятой постели, и от самой квартиры. Но поделать с душащим желанием уйти ничего не может. — Конечно! — Но видеться ты не хочешь? Покачав головой, Арсений снова улыбается и в беспамятстве проводит руками по ногам, будто пытаясь стереть с себя ощущение легкой тревоги и чувства вины за то, что не получается остаться. — Не очень… За окном — почти глубокая ночь, едва ли можно разглядеть колыхающиеся сухие деревья и темно-бурые тучи. Осознание, что до последнего автобуса остается буквально — Арсений примерно рассчитывает время, нужное для того, чтобы дойти до остановки — полчаса, а он даже из спальни не выполз, сразу же заставляет его дернуться к двери и проговорить: — Закроешь за мной? Парень кивает и, не смотря на Арсения, выходит из комнаты. В коридоре лишь слышатся его глухие шаги и звяканье ключей — оно отдается резким, словно проезжающимся по барабанным перепонкам звуком. Внутри тоненькой змейкой извивается ощущение, что Арсений делает что-то неправильное. Может, это… неправильное продолжается еще с самого утра, с того самого «хорошо», возможно, совершенно не нужного и только доставившего неудобство. Может, Арсений действительно не должен был… вот так, блин. Приходить, откликаться на ласку, а после просить закрыть за собой дверь. И чувствовать, как от пристального внимания парня, отслеживающего каждое движение, немного кружится голова и появляется легкая тошнота в горле. Кончики пальцев немеют, когда Арсений, присев на корточки, пытается затянуть шнурки на ботинках, испачканных из-за мокрого снега по бокам. Он ощущает, как в макушку уставлен чужой взгляд, словно пытающийся насквозь продырявить его череп и найти там нормальный, не такой… съезжающий с правды ответ на вопрос: почему так. — Мне было хорошо с тобой, — слышит Арсений, и щеки тут же начинает жечь румянцем. — Рад, что ты был тут. — Я тоже, — поднявшись, улыбается Арсений и тянется за курткой, висящей на крючке. Накидывает ее, смотря в пол, на мягкий ворс пушистого коврика, и застегивается — нащупывает в кармане пару монеток, ключи и пластиковую карточку и легонько проводит по ней пальцем в бездумном жесте. — В смысле… рад, что пришел сюда. Эти слова горчинкой оседают на кончике языка, и приходится для убедительности, для того, чтобы не показалось, что Арсений на самом деле испытывает сожаление и давящую вину, изогнуть губы в искренней извиняющейся улыбке. Словить ответную — и ощутить, как внутри что-то, сжатое крепким веревочным жгутом, расслабляется. Поправить мех, щекочущий щеки, на капюшоне куртки. Встать напротив, еще раз глянуть в приоткрытую щель спальни, затем — посмотреть в лицо и понять: вряд ли Арсений увидит его снова. Не захочет, не екает. Но в щеку чмокает — и тут же вылетает из квартиры. В подъезде — прохладно и мрачно. Арсений вытаскивает из другого кармана перчатки, натягивает их и быстрым шагом спускается по ступеням, замечая косой взгляд незнакомой женщины, поднимающейся навстречу ему, и то и дело кусая пересохшие губы. Перед глазами все еще маячит та спальня с задернутыми занавесками, стоящей недалеко от угла гитарой и расправленной постелью, так и не собранной, такой же мятой. И вслед за этой картинкой появляется другая — его собственная комната с кроватью, на которой всегда лежат две подушки и мягкий плед, яркой картиной на стене и шкафом, забросанным всякой всячиной — от старых университетских тетрадей с лекциями до коробки с секретиком. Этот «секретик» заставляет Арсения мысленно хихикать каждый раз — и делать вид, что его вообще нет. Взгляд, размытый, чуть сощуренный, зацепляется за оповещение на экране: Марина спрашивает, придет ли он сегодня, и отправляет вслед стикер — с улыбающимся паучком, любимый арсеньевский. Он смотрит в экран, мимолетом приподнимает уголки губ и чуть не поскальзывается на мокром снегу около обочины. Думает: смотри под ноги. Мамина фраза, которую она говорила Арсению буквально каждый раз, когда они шли куда-то и Арсений то и дело спотыкался на ровном месте, звучит ее голосом, волнующимся, опасливым. Этот тон, мелькнувший только в мыслях, будто выстреливает в лоб ледяной струей воды — и Арсений открывает глаза шире. Смотрит, как от остановки отъезжает нужный автобус, и хмурится. Над головой — бледно-сиреневое небо. Фонари практически не освещают дорогу, и снег, протоптанный, с переливающимися грязными цветами, едва ли отражает их свет. Арсений останавливается, глядит наверх, и быстрая мысль пролетает в его голове: это так похоже на те длинные холодные вечера, проводимые на улице, — от института и в общежитие, привычное и в то же время уже такое… чужое. По узким дорожкам, по обеим сторонам которых всегда были высоченные сугробы, под недостижимым небом, со скатывающимися по щекам растаявшими снежинками и — Арсений выделяет это, помечает желтым цветом — пустой головой. Разгруженной, впитывающей мороз, свежесть с улиц. Разум словно освобождался за день — от разговоров, суеты, боли в висках, мыслей, копошащихся, точно муравьи в высокой траве или… тараканы в квартире. Внутренний голос, обычно такой громкий, постоянно требующий отклика, рождающий эмоции где-то чуть ниже ребер, замолкал — замолкал до момента, пока Арсений не вставит в замочную скважину ключ и не дернет на себя дверь в квартиру. Не очутится в прихожей, откуда — смотря о каком периоде речь — доносится либо плавный звук игры на гитаре, либо… дрожащая, подобно ряби волн на берегу, тишина. И сейчас… снова становится тихо. Неприлично тихо. Непривычно. Арсению даже хочется себя стукнуть по лбу, сказать себе: ты чего замолчал, почему ты молчишь, где твои мысли, за что мне ухватиться, чтобы… чтобы ты снова занял мою голову? К кому он обращается — к знакомому внутреннему голосу или какому-то размытому образу в голове, который иногда шепчет ему что-то успокаивающее и заземляющее, — Арсений не знает. Только… страшно немного. Оставаться вот так, одному, без единой мысли, даже самой короткой и быстрой, в голове. Носок ботинка вновь сталкивается со льдом — Арсений сразу же отдергивает ногу, смотрит вперед, прищуриваясь, и легкой, да, почти несложной скороговоркой в голове проговаривает: все хорошо, все хорошо, все будет хорошо. И… откуда это желание себя успокоить, он тоже не знает. А мамин голос повторяет: смотри под ноги, аккуратнее. Арсений чуть не роняет телефон, когда пытается запихнуть его в карман, а затем, чертыхнувшись, понимает, что пошел не в ту сторону — и это тоже вызывает в легких давление. И вдруг… через секунду — еще мгновение назад, одно лишь мгновение Арсений не мог подумать ни о чем — в разум ввинчивается четкий, твердый вопрос, совершенно внезапно появившийся. Так, словно ему там и место — среди утерянных мыслей, в дурной, немного летящей голове Арсения. Интересно… а какого цвета глаза у Антона? Арсений не настолько… ладно, довольно часто в последнее время он смотрит на него, но не прямо в лицо — обычно косо, так, словно и не смотрит вовсе, лишь… быстро вертит головой, не задевая никого конкретного. Но это же, блин, ложь. Вторник, среда и пятница. Те дни, когда Антона он замечает гораздо чаще, чем обычно, в отличие от понедельника, когда Арсения просто нет в школе, и четверга, когда у класса Антона толком нет уроков на верхних этажах. И, честно, Арсений узнает об этом совершенно случайно! Услышал где-то в коридоре, да, и выхватил — никак иначе… Он, вон, расписание пятого класса смотрел, чтобы узнать, когда те будут рядом, и чтобы потом уйти куда подальше и не слушать их крики… Под ботинками проминается влажный грязный снег. Арсений смотрит, как пачкается обувь, но не может полноценно сосредоточиться на том, что перед собой видит — все расплывается, крошится, мелькает кругами. И вдруг перестает ощущаться холод, карябающий щеки, перестает казаться, что этот вечер, слегка одинокий и грустный, является причиной для сожаления, что все — такое серое и тусклое — на некоторое мгновение приобретает цвета. Арсений случайно сталкивается с кем-то на узкой тропинке, негромко проговаривает: — Простите… — И идет дальше, врезаясь в сугробы, скользя взглядом по горящим желтым цветом окнам домов, по блестящим новогодним вывескам и гирляндам вдалеке. А тот вопрос продолжает нетерпеливо, толкучкой разгонять пустоту внутри — как пылесос, собирающий пыль, как палец, медленно разрывающий паутинку в углу комнаты. И как взгляд Антона. Прямо на него. Арсений ловил его на себе пару раз и испытывал что-то странное — не мог никак придать этому чувству, внезапному и обескураживающему, формы, не мог его наполнить чем-то. Только пытался ухватиться за него и понять, блин. Просто понять: почему каждый раз — каждый! — когда он дергает головой и сталкивается глазами с Антоном, Арсений сразу же отводит взгляд и смотрит куда угодно, но не на него. На детей, на узоры на стенах, на кроны деревьев за окном. В ноги. В телефон. В пустой экран без уведомлений. А Антон же смотрит. Тоже. Или нет. Может, у Арсения галлюцинации?.. Может, ему просто кажется?.. Плохое зрение, скошенный взгляд, оптическая иллюзия, блин. Что угодно! Не может же быть вот так! Антон на него смотрит — Арсений не знает, как часто, может, ему и правда все кажется, но — каждый раз, когда они как-то пересекаются: в коридорах, в актовом зале или где-то случайно около школы. И Арсений чувствует, блин, что в нем словно просверливают глубокую дыру — он не знает, с какой целью и зачем, но это немножко напрягает. Взгляд Антона — возможно, действительно фантомный, придуманный Арсением — ощущается как удар арматурой по голове. Но нет только боли, паутинкой распространяющейся по всему черепу, — есть замешательство и желание спросить: почему? Мне же кажется? Это все… моя фантазия, правда? Дурацкая, разыгравшаяся, решившая, что это — видеть то, чего нет, — весело, что это — забавно. Арсений искренне боится, что то чувство симпатии — он ощущает его так… точно, словно оно вмазалось в него подобно тепловому удару в голову — никуда не уйдет. Это, блин, не влюбленность, Арсений осознает это, но все ведь… может прийти и к этому — и что будет потом? Что он будет с этим — наверняка неприятным и стягивающим все внутренности от одной лишь мысли — делать? Уверенность, блин, что затем, если Арсений в этом пропадет — а он может, — в нем появится иррациональное чувство привязанности к этим ощущениям влюбленности, симпатии, привычка испытывать что-то подобное, тут же сбивает с мысли о последствиях происходящего. Арсений помнит, что было, когда они с Левой расстались, — он еще несколько месяцев, долгих и быстрых одновременно, не мог избавиться от мысли, упрямо твердящей, что они все еще вместе и Левы просто… долго нет. Схватить ее и выбросить не получалось — она все равно возвращалась, и не только в голову Арсения. Проникала в дом, в спальню, тянулась к Арсению, когда он пытался заснуть — и все обманывала его, продолжала твердить: ты все еще находишься с ним. И «с ним» — не с Левой. С привыканием к тому, чтобы любить его, уже далекого и чужого. А Антон… блин, ну он же девятиклассник, это… так аморально, не совсем… правильно?.. Вдруг осознавать, что это теплое, пробегающее в груди чувство вызвано отнюдь не чем-то мимолетным… Арсений, испытывая огромный страх, что ему вообще не удастся от этого… избавиться — в любом случае это бесполезно — и что возникнет привязанность к этой симпатии, трет между собой пальцы, прищуривается, вновь вглядываясь в освещенную тускло горящими фонарями улочку, сворачивает к домам и опускает уголки губ. Несмотря на легкое волнение, словно струящееся под кожей, Арсений позволяет себе выдохнуть, попробовать понять, что это — лишь его мысли, и что все на самом деле может быть иначе. Антон, наверное, ему вовсе и не нравится — просто… привлек его немного чем-то. И это «что-то» почему-то упорно не хочет складываться в слова в голове — что-то образное, размытое, как будто все и сразу. Блин. Арсений завязывает шарф крепче, глядит на подъезд. Где-то в соседнем дворе воет собака и слышатся чьи-то громкие голоса — Арсений их практически не улавливает, потому что в голове вдруг гремит звонким стуком ложки о тарелку голос парня, от которого Арсений ушел накануне. «Может, хочешь еще встретиться… как-нибудь?» Арсений поджимает губы, думает: можно было бы согласиться. И проносится в голове тихое: дурачок. «Не хочешь чай?» Наверное, тогда была возможность согласиться. Сказать: мне с сахаром, одной ложкой. Сказать: люблю зеленый, а ты? Но так не получается. Никогда, блин, не получается. Потому что Арсений сразу смотрит наперед, так, будто несется на всех скоростях в будущее — и отношений с ним, с тем парнем… он бы не хотел. Лева, и тот парень, имя которого слышится будто издали, и Антон. Они все… как тени, наблюдающие за ним где-то из-за возвышающихся деревьев с нелепо брошенными на них гирляндами. Арсений тихо хихикает, подумав о том, что у него совсем уже крышечка съехала, слюнявит шарф, оттягивает мягкую ткань пальцами вниз и — тут снова до слуха доносится лай собаки — трогает кончиком языка пересохший уголок губ. Ему определенно есть о чем пожалеть — о том, что ушел из той квартиры, что не успел на автобус и теперь ощущает, как мерзнут щеки и ноги, о том, что позволяет себе думать об Антоне Шастуне из девятого класса как о ком-то, кто может ему нравиться — ребенок, совсем ребенок, Арсений, ты такой дурачина, ты невероятный… дурачина, — и о том, что… блин, он забыл купить себе поесть. Антон… Антон… нельзя так, нельзя. Он же на него явно смотрит потому, что ему некомфортно от взгляда Арсения — получается так, что глазами они сталкиваются именно в тот момент, когда голову поворачивает Арсений. Антон просто… наверное, да, внимательный и быстрый в реакции?.. Чувствует, когда на него смотрят?.. Арсению надо остановиться. Да. Блин. Да, надо остановиться. Все может стать… гораздо более неприятным, менее… мягким, чем сейчас. Арсений же себя вроде даже немножко знает — по крайней мере лучше, чем было когда-то. Но все хочется узнать… Арсений вытаскивает из кармана куртки ключ, стягивает перчатки. Выдыхает. Смотрит на белесую дымку в воздухе, тут же рассеивающуюся перед глазами. И ощущает, как с ней, медленно, тягуче, выходит вопрос. …какого же цвета его глаза?

***

Радик радостно гавкает. Антон чуть не поскальзывается на снегу, когда пес, громко лая, скачет вокруг него, запутывая их обоих в цепь. — Сука, Радик, блять! — Каша перетекает через края огромной тарелки, когда Антон пытается подойти к будке. Радик, наконец успокоившись, топчется перед Антоном, который, перепачкав все руки жижей из тарелки, смотрит в глаза собаке. — Ты понимаешь, — насупившись, говорит Антон, вываливая еду в миску, — нормальные люди себя так не ведут. На обледенелом столбе отражается желтый свет фонаря. Радик проскакивает к чашке, толкая в ноги Антона, который быстро скользит по густой шерсти рукой. Дедовская фуфайка, поднятая с пола в прихожей Антоном, вылетевшим в ночь кормить собаку, воняет чем-то дохлым, и он очень надеется, что Милка не жрала на ней мышей. Вообще, у всех животных в его доме какая-то страсть наесться дерьма и идти любимиться с Антоном, обязательно залезая ему куда-нибудь на голову. С Мишей таких проблем никогда не было — из всего говна, которое он мог сожрать, предпочтительнее было ментальное: потом он обычно бросается под ноги, еще лучше, если кто-то стоит у плиты, потому что на него обязательно наступят и можно будет орать как тварь на «обидчика». Чаще всего им оказывается именно Антон. Тот факт, что Миша нарочно нарывается, нервирует маму. Она иногда специально наступает ему на хвост и в ответ на крики кота сама повышает голос так, что слышно их разборки даже в антоновской комнате. Где-то со стороны забора слышится родное сердцу «бряканье» Чупы. Подняв голову, Антон видит в темноте силуэт кота, идущего расслабленной походкой по забору, — Антон зовет его по имени и торопит матами. В огромный галош засыпается снег, когда Антон подходит к забору, чтобы схватить кота и забежать скорее в дом. Антон цепляет его за переднюю лапу и тянет к себе, когда тот оказывается достаточно близко. Чупа, быстро что-то мяукнув, начинает мурчать как трактор, как… дедовская ока, тыкаясь мордой куда-то под фуфайку. Антон быстро идет к дому, крепче прижимая к себе кота, который увлеченно что-то «рассказывает» ему, мешая мурчание с нечастым бряканьем. На мгновение к Антону приходит осознание любви к своим животным. Он вспоминает, как мама прислала ему года полтора назад смазанную фотку, сделанную явно на ее убитую фронталку, с короткой подписью: «Мы едем домой». С фотографии на Антона смотрела уродливая мордочка Милки и затылок Чупы. Дома же его нежности к маленьким котятам хватило на очень маленькое время. Первые дни коты пугались и шкерились по углам. В которых, по их мнению, было очень удобно срать, кстати. Через примерно месяц их проживания в антоновском доме они освоились, вроде как поняли, что такое лоток, и начали выскакивать во двор, когда мама Антона возилась на заднем дворе в самом конце весны. Но то, что они освоились, Антон тоже не находил крутым — стоило ему, уставшему от жизни семикласснику, сесть на диван, как по нему тут же кто-то начинал ползать. Если раньше его проблемой был только вечно голодный Миша и шатающийся непонятно где Персик, то теперь образовалось еще две. Ладно, Антон утрирует, никакой проблемы ему никто не создавал. Котов, брошенных в драной коробке в подъезде, было просто жалко. Его мама тогда сказала, что взять хотела только Милку, но ее подружка, к которой она тогда и шла в тот самый подъезд, сказала, что рыжий котенок такой страшный, что его, наверное, никто не подберет. Антон шагает в прихожую, стягивает с себя галоши и смотрит на морду Чупы, который как-то… довольно сидит на его руках и тарахтит, внимательно глядя из-под полуприкрытых век на него. За прошедшее лето кот нажрал где-то вес, явно не дома, потому что тут работает лишь правило «кто успел — тот поел», оброс густой шерстью и стал максимально меланхоличным, насколько меланхоличным может быть единственный в их доме эмоциональный в плане прилипчивости кот. Антон пялится на Чупу в свете неяркой лампы и думает, что, наверное, все маленькие животные ведут себя как дебилы и любить их не очень хочется, ведь они вечно тупят и делают что-то не так. Антон внезапно вспоминает, что в пять лет, стоя на пластиковой коробке перед зеркалом в ванной, засунул себе маленькую детальку от «Лего» в нос и не мог избавиться от нее до тех пор, пока не подошел к маме. Та долго пыхтела, что-то возмущенно говорила, но деталь вытащила. Еще он по совершенно необъяснимым причинам кидал в выбеленный потолок кухни сливу. На нем до сих пор осталось три грязных фиолетовых пятна. Антон снова переводит взгляд на Чупу. В детстве тот действительно выглядел… непрезентабельно, косой, кривой и все такое. Может, это возрастное? Из-за того, что тогда он был подростком. А вдруг Антон тоже выглядит косым и кривым?.. Он мысленно переводит кошачий возраст в человеческий и успокаивается — Чупа даже младше, а выглядит хорошо. Миша, вылетевший пулей из кухни, начинает орать, требуя еды. Антон ставит Чупу на пол и снимает с себя фуфайку. Та все еще подозрительно воняет, и Антон не знает, какая из его мыслей хуже. С ней что-то сделали коты? С ней что-то сделал дед? Антон заходит на кухню — на столешнице стоит Персик и что-то старательно слизывает с нее. Кота он не сгоняет, только быстро смотрит, а потом идет в зал и наклоняется к компьютерному столу. Надевает на голову наушники и включает микрофон, говорит: — Подождете еще пять сек? — Антон скрывает вкладку браузера и смотрит на серое оформление «Дискорда». — Я кошаков покормлю. — Скажи Макару, чтобы этот дебил бафф на меня кинул! Я как еблан стою тут! — тараторит Журавль в сипящий микрофон. — Сам ты дебил! — отвечает Журавлю Макар. — Иди корми своих собак. — Котов, — добавляет негромко Антон, выключая звук микрофона и стягивая наушники. Миша трется об его ноги и заглядывает в глаза. Хочется сказать ему какую-нибудь гадость, и Антон уже открывает рот, чтобы сделать это, но сдерживается — он сам виноват. Когда вернулся из школы, коты еще были сытые, ну, из числа тех, которые были дома — дед покормил, скорее всего, перед тем как уехать к Семенычу, — а он, вместо того чтобы налить им хотя бы суп, который они могли есть до вечера или даже ночи, пошел спать. Они с парнями договорились, что будут играть ночью. Поэтому Антон добросовестно завел несколько будильников, чтоб наверняка, на первый час ночи, плотно закрыл занавески и, завалившись спать, совершенно бессовестно оставил всех вокруг голодными. Антон слабо отталкивает Мишу ногой и идет на кухню. Персик уже сидит на полу и остервенело выгрызает себе что-то на спине — Антон надеется, что это не блохи. В холодильнике стоят кастрюля с супом и гречка. Антон сложно думает, что бы им дать, доставая в итоге суп. Миша вьется вокруг него, не затыкая противное курлыканье ни на секунду, заряжая раздражением всех вокруг. Милка — Антон клянется богом, она научилась этому у Миши — спрыгивает с кухонного стула, подходит к миске и начинает тоненько мяукать. Антон наливает половником суп в глубокую тарелку и чуть не спотыкается о кота, когда идет к микроволновке. — Ты! — Он смотрит возмущенно на еще более возмущенного Мишу. — Сука, неприятный! Ты сейчас… С пола этот суп холодный жрать будешь! Чупа, сидящий жопой прямо на порожке между кухней и прихожей, что-то брякает, но не бросается под ноги, в отличие от Миши, грозящим всем видом совершить акт самоубийства. Антон ему очень благодарен за это. Он ставит суп, накрывая его заляпанной крышкой, в микроволновую печь, устанавливает время и под трио — к Милке и Мише присоединился Персик — кошачьих воплей смотрит на кружащуюся под светом лампочки тарелку. На столешнице какое-то пятно: видимо, это и лизал Персик, — и Антон быстро оттирает его влажной губкой. От нечего делать он подхватывает на руки Чупу — лапы у того ледяные, он мягко трет их пальцами, то ли жалея кота, который морозит конечности, то ли пытаясь его согреть, и думает мимолетом, что Радику еще хуже, чем всем его котам даже вместе взятым — тот всю жизнь, не считая части зимы, живет на улице. Микроволновка дзынькает, и Антон отпускает Чупу. Суп с чавкающим звуком переливается в миску, и Антон отходит. Первым к тарелке тащится Миша, нюхает и с немым вопросом в глазах — отец, что за хуйня? — снова несется к Антону. Милка вообще залезает на свой стул, даже не глядя в миску, а Персик уже ускакал, словно целенаправленно, на второй этаж. — Эй, блять! — Антон возмущенно разводит руками. — Я этот суп ем, а вы нет? Пиздец. Когда все отходят от подноса с кошачьими приблудами, в виде бывшего майонезного ведра с водой и глубокой тарелки с супом, Чупа встает, потягивается и садится перед миской, начиная неспешно лакать, выковыривая куски курицы и сжирая их в первую очередь. — Согласен, Чупозавр, они просто охуевшие. Миша не перестает притягивать Антона взглядом к тумбочке, в которой находится пачка с его кормом. Вот гад, знает же, где лежит еще. Уже поставив маленькую металлическую мисочку с сухим кормом на подоконник и сажая туда Мишу — чтобы другие коты не жрали, — Антон не сдерживает комментария: — Дальше сам, если кто-то сожрет, — Антон бросает взгляд на Милку, соскочившую со стула и уже неотрывно смотрящую на миску, — ну, ты понимаешь, не мои проблемы. Он разворачивается и шагает в зал. Тут полумрак — горит только настольная лампа, даже экран компьютера потух. Антон садится на поскрипывающее компьютерное кресло и выдыхает так, словно он вагоны полдня разгружал, а не спал. Двадцать минут на кормежку котов и собаки не считаются. Он дергает мышкой из стороны в сторону, чтобы экран загорелся, и думает, что проебланил весь день, хотя мог готовиться к контрольной по тупой физике за полугодие, которая нахуй ему не сдалась. Хотя в уроках физики есть свои плюсы — когда Антон на той неделе стоял в дверном проеме и ждал Диму, потому что ему надо знать ответы на все вопросы, по своему кабинету носился Арсений. Очень хотелось не смотреть на него, но очень хотелось смотреть на него. Арсений мотался из стороны в сторону как маятник Ньютона — Антон иногда не успевал улавливать движения с разных углов. Только через пару минут он заметил ходящих по кабинету Иру и Дарину, опять занимающихся хуетой какой-то. Но Антон снова перестал их видеть через считанные мгновения — на Арсения красиво падало обеденное солнце, а дурацкий безразмерный джемпер какого-то бледного цвета висел на нем как лодочный чехол на катере Семеныча. Можно было просто подумать, ну, да, бывает, не умеет человек выбирать одежду по размеру. Антон вспоминает, как осенью вцепился в яркую ветровку и не отпускал ее ни под каким предлогом. Мама пыталась тогда объяснить ему, что она огромного размера и он будет выглядеть в ней так, будто ребенка в мусорный мешок укутали, с чем он был категорически не согласен. Ветровку, кстати, купили. Но Антон смотрит на Арсения как на… Персика, когда тот замотался в укрывной материал и шатался по огороду будто привидение — за ним еще метра на четыре тянулась полиэтиленовая пленка, из которой торчала только рыжая морда. Хочется посмеяться, сказать, что он глупый дурачок, но как его можно обозвать?.. И все же, ладно, Арсений такой… красивый. Антон щелкает на иконку подключения звука, натягивает наушники и лезет в браузер. — Я вернулся. Некоторое время слышатся ругань и оры, а потом отчего-то радостный Макар говорит: — Красавчик, а мы проебываем. Антон прыскает и обновляет вкладку Вконтакте — интернет в последнее время работает как из жопы. Страница Арсения открывается будто сама по себе — Антон вспомнил, что вчера вечером снова залипал на какой-то из его фотографий. Антон видит: Арсений был в сети только в обед — вышел в половине первого и больше не появлялся. Антон мысленно прикидывает, чем тот мог заниматься, и обводит языком ряд нижних зубов. В этот момент в наушниках громко зевает Журавль. — Ты че, орешь? — словно не к месту спрашивает Макар. — В смысле орет? Он зевнул, — произносит Антон, бездумно просматривая уже тысячу раз обсосанные фотографии и звучно клацая мышью. Арсений был дома весь день? Или выходил?.. — Да я спать хочу просто. А он ел что-то кроме своих конфет в кабинете? — Так я поэтому и спросил: че не спал-то? — сопит возмущенно Макар. Блин, а я что-нибудь ел?.. — Да сосед опять трахался, заебал, — как-то устало говорит Журавль и добавляет более оживленно: — Илюха, ты заебал, пиздуй на мид. Нет, не ел. — Радуйся, что не тебя. Антон слышит громкий смех в наушниках, отрываясь от разглядывания рук Арсения, который держится ими за какую-то металлическую хуйню и улыбается как дурачок в объектив. Тут же цепляется мельком за следующие слова: — Да пиздец! У него там такие оры, прям как мужицкие, что, ебать, страшно. В смысле мужицкие? — В смысле мужицкие? — говорит вслух Антон, глядя на монитор с уже запускающейся игрой. — Ну, я не уверен, что… Сука! Макар! Антон, придвинувшись ближе к монитору, невольно хмурится: не уверен в чем? — И че, — максимально непринужденно спрашивает он, — прям орали? Блять. — Да, вставали прям у стены у моей комнаты и такие: «а-а-а-а!». Да, орали, Шаст, звуки мужицкого секса. — Антон буквально слышит, как он кривится на последних словах, и ему становится не по себе. Ебать. Макар ржет в микрофон: — А с собой они тебя не зовут случаем? Антон практически не дышит — даже не реагирует на это, только моргает и чувствует, как начинает трястись колено под столом. То есть два мужика… — Иди в жопу, мутант ебаный. …трахались за стеной Журавля? — Ну это ты тут гейские темы начал. У кого что болит, тот о том и говорит, знаешь, — заключает Макар голосом знатока. Антон снова хмурится и сжимает губы в тонкую линию — его захлестывает что-то, похожее на замешательство: будто в голове ничего не укладывается. Из кухни вдруг доносится шум — и слышится стук железной миски об пол. В зал тут же врывается Персик с рыжим вздыбленными хвостом и диким взглядом смотрит на Антона. Тот закатывает глаза и отворачивается к компьютеру, едва ли вслушиваясь в то, что кричат в наушниках Журавль и Макар. Сука, — думает Антон, когда Персик начинает орать благим матом и нарезать круги по залу, — никакого спокойствия. Это промелькнувшее в мыслях «спокойствие», на самом деле, даже и к котам, наверное, толком не относится. Антон давно привык к тому, что те носятся как ненормальные и постоянно что-то роняют. Но сейчас это только разжигает непонятно откуда взявшееся раздражение, легонько дергающее его изнутри, и Антон на мгновение прикрывает глаза. Все не может принять тот факт, что у Журавля за стеной буквально… трахались два мужика. Они стонали. Их было слышно. Это сбивает с толку — еще пару минут назад Антон садился за компьютер с максимально очищенной от всяких мыслей головой, даже не думая, что его внезапно оросит осознание, что, блять, у каких-то парней был секс. И они, Антон догадывается, были голые. Совершенно. Пиздец какой-то. Антон снова моргает и наконец возвращается в реальность — через пару минут пацаны как раз сообщают ему, что игру они закончили и Антон может подключаться. Он сразу выбирает персонажа и упирается глазами в гладильную доску — под ней валяются какие-то шмотки, а когда-то ровная стопка вещей съехала куда-то вбок. Вероятно, на них спал кто-то из котов. Это отвлекает, но… — Возьмите саппорта кто-нибудь, — вздохнув, Антон упирается локтями в стол, вкладывает лицо в ладони и потирает пальцами лоб, оттягивая брови куда-то на глаза, — у нас одни кэрри висят. Антон честно старается оставаться сосредоточенным, но выходит у него по-настоящему — особенно в первую игру — хуево. Он улавливает голос Макара, Журавль, но в то же время не обращает внимания ни на что: действует будто на автомате, часто щелкает мышкой и клацает по клавиатуре, в то время как в голове копошатся даже не мысли, а сыплется сплошь песок. После нескольких игр Антон подрывается и тащится на кухню, чтобы взять себе что-то из холодильника. Если бы мама была дома, она бы дала ему пизды, но ее нет — и Антон берет от жизни все, пока имеет такой шанс: редко выдается возможность переночевать дома одному, потому что, несмотря на уходящую часто в смену маму, дед большую часть времени все же проводил тут — в зале, на диване, перед телевизором. И очень часто жаловался на шум — на крики, смех и громкие слова Антона. Ближе к пяти утра Журавль предлагает расходиться — игра идет через очко, а им еще переть в школу: контрольная по физике, блять, третьим уроком… Антон отворачивается от потухшего монитора и смотрит в окно, за которым стоит такая же темень, что и пару часов назад. Жопа вспотела, спина затекла, и Антон уже видит, как заваливается на кровать и вытягивается во весь рост. Но заснуть, он знает, нихуя не получится — выспался на сутки вперед. В комнату он поднимается в компании Чупы и Персика, и те упрямо пытаются ворваться к нему, но он их легонько отталкивает ногой, громко говорит: — Иди спать! — и тут же захлопывает перед удивленными котами дверь. Когда Антон ложится на кровать, он еще пару секунд слышит, как скребется изумленный такой наглостью Чупа и как возмущенно молчит Персик. На мгновение в голове появляется мысль их пустить, но он тут же ее отбрасывает, вспоминая, как они в прошлый раз мешали ему. Схватив телефон и нацепив наушники, он поправляет подушку, ложится. Заходит, следуя желанию, на страницу к Арсению — видит, что тот был в сети, и сразу же хмурится, думая, почему тот не заходил целый день. Почему только… в половине первого ночи?.. Выдохнув и решив не загружать себя сейчас этим, Антон сразу открывает браузер. Пару секунд сверлит взглядом поисковую строку, а затем, прикрыв на секунду глаза, уже ни о чем не думая, тычет пальцем на «частный доступ».