Дать задний ход

За приоткрытым окном громко гавкает Радик. Антон, не обращая на него внимания, скользит взглядом от одного видео к другому — даже с его знанием — проще сказать, незнанием, — английского языка названия звучат просто ужасно: папочки, малыши, огромные хуи, жесткая порка, анал. Он решает не вчитываться, а тыкать по понравившейся обложке — и останавливается на том, где виднеется спина парня, сидящего сверху на другом… на его члене, блять. И оба голые. Мысль посмотреть что-то такое возникла тогда, когда он еще сидел за компьютером, — и ему, наверное, не хотелось отказываться от этой идеи из-за… обычного любопытства? Слова Журавля взбудоражили Антона настолько, что в нем появился интерес: что они там делают вообще? Он меняет положение руки под головой — дрочить сегодня он точно не собирается. Видео, на которое он нажал, короткое: идет минут семь. Антон думает, что посмотрит его и ляжет спать — будильник в школу прозвенит часа через полтора. Он подтягивает к себе правую ногу и ждет, пока его пердящий интернет загрузит ролик. Наушник из правого уха вываливается, и Антон поправляет его, а когда вертящийся кружок загрузки на черном фоне меняется на первый кадр, он тут же целиком фокусируется на экране. Видно два медленно целующихся парня: один из них лежит, в то время как другой валяется на своем… Партнере? Порноактере? Как это называется? Антон неотрывно пялится на их поцелуй и снова поправляет наушник. Когда крупный план сменяется общим, он еще какое-то время смотрит на их головы, за которыми практически не видно целующихся губ, а после скользит взглядом по их ногам, обтянутым джинсами. Изо рта вырывается тихий выдох — чуваки трутся друг об друга. Антон дергает коленом и пытается рассмотреть каждую деталь: от покачивающихся бедер до рук, скользящих по этим самым бедрам. План снова меняется — с одного из парней уже стягивают штаны. Антон мельком думает, что, наверное, все так быстро из-за того, что видео короткое — когда он смотрит свое… ну, обычное порно, он пытается подобрать такой ролик, чтобы он не закончился слишком рано, когда Антон… слишком рано, короче. Когда он перекладывает руку, держащую телефон, то задевает проводок, и наушник, из которого слышится шумное дыхание актеров, снова выпадает. — Да блять. — Антон тихо ругается и, подтянув тот к уху, проезжается кончиками пальцев по горящей щеке. Он переводит взгляд на видео и ерзает, сводя колени. С чувака уже сняли штаны, и он двигается ближе к животу парня, лежащего под ним, — Антон смотрит на тяжело покачивающийся член, а сразу после — на покрытую парой крупных родинок спину. Один из них обхватывает головку, другой — основание, и в наушниках начинают раздаваться приглушенные стоны. Зачем, блять, Антон, ты зачем это смотришь? Ему было интересно, да. Люди трахаются — Антон был виртуальным свидетелем. Он не тупой и знал, что существуют там лесбиянки и… геи. Но как-то не приходилось задумываться: абсолютно все трахаются. Мужчины и женщины, женщины и женщины, мужчины и… Антон снова фокусируется на картинке, на ебаном кадре — чувак, стоя на коленях перед лежащим под ним парнем, толкается тому в рот. И да: Антон знает, что такое минет. Он же смотрел порно. Но у… сосущего? Так можно говорить? Ладно. У сосущего парня — борода, и на женщину он вообще не похож, а у него во рту… хуй. Это кажется смущающим и возбуждающим одновременно — Антон опять дергает ногой и непроизвольно проезжается вставшим членом по постели. Он облизывает губы, не отрываясь глядя в экран, и кадр из крупного плана опять переходит на общий — Антон вновь смотрит на спину с родинками, а еще на все чаще толкающиеся бедра. Он сжимает пальцами наволочку и напрягает ягодицы. Кадры меняются так быстро, что Антон, совсем отключившись от сознания, не сразу это замечает. Его будто уносит в другой мир — не тот, в котором он пребывал каждый раз, когда дрочил. Другой… в смысле другой вообще: все вылетает из головы, все воспоминания об этом дне, последних часах, все мысли о том, что то, что он делает, странно и… все еще смущающе, — ничего не остается, и слышно только стоны, доносящиеся через динамик, слышны собственное сбитое дыхание и шорох постели. Это не женщина делает. Это мужчина. Парень. Какой-то рандомный чувак. Но Антону так… хочется продолжать смотреть на него, на них, словно пытаясь ответить себе на какой-то вопрос, до сих пор не сформулированный и плавающий, как стеклянная бутылка в воде, где-то глубоко в голове. Он еще раз хватается пальцами за подушку, чувствует — дрожат плечи и бедра уже сами потираются о простыню, влажную, скомканную посередине. Еще час назад Антон сидел внизу, игнорировал орущих котов и сосредоточенно пялил в экран компьютера, а теперь, сука, следит за тем, как один из чуваков насаживается на член другого. И стонет. Так стонет, что Антон чуть ли не глохнет. Не из-за громкости. И Антон почему-то думал, что его первоначального скепсиса хватит на эти семь минут, ему казалось, что он даже не досмотрит — выключит и ляжет спать, пока время есть, — но у него неиронично привстал ещё в момент поцелуя на экране. Это полный пиздец. Ему хочется убедить самого себя: это просто интерес. Но он толкается в кровать, скользя по ней членом, все чаще, уши ощущаются горящими, а судорожные выдохи и вовсе кажутся раскаленными. Антону, наверное, не стыдно смотреть на это. Но он почти уверен, что краснеет сейчас не только из-за возбуждения. Активный… Это так называется? Партнер подхватывает другого чувака и поднимается с кровати. Антон смотрит на меняющуюся позу, думает, что они сейчас перелягут. Но они не ложатся: держа на руках своего, э, другана, парень встаёт на пол, начиная насаживать его на член. Антон кривит лицо: — Ну нет, блять, — он возвращается на главную страницу сайта, — я вам не верю. Бездумный взгляд ползет по обложкам роликов. Ну это хуйня какая-то, конечно. Он тыкает пальцем на значок «назад», выходит на поисковую строку и нажимает окошко «видео». Ты теперь гейское порно выбираешь? Браво, Антон. Он пялится в экран и снова тыкает на тот ролик, который нравится ему обложкой, — и он, блять, еще хуже, чем предыдущий. Почему они так близко? Антон облизывает пересохшие губы и думает: он бы тоже хотел стоять так рядом с кем-нибудь. С Арсением, например. В смысле — не голыми… Ну, то есть… Ну блять. Ну что за пиздец. Приходится выкидывать из головы все намеки на голого Арсения. Нет, блять, Антон, не надо. Он переводит взгляд на ролик: лучше смотреть, как два голых парня трогают друг друга за жопы и трутся членами, мокро целуясь, чем думать о том, что Антон может так же близко стоять к Арсению и целоваться с ним. Да. Лучше. Однозначно. Парни из видео так звучно сосутся, что Антон просто закрывает глаза и, в который раз проезжаясь членом по постели, слушает. Мысли с каждым толчком становятся все менее ясными. Взгляд плывет, а шумные вдохи и выдохи чередуются с редкими стонами — Антон все всегда пытается делать тихо: эта привычка в нем засела, ведь чаще всего дома кто-то есть. Но даже если он сейчас заорет от удовольствия — никто не услышит. Антон убирает руку из-под головы и тянется ей ниже, вытаскивает член и быстро проводит по нему ладонью, оголяя покрасневшую головку. Он опускает взгляд на пальцы и, оттягивая крайнюю плоть, надевает трусы так, чтобы резинка придерживала член, прижимая его к животу. Наушник, из которого все еще слышатся тихие стоны, снова выпадает из уха, и Антон уже не пытается поправить его. Он откидывает от себя провод и оставляет работающий телефон лежать на подушке у стены. Антон ложится на живот, упираясь коленями в кровать, и расставляет руки, хватаясь пальцами за наволочку. Это же просто был интерес, да? Да? Антон трется кончиком носа о ткань подушки и прикрывает глаза. Наверное, не важно, на что у него встал. Об этом, наверное, он подумает позже. Антон поднимает голову, медленно моргает. Он напрягает ягодицы, скользит членом по постели и коротко, но громко стонет. Ткань ощущается грубее, чем привычное прикосновение пальцев к нежной коже, и Антон повторяет движение. Прокручивает кадры из порно, пытаясь зацепиться за какой-то конкретный, но мысли каждый раз, когда он толкается в кровать, вываливаются из головы словно наполнитель из грязного кошачьего лотка, собираясь и задерживаясь в ней лишь на пару мгновений и высыпаясь вновь. Из наушников слышится стон — Антон не глядя тянется к телефону и блокирует его. Наконец, относительно ясно в голове возникают кадры поцелуев, и Антон будто слышит все эти мокрые звуки. Он даже не представляет, как ощущаются чужие губы, наверняка теплые и влажные, на собственных — сам он никогда не целовался. Антон облизывает губы. Ему точно хочется целоваться. Сухая от трения головка пульсирует — он буквально чувствует ею каждую ниточку на простыне. Правое колено больно упирается в стену, и Антон дергает ногой, меняя ее положение. Ягодицы напряженно сведены, а рот приоткрыт в немом стоне. Он гнет брови, зажмуриваясь, и прижимается губами к подушке. Антону так пиздецки хочется поцеловать кого-то прямо сейчас. Зубы на секунду сжимают подушку, и Антон ускоряется, почти болезненно застонав. Уставшие руки подрагивают — он валится на грудь, утыкаясь лицом в подушку. Проводит языком по наволочке между приоткрытых губ и поворачивает голову: ложится на правую сторону и утыкается взглядом в окно. Единственное, что он там видит, — ебучая темнота. Правая ноздря не дышит; слишком сильно прижался к подушке. Но ему вообще-то насрать. Антон получает от этого процесса садистское удовольствие — часть головки буквально горит от частого трения, в то время как другая — влажно жмется к его животу. Он шевелит губами, касаясь самым их уголком наволочки и напрягается всем телом, быстро и резко толкаясь. Пульсация усиливается, колени снова разъезжаются, и Антон скользит по подушке губами. Ему кажется, словно он действительно целует кого-то во влажный теплый рот. Но ткань наволочки все еще ощущается грубой, и Антон думает, что он мог бы целоваться с тем, у кого есть легкая щетина на лице. В голове снова — невольно — возникает образ Арсения, и Антон сам дорисовывает ему щетину. — Блять… блять, — сбивчиво, не замолкая, выдыхает он. Приподнимает голову, раскрывает рот, глухо застонав, и кончает, толкаясь еще пару раз в сперму, растирая ее по простыне. Частое «блять» все еще вертится в голове, рвется на губы, наружу — но Антон только падает, зажмуриваясь. Все тело, которое совсем недавно было напряженным до кончиков пальцев, расслабляется, и Антон ловит это мгновение, не желая думать ни о чем. Он лежит на кровати еще пару минут, или не пару — Антон не знает. Мокрая резинка трусов все еще обтягивает член, тепло от влажной ткани переходит в прохладу, и Антон приподнимается на руках. Головку покалывает — она заметно покраснела и явно раздражена, но, блять, это, наверное, то, чего, возможно, Антону хотелось. Не раздраженного члена — чего-то… нового? Не то чтобы он задрочившийся пятнадцатилетний подросток, но вообще-то — да. Садясь на кровати, Антон разглядывает понемногу опускающийся член. Он снимает трусы, касается себя пальцем и легонько дергается. На щелке едва различимо в темноте блестит капелька спермы — Антон гладит себя у основания, поднимается выше и скрывает крайней плотью раскрасневшуюся головку. Снимая постель, он ударяется локтем о стену и шипит. Быстро хватает из ящика с бельем трусы, натягивает их и выходит с грязными вещами из комнаты. В зале вокруг него начинает виться Персик и плетется за ним вплоть до дверей ванной, а потом как ненормальный улетает в сторону кухни. — Дурной. — Антон закидывает в корзину наволочку и пододеяльник, а влажное пятно на простыне пытается отстирать в раковине. Трусы он просто бросает в стиралку с уже лежащими в ней темными вещами. Из гардеробной в маминой комнате он выковыривает себе чистый комплект белья, долго ебется с пододеяльником, засовывая в него одеяло, и, уже засыпая, думает: он смотрел порно. С парнями. И ему, видимо, понравилось.

***

Ира внезапно прикапывается с самого утра. Стоит Антону с Макаром и Димкой Позовым забежать в школу за десять минут до начала урока, как та, точно ебаный тайфун, обрушивается на них с одной фразой: — Завтра первая репетиция! Дима лишь хмыкает, трогая тонкую дужку очков, Макар кривится и говорит, что участвовать в организации праздника весело только тогда, когда можно прогулять уроки, а Антон — удивительно — только спустя пару мгновений поднимает взгляд от обуви и лишь вздыхает. Несмотря на то, что взгляд застывает на Ирином лице — не улыбающемся, серьезном, — Антон не думает о том, как та приподнимает в возмущении, явно достигшем апогея, брови и как забавно у нее разглаживается при этом кожа на лбу. Антон смотрит на Иру, слышит ее голос, твердый, натянутый, подобно старому канату на физкультуре, но не может понять, какие слова вылетают из ее рта, — словно уши заложило. Пальцы касаются немного отросших волос на затылке. В груди застревает ком — будто кто-то, размахнувшись со всей дури, всунул в Антона булыжник и оставил его там, огромный и тяжеленный. Глаза на несколько секунд прикрываются, и Антон зевает — так и не смог поспать утром, блин. В голове эхом отдается громкий мужской стон, и Антон тут же, передернувшись, поднимает веки, встречаясь взглядами с хмурой Ирой. — Что? — Ты идешь сегодня после уроков в актовый? — Ее строгой, сугубо учительской интонации может позавидовать даже дед Антона, когда злится на их соседа за то, что тот снова орет посреди ночи и мешает им всем спать. — М-м… нет. — Серьезно? — спрашивает она и поправляет подол юбки, задравшейся выше колена. Антон быстро трет ладонями лицо и кивает. Макар в этот момент возвращается из гардероба — забыл телефон в куртке — и хватает Антона за плечо. Димка уже свалил: у них первым математика на четвертом. — Ир, мы это… посмотрим, короче, — быстрым голосом лепечет Макар и утаскивает Антона за собой. Ира даже не кидается за ними — она бы так и не сделала: в последнее время Антон думает, что она слишком большого мнения о себе. Протолкнувшись через огромное пастбище учителей и чуть остановившись, Антон достает из кармана телефон, смотрит на время — 8:24 — и, подняв голову, видит, что им навстречу спускается по небольшой лестнице Арсений. Он, активно размахивая руками, пиздецки мило разговаривает с идущей рядом Мартой Олеговной. Заебись. — Ебать он черт, спит еще, — ржет Макар и дергает Антона за локоть, чтобы тот посмотрел в экран на виднеющееся под именем Журавля «был в сети два часа назад», — лишь бы к физике очухался. — Очухается. — Антон поднимает голову и встречается глазами с Арсением: тот подходит ближе, так, что Антон буквально может вытянуть руку и тронуть его плечо, обтянутое тканью светлой рубашки. — Здравствуйте. — Здрасьте, — подхватывает тут же Макар, смотря то на Марту Олеговну, проскользнувшую мимо, будто даже их не заметившую и оставившую позади… своего собеседника, то ли Арсения. — Привет! — Арсений останавливается рядом с ними, и Антон невольно замедляет шаг и притормаживает. Поворачивает голову и вперивает взгляд куда-то в чужой подбородок — словно хочет скользнуть ниже, к шее, но останавливается, быстро облизнув губы и все-таки посмотрев прямо в глаза. В голове тут же вспыхивает воспоминание о том столкновении в ноябре — внизу живота стягивается узел от мысли, что из них троих, стоящих тут, об этом знают только двое. И никто больше. Наверное. — Вы в празднике-то участвуете? — интересуется Арсений. Его улыбка, легкая, мягкая, напоминающая что-то спокойное и… блять, да, пиздец. Антон хмурится, и Арсений — Антон клянется — еще раз зачем-то смотрит на него. — Не-е-ет, мы тупо за колонками сидеть планировали, но… — Макар внезапно замолкает, потому что мимо неторопливо проплывает их одноклассник, и они здороваются с ним. Антон понимает, что скоро будет звонок, но не делает ни единого движения в сторону лестниц. Макар тоже забивает хуй и продолжает: — Короче, за аппаратуру мы с Антохой отвечаем. Антон, тормознув, кивает и серьезно смотрит на Арсения. Вскидывает взгляд выше — на волосы с завитушками на кончиках — и замечает на них едва заметный блеск: кажется, они все еще влажные, будто Арсений недавно их мыл. Перед глазами тут же рябью проявляется Арсений — голый по пояс точно, — который тянется мокрыми руками к голове, массирует макушку, выдавливает себе на пальцы шампунь и втирает его в волосы. Красные от горячей воды щеки. Глаза закрыты. Губы — Антон быстро зацепляется взглядом за шевелящиеся, пропускающие какие-то слова губы настоящего Арсения — влажные, приоткрытые. На плечах выступают мурашки от одной только мысли. Антон жмурится, отворачивается, смотрит в окно — на декабрьское утреннее небо светло-фиолетового оттенка — и словно из соседнего помещения слышит смех Арсения: — Ира говорила, что вы отлыниваете много, — улыбается он, а в голове Антона по этим растянутым губам все еще стекают струи теплой воды. Сжав челюсти, он потирает ладонью лоб и вздыхает. Ебанутый. Просто ебанутый. — Это правда? И все еще улыбается. В момент, когда Антон открывает рот, чтобы сказать что-то — хуй знает, правда, что именно, — на слух давит орущий на всю школу звонок на первый урок. Арсений растерянно смотрит на них, мотает головой из стороны в сторону — Антон смотрит на его почти высохшие волосы: интересно, а он сегодня в шапке?.. — а затем произносит, изгибая губы в улыбке, какой-то чересчур доброй, замыкающей Антона: — Что у вас? — Матеша, — бурчит Макар, перехватывает рюкзак и, отсалютовав в шутке Арсению, поворачивается полностью к Антону: — Погнали? — Угу. Антон думает: отвернись и иди. Нехуй пялиться и выглядеть полоумным. Но Арсений — у Антона пустеет голова — тоже смотрит на него. Антон глядит в ответ и видит, как голова Арсения немного склоняется к плечу и тут же возвращается в обратное положение. Его глаза уставлены прямо в его, и Антон чувствует, как начинает покалывать кончики пальцев. Обычно Арсений ходит в очках, но сегодня он, что Антона немного смутило, почему-то без них. Забыл?.. Макар снова хватает его за плечо, и хочется дернуться, но он лишь вздыхает, жмурится и тут же вскидывает прямой взгляд вперед — на Арсения, смотрящего на него с огоньком, блистающим поверх голубой радужки. Хочется, чтобы его губы что-то произнесли, раскрылись еще шире, шевелились. Кажется, именно эти губы Антон хотел ночью поцеловать. — Ой, забыл! — удивленно восклицает Арсений, трясет головой и, махнув им рукой, убегает в сторону лестницы — туда, куда собирались Макар с Антоном. В носу застывает мягкий, едва уловимый запах. Его хочется коснуться пальцем — настолько он кажется приятным, словно… воздушным на ощупь. Антон, правда стараясь, все никак не может его запомнить и воспроизвести хотя бы… отголоском, — и сам не знает, зачем ему это надо. Как будто это на что-то влияет. Как будто если он не отыщет его в памяти в любое время суток — хотя бы ночью, вдруг резко проснувшись, — то планета схлопнется и весь этот… странный, но притягивающий мирок Антона рухнет, точно сбитое с дерева гнездо. Главное, чтобы не побились яйца. До слуха доносится уже заебавшийся голос Макара: — Ненавижу матешу, — и вздыхает так, словно отсидел шестой урок и его заставляют идти на седьмой, на электив, — еще и последним тоже она. А третьим… ебать. Мы сдохнем. — Да, — невозмутимо и лаконично отвечает Антон, наконец делая шаги вперед. Его рюкзак, накинутый одной лямкой на плечо, мотыляется позади. В кабинет они заходят спокойно, не застывая на пороге и не придумывая очередных идиотских отговорок, потому что учительницы — слава богам — еще нет на месте. Антон смотрит, как Макар идет на задние места и садится там один, и сам медленно, спокойно шагает к первой парте первого ряда. Дима поднимает на него взгляд. В его глазах не возникает никакого вопроса — видимо, читал их сообщения с утра в беседе, где они с Макаром ныли, что хотят спать. — Катя хочет со мной на русском сидеть, — тихо, чтобы не было слышно сидящим позади одноклассникам, говорит Дима. Его рука, крепко держащая ручку, вырисовывает какие-то шайтанские загогулины на полях — Антон, нахмурившись, смотрит на квадраты-кружочки, выведенные словно роботом: ровно, не съезжая. — Тут. Антон, обхватив рюкзак, поджимает губы и сверлит взглядом корявые чирканья на парте. — Хочешь, чтобы я свалил? Не хочется, чтобы это звучало так… отстраненно, грубо, но, вероятно, звучит оно именно так. Дима вздыхает и негромким голосом отвечает: — Мне просто… хочется с ней сесть. — Ладно. — Антон достает из рюкзака тетрадь — в ней у него и алгебра, и геометрия — и, так и не смотря на Диму, ложится на сложенные перед собой локти. Его немного клонит в сон: если ночью, когда они играли и потом Антон… блять, улетел из мира, мысль, чтобы лечь и нормально поспать, казалась такой смешной и нелепой, то сейчас — совершенно наоборот. Ресницы дрожат — Антон ощущает легкое щекочущее касание к щекам. — Ты сделал домашнюю? Вопрос Димы доносится до Антона только спустя пару секунд — эхом, отдаленным и едва слышимым. — Что? — Домашку. — А. — Антон поднимает голову, окидывает сонным взором класс, подмечая, что девочек на первых партах второго и третьего рядов снова нет, и поворачивается к Диме. Смотрит ему секунду в глаза, а затем, потерев шею, произносит: — Да. С репетитором разобрали. — Клево. — Угу. Дима старается с ним поговорить и словно замять сказанные ранее фразы про Катю — Антон это чувствует, и его, словно метелью на улице, окутывает несильное раздражение. Лучше пусть он вообще ничего не говорит — Антон на следующем уроке сядет где-нибудь сзади и даже трогать их не будет, хотя первая парта — единственное место, где он не ебланит и вроде пытается нормально учиться. Телефон жужжит прямо в тот момент, когда учительница, ворвавшись в класс только спустя минут пятнадцать, тут же начинает чиркать маленьким кусочком оранжевого мела на доске — вырисовывает фигуры, пишет условия задачи и что-то бубнит себе под нос. Из-за этого ее никогда не слышно. братишка че как Антон оборачивается на Макара, ловит его улыбку и беззвучно смеется — тот как обычно начинает писать ему посреди урока, словно чувствуя, что смысла что-то понимать и слушать учителя уже просто нет.

Заебись

Заебись — мягко сказано. оо класс смотри че Антон кидает быстрый взгляд на доску, около которой стоит Оксана — та единственная из девочек вернулась из актового зала, — и в тетрадь Димы: тот уже вторую страницу за урок переворачивает, в то время как Антон дальше первой задачки так и не ушел. Нахуй надо, если он разбирал подобные с Леной — с репетитором. Почему-то в голове снова всплывает тот вечер, когда он встретил по пути домой пьяного Арсения, и внутренности тут же вытягиваются дугой. Несмотря на тогдашнюю неуверенность, что Антон действительно хотел его видеть, он до сих не знает на сто процентов, что это за хуйня была. Иногда, когда Антон идет вечерами той же дорогой, маленьким жучком в разум заползает мысль, что… блять, ну, было бы классно увидеть его снова вот так. Вот так — не в пределах школы. Арсения, который и не Арсений Сергеевич, школьный психолог, а просто Арсений, без отчества. А еще что он охуевший, что так нельзя, что то, что происходит в его голове, — лютая хрень, что… Телефон, лежащий на раскрытой тетради, снова гудит. Антон выдыхает, снимает блокировку и смотрит на диалог с Макаром — тот переслал ему переписку с какой-то девочкой: кажется, она ему нравилась или что-то в этом роде. Ее Антон не знает от слова «совсем» — имя у него лишь на слуху. Быстро проглядев сообщения, где с Макаром соглашаются пойти на выходных гулять, Антон некоторое время думает, сверля глазами край парты, и набирает ответ:

Прикольно)

да я охуел Антон быстро улыбается, но тут же хмурится. Усиленно трет запястье, и в ту же секунду челка падает на лоб. Он откидывается на стул, прикрывает глаза — очень-очень-очень хочется спать — и не замечает, как пролетает весь урок. Кажется, пару раз Антон хватался за ручку, пытался что-то чертить и писать и даже смог разобрать пару слов — что-то про уравнение прямой или что-то в роде подобной поеботы, — но в итоге очухался только тогда, когда прозвучал звонок и Димка рядом начал возиться. В коридор Антон не выходит — выползает, едва переставляя конечности. Кидает на окно рюкзак, смотрит в сторону, где находятся «любимые» места Антона в школе — туалет, кабинет физики и кабинет Арсения, из которого тот буквально минуту назад вылетел и побежал куда-то вниз. Антон даже отвернуться по привычке не успевает, когда тот проносится мимо, — с немного спавшей с плеча рубашкой. Антон уже и не помнит, когда в последний раз видел Арсения спокойным, замедленным, — упрямо складывается впечатление, что тот никогда не останавливается. Энерджайзер хуев. Дома он тоже такой же неугомонный?.. Вдруг появляется желание увидеть его в домашней обстановке, увидеть, во что тот обычно одет, увидеть… какой он. Антон не знает, почему ему это надо, но ему это надо — как нужно постоянно внимание Мише, так и ему это. Когда к Антону вразвалочку подходит Макар, он тут же перестает хмуриться — даже не заметил, что взгляд застыл на лестничном пролете, — и не может сдержать улыбки. Макар пару месяцев назад купил себе обычный черный рюкзак и прилепил на него нашивку с Молнией Маккуин — и сейчас та смотрится еще забавнее рядом с наклейкой с пристально глядящим ко всем в глаза волком. В руках он — Илюха, не волк — держит телефон и не отрываясь глядит в экран. У Макара, предполагает Антон, снова рассматривая чужой рюкзак, есть всего две грани — переписки с кем-то до поздней ночи и пролистывание групп с мемами, в которых тот зависает и из которых кидает Антону кучу смешных картинок. — И куда пойдете? — спрашивает Антон, когда они уже поднимаются на четвертый этаж. Мимо проносятся орущие шестиклассники, и Антон морщится. От кого-то из них пахнет столовской жареной рыбой и мятной жвачкой. — Ой, да хуй его знает, — отвечает Макар. Он стаскивает с плеча рюкзак и достает оттуда очередной шоколадный батончик, предлагая его Антону. Тот мотает головой — с утра муравейник заточил. — Она че-то там начала затирать про какие-то кины, кафеи, но я тупо пошатался на набережной бы. Антон смеется с исковерканных слов — Макар с такой забавной интонацией их произносит — и смотрит на идущих впереди Катю и Диму. Вспоминает, как тот его попросил пересесть, и немного хмурится — не то чтобы Антон обижается, но… немного неприятно. Его просто сбагрили с места. — Ну, ей «кины» с тобой глянуть хочется. Прикольно же. Кабинет русского языка закрыт: Антон дергает ручку, легонько стукает по ней кулаком и возвращается к окну. Макар все это время рассказывает о том, как после того, как они вышли из Дискорда, он еще минут сорок не спал и изучал мемную культуру. Антон улыбается, хлопает себя по карману, проверяя, на месте ли телефон, и пытается игнорировать что-то вязкое и противное внутри, возникающее при мысли о том, что делал он. Где были его губы, как он лежал, где были его руки, как он… Блять. Арсений снова был у него в голове. Крышечке Антон машет рукой — примерно с такой же активностью, как неделю назад Арсений махал ему, стоя на заснеженной, почти не видной из-за легкого тумана остановке. Да, блять, приятно было познакомиться, спасибо за гостеприимство, но я, нахуй, уматываю. Антон прикрывает веки и заводит руки, чтобы ухватиться пальцами за подоконник. Трясет головой, вскидывает взгляд на поднявшихся на этаж Иру и Дарину, встречается глазами с первой и тут же отворачивается. На каждом этаже на стенах есть узоры — бабочки, птички-хуички, абстрактные херни. Раньше это вызывало смех, теперь — лишь смирение, что у них даже на четвертом, где учатся в основном только старшеклассники, находится подобное. Отношение к этой ситуации кое-что Антону напоминает — смешно, а затем вообще несмешно, — но, сука, пусть это нахуй идет. На уроке русского Антон посылает все — и очередное напоминание об экзамене, и расписанную на неделю вперед домашку с двумя вариантами и сочинениями, и Дарину, которая то и дело поворачивалась к нему с Макаром — они сели на вторую парту второго ряда вместе — и лезла, будто постоянно проверяя, что они делают. Антон хотел открыть рот и громко сказать: отстань. Потому что у Дарины есть привычка, немного навязчивая и порой бесячая, — приставать в тот момент, когда не надо этого делать. Она не плохая — в этом году они часто пересекались в актовом зале и смеялись с чего-то, но… блять, в такие моменты, когда Антон и так раздражен из-за чего-то, ему вообще не хочется лишнего внимания к себе. Макар дергает его за локоть и показывает что-то в телефоне — тянет его к нему и тихо смеется в кулак. Учительница смотрит на них из-под кривой челки, и Антон делает вид, что не замечает этого. На экране телефона — фотография Антона и Макара на скейтах, сделанная этим летом, еще в июле, когда тот приезжал к ним с Димкой на пару дней в деревню, с курсивной подписью «Марля» из-за футболки Антона с Человеком-пауком и футболки Макара с Дэдпулом. Антон улыбается, невольно расслабляя плечи, и думает, что еще четыре — пять месяцев назад он даже не подозревал, что у него в голове будет настолько много всякой хуйни, и что в школе все иногда по пизде будет идти, и что порой будет хотеться просто лечь и не вставать больше никогда. Из кабинета он вылетает раньше остальных — но никуда не идет и останавливается у стены, хмурясь и не понимая, почему его продолжает штырить непонятной злостью. Ира с Дариной подходят к нему и встают напротив. У обеих — сумки и высоко завязанные хвосты. И выглядят они одинаково — Антон моргает и с вопросом смотрит на них в ответ. — Сыграешь деда Мороза? — Что, блять? — Антон приподнимает бровь и складывает руки на груди, упираясь рюкзаком в стену. — Нужен дед Мороз на новогодний праздник, — спокойным, очень медленным голосом произносит Ира, и Антон глядит ей в глаза, игнорируя уебское желание дернуться и уйти отсюда. — Мальчик из одиннадцатого отказался. — Ир, — вздыхает, — я не хочу. — Я не знаю, кого еще попросить. Все… я не знаю просто. — Давай я буду. — Дарин, да куда тебе. Антон хмурится сильнее, кидает взгляд на дверь в кабинет — Макар, где ты шляешься? — и поджимает губы. Вид Иры — немного растерянный, будто она с Луны ебнулась, как сказала бы мама. Антон бы… согласился, да, но он не хочет — максимум, на который он способен, это прийти вечером следующей пятницы в школу и потусить с пацанами на дискотеке. Лишь бы Журавль только туалет в этот раз не ломал. — Антоха, ебать, вниз погнали, чертила пришел! — Макар внезапно возникает рядом, игнорирует девочек и тянет его за собой. Антон прикусывает щеку, еще раз смотрит на Иру, сложившую руки в замок, и уносится вслед за Макаром по лестнице. Должно быть похуй — но в животе возникает чувство, что надо было… хотя бы не вести себя так. Журавля они видят около кабинета физики — тот, согнувшись, упирается руками в колени и тяжело дышит. — Гоблин! Как можно было не прийти? — сразу начинает Макар, резко заворачивая за угол и вставая рядом. Антон лишь улыбается и, примостившись около двери, чуть поворачивает голову и кидает взгляд на Арсения, поливающего одинокий кактус на окне. Его дверь широко распахнута — будто готов любого к себе принять. Психолог, ебать. Приподняв уголок губ, Антон слышит голос Журавля, жалующегося, что он проспал три будильника и что в итоге он забил хуй, и издает смешок — сам он вообще не спал, а потом скакал по дому, спотыкаясь об котов, пытаясь понять, в какой момент, блять, его жизнь повернулась так, что вместо того чтобы пойти дрыхнуть после игры с пацанами, он начинает смотреть — сука — гейское порно и еще… блять. Все. Ну нахуй. Этого не было. И голосок, немного злорадный, но такой привычный нашептывает: было. И ты кайфовал. И там не было женщины. Сука, там были крепкие жопы, члены, густые бороды и громкие мужицкие стоны — и Антон их слушал почти на полной громкости. Охуевший. — На физике сдохну. — Я тоже. Антон молча кивает, немного улыбаясь. Боковым зрением улавливает движение в соседнем кабинете — и немного косит взглядом на Арсения, подошедшего почти к двери и что-то клеящего на стену. Руки вытянуты, рубашка, уже поправленная, аккуратная, слегка задирается. Взгляд — сосредоточенный, прищуренный. Смотрит вперед, возится с какими-то бумажками, хмурится, когда ножницы, которыми он что-то резал, падают на пол — Антон видит, как тот ловко наклоняется за ними. И облизывает губы, когда Арсений, поднявшись с корточек, встречается с ним глазами. На его лице не появляется привычная дежурная улыбка — Антона от нее порой выворачивает, настолько она… режет его взгляд. Он же знает… да, знает, как тот улыбается искренне: у него появляются ямочки около рта, возникают точки-морщинки у глаз, и в тех… мелькает что-то доброе, то, на что хочется смотреть. Он же вроде… Арсений, блин, улыбался ему так, да? Хотя бы тогда на улице ночью? На остановке? Сегодня утром? Сейчас — внимательное, слегка… удивленное выражение лица. Будто: тебе что-то нужно? Будто: зачем ты смотришь? И последнее, контрольное, вишенка на торте: ты не отвернешься? Антон прижимает язык к небу и сдерживает себя от бесшумного, спрятанного за зубами «нет». Макар и Журавль уже сидят в телефонах и с чего-то смеются, а он сам, так и не повернув головы обратно, смотрит. Смотрит, пялится, лупится как умалишенный — на арсеньевские действия, на его то и дело бубнящие что-то себе под нос губы, на то, как тот сам глядит на него, на то, каким… правильным в этом кабинете, уже настолько «сросшимся» с ним он кажется. Печенья и конфеты в шкафу, засохший кактус, куча каких-то левых бумажек, автоматический увлажнитель воздуха с запахом, напоминающим кисель, стопки книжек и тетрадок в углу — все это так… гармонично его окружает, чудится таким нужным, уже неотъемлемым от образа Арсения в голове. Антон наклоняет голову к плечу, когда тот достает из шкафа пакет. Пустой. Наверное, хотел взять что-то поесть, но там ничего не оказалось — хочется улыбнуться, потому что Арсений выглядит таким… по-детски растерянным, но он лишь трогает кончиком языка уголок губ и продолжает рассматривать его. Как будто ждет чего-то — ответного взгляда, какого-то знака, слова, маха рукой?.. И все еще смотрит. Пристально. Не упуская ничего. Как будто и правда… ждет. И когда там уже, блять, звонок?

***

Арсений смущенно опускает глаза на разорвавшийся полиэтиленовый пакет. На полке, где тот до этого лежал, — куча крошек от рассыпавшегося печенья и синий фантик от шоколадной конфеты. Из коридора доносятся визги и крики, наверняка пятых или шестых классов, и Арсений уже хочет выйти, чтобы… успокоить их чуть-чуть, но эта мысль сразу вылетает из головы, когда он чуть дергает плечом, собираясь выбросить пакет, и натыкается — вновь — на Антона, стоящего напротив кабинета с немного запрокинутой головой и, кажется, смотрящего на него из-под полуприкрытых век. Блин. На лице невольно появляется вопросительное выражение, и Антон, вытянув шею, отворачивается в сторону коридора. Арсений скользит взглядом к его шее и тут же, мысленно поругав себя за такое… беспринципное поведение, утыкается глазами в окно — не на улицу, где уже с самого утра валит сугробами снег, а на само стекло, немного заляпанное с внешней стороны и покрытое трещинками инея. Уже немножко хочется домой: еще когда с утра Арсений ехал в автобусе сюда, он понимал, что обратная дорога ждет его нескоро — нужно разобраться окончательно со сценарием новогоднего праздника и передать его Марте Олеговне, так как в этом году всей этой школьной, блин, околесицей занимается именно она. Арсению нужно будет только отработать в последний четверг и — наконец-то! — выйти в небольшой отпуск. Удивительно, но этот декабрь не так сильно его… утомил, как бывало раньше, — Арсений просто… что-то делает, возится изо дня в день и пытается успевать везде, где только можно. Дома, на работе, с друзьями, хотя тех он не видел со дня рождения Сережи… Оттянув зеленую резиночку-браслет на запястье и выдохнув, Арсений подходит к столу и внимательным взором охватывает все, что на нем лежит и что нужно убрать — от чеков из «Магнита», куда он бегал за слойками с вишней, до валяющихся еще с прошлого года огромных пустых тетрадей, где Арсений хотел писать самые-важные-в-мире-штуки типа списка продуктов и информацию про ребят из начальной школы. Антон снова повернут в его сторону — Арсений чувствует это, и щеки начинают гореть. Он касается их кончиками пальцев и намеренно с театральной увлеченностью рассматривает книги на полках — купленные им когда-то университетские, те, которые он использовал для дипломной работы, журналы… — У вас вода из лейки льется, — вдруг доносится до слуха, и Арсений тут же поднимает голову, нахмуриваясь и не понимая, о чем речь. Антон, сказавший это, стоит с поджатыми губами, но прорывающейся улыбкой. Возможно, Арсению кажется, потому что он часто придумывает себе то, чего не может существовать и в помине, ведь ему этого очень хочется, но уголок чужого рта действительно приподнят. — Арсений Сергеевич. Ойкнув, когда до заторможенного мозга доходит все окончательно, Арсений, дернувшись, поворачивается и видит, что лейка, которой он поливал кактус и которая впоследствии оказалась на краю подоконника, наклонена. Вода стекает на пол, по трубе и валяющейся на ней тряпке. — Блин, — шепчет себе под нос Арсений, возвращая на место лейку и случайно наступив на мокрое пятно. Оборачивается к Антону, словно тот может как-то ему помочь, открывает рот — но зависает. Антон даже не сдвинулся с места. Его руки все еще сложены на груди, затылок — упирается в дверь, а взгляд, долгий, не отрывающийся, направлен прямо на него. Если раньше подобное внимание со стороны кого-то вызывало дискомфорт, желание… скрыться от этого, отвернуться, то сейчас даже подбородок опустить не получается, будто мышцы стягиваются, все холодеет и нет возможности посмотреть на что-то другое. Не на Антона, не на то, какой тот… каким тот кажется. Когда он вот такой. Арсений выдыхает, опускает голову, но тут же поднимает ее снова, подсознательно улавливая в себе желание, чтобы Антон так и продолжил делать это. Смотреть, словно… изучать его, как будто ему это надо. Или… может, у Арсения что-то на лице? Грязь, пятна от еды? В волосах что-то? Проведя ладонью по прядям, зацепив челку, проверяя, все ли в порядке, Арсений смотрит на настенные часы. До звонка — еще минуты четыре, и ему не хочется закрывать дверь. Вообще. Щеки жжет: они краснеют, румянец поднимается выше и захватывает скулы. Пошарив рукой по столу, коснувшись корешка огромной папки с кучей листов, Арсений неловко топчется на месте, оборачивается, чтобы схватить тряпку, и снова слышит голос Антона. Только слова адресованы не ему, а кому-то, кого с этого ракурса не видно: Арсений догадывается, что это тоже кто-то из девятиклассников. Тряпка в ладони ощущается мокрой и немного противной на ощупь, но Арсений, присев на корточки, продолжает осторожно собирать воду, захватившую не только подоконник, но и практически все пространство до стола. Живот урчит так, будто Арсений не ел несколько суток, поэтому приходится подняться и еще раз глянуть на приоткрытую дверцу шкафа, в котором обычно лежит хотя бы что-то из еды — сейчас там, блин, нет ничего. В коридор Арсений выплывает так, словно не у него между пальцев сжата вонючая мокрая тряпка и не от нее на полу появляются грязные, мутные капли. Неловко пройдя мимо Антона, Ильи и Димы Журавлева, он заходит в преподавательскую уборную, выжимает ткань и, нахмурившись, моет руки. Мыла в дозаторе снова нет — ладони теперь неприятно пахнут. Стоит Арсению выйти в небольшой коридор, в котором находятся его кабинет и кабинет физики, он тут же смотрит на Антона, все еще находящегося у двери, но уже доставшего телефон. Антон плавно поднимает голову и снова глядит на него — Арсений очень надеется, что это не из-за того, что от него за метр несет прелой, старой тряпкой, которую он сейчас немного мнет между пальцев. — Здрасьте, — здоровается с ним Дима Журавлев. Арсений кивает, улыбается и, проходя мимо Антона обратно в кабинет, мимолетом замечает, что у того, оказывается, есть кольцо на указательном пальце левой руки. Илья Макаров тоже смотрит на Арсения и говорит: — Можно мы у вас отсидимся вместо контроши по физике? Арсений оборачивается в проеме, улыбается, чувствуя на себя три взгляда разом — два умоляющих, смеющихся и один… неясный, в груди откликающийся ускорившимся сердцебиением. Говорит, прикусив нижнюю губу: — Можете попробовать… но кабинет будет закрыт — я ухожу сейчас. Вот. — Куда? — негромко спрашивает Антон, и Арсений плавно переводит на него взгляд. — В смысле… сейчас же не закончился рабочий день еще. Типа. — Да там надо… другу помочь. — Понятно. Антон отворачивается, снова утыкается в телефон, и Арсения захлестывает ощущение, что нужно сказать что-то еще. Он открывает рот, думает секунду и, потерев место под губой, говорит: — На следующей неделе в четверг короткий день. — Все смотрят на него, и Арсений выдавливает на губы улыбку. — Дискотека, праздник. — О-о, крутяк! Антох, ты будешь дедом Морозом? Когда Илья спрашивает это, Арсений, наклонив голову к плечу, с интересом глядит на Антона. Лицо того немного нахмурено, он поджимает губы и дергает плечами — и каждое это движение будто… пропитано нежеланием это слышать или об этом говорить. Арсению так кажется и в тот момент, когда Антон быстро глядит на Илью, и тогда, когда он снова косится на него самого. Глаза зеленые, с темнеющими оттенками серого. Арсений еще утром это заметил и мысленно себя похвалил: умничка, одна галочка в голове. Для чего — фиг знает, но почему-то так… хорошо стало, что вопрос, заинтересовавший Арсения вчера вечером, закрылся быстро. Изначально ему казалось, что радужка Антона — как у него, приближена к голубому, почти синему, но нет: она серо-зеленая, похожая оттенком на лягушку. А Арсению… лягушки нравятся. — Не буду, — бурчит Антон. Он снова убирает телефон в карман — задний — и поправляет съезжающий с плеча рюкзак. — Пусть вон… Стасян пробуется. Не зная, почему все еще стоит в дверном проеме, Арсений перебирает в голове имена, пытаясь понять, о каком Стасе идет речь — из девятого или из четвертого, стоящем на учете?.. — Вы не хотите сыграть? — спрашивает Илья. Арсений ловит на себе взгляд Антона и, махнув ладонью, касается края рубашки, одергивая ее. Ведет плечом — как обычно, когда испытывает легкое смущение. И щеки снова розовеют: хочется прижать к ним руки, потому что, Арсений знает, видно, как кожа слегка покраснела — свет из больших окон кабинета физики напротив падает прямо на него. — Я буду самым неловким дедом Морозом в мире. — В мире вряд ли. Арсений улыбается, смотрит на Антона, облизнувшего губы. Его глаза — зеленые, красивые — смотрят в арсеньевские. Надежда, что Антон не обращает внимания на его покрасневшее лицо, проскальзывает внутри. — Почему? — прищурившись, Арсений быстро оборачивается, смотрит на валяющийся на столе телефон — показалось, что тот гудит, — и, продолжая улыбаться, ощущает мягкое шевеление какого-то чувства в животе. — Ну, есть еще, э-э, — Антон кривит лицо, кажется, подбирая слова, — Санта Клаус. И этот… бл-… блин, Йоулупукки. Илья и Дима тут же смеются почти до хрипа, а Арсений, все еще растягивая губы в улыбке, испытывает легкое замешательство: он немного позабылся и сказал какую-то муру. А Антон вдруг улыбается и продолжает: — И этот еще… — он, смеясь, мотает головой. — Ежи... — Он прикладывает руку к лицу, откидываясь затылком, и, видимо, пытается не смеяться еще сильнее. — Еиж… Ежжи… Е… Е… Арсений, потоптавшись на месте, немного растерянно разглядывает смеющихся Диму, Илью и Антона, сквозь хохот все еще пытающегося выговорить какое-то слово. — Ежиш… Господи, да как этого дебила зовут... — Антон шумно выдыхает, пытаясь успокоиться, но его снова прорывает на смех, и он, вытянув вверх руку с выставленным указательным пальцем, говорит: — Ежишек! Илья, только распрямившийся, хватает Антона за плечо и складывается почти пополам, начиная хохотать еще громче. Дима упирается руками в колени и беззвучно смеется. Арсению, на самом деле, не очень смешно: он, смущенно улыбаясь, смотрит на Диму, Илью, задерживается на Антоне, на его виднеющихся зубах, на широко открытом рту и блестящих глазах, которые он тут же зажмуривает. Пальцы цепляют края карманов, Арсений просовывает руки глубже и жует губы — отставляет одну ногу назад, будто уже тянется обратно к себе. Белые лучи из кабинета физики уже не задевают коридор, и в нем заметно темнеет. Арсений слышит смех, скользит взглядом по шее Антона — тот глотает слюну, и его кадык слегка дергается. Арсений быстро смотрит в глаза Антона, который уже не смеется, только немного улыбается, дышит через приоткрытый рот, скользит языком по губам и пялится внимательно в ответ. Взгляд Арсения немного расфокусирован: он словно… не может понять, куда точно смотрит — то ли на шею, то ли на слегка покрасневшие от громкого смеха щеки, то ли на поблескивающие от слюны губы. На весь коридор раздается звонок. Арсений вздрагивает, снова смотрит на Антона, словно растерявшись, и делает шаг назад. Хочется что-то еще сказать, может, пожелать удачи на контрольной, но Арсений разворачивается и подходит к столу. Цепляет телефон, видит пропущенный от Сережи, хмурится и нажимает на «вызов». Параллельно он дергает плечом, оборачиваясь, оглядывается на заходящего в кабинет Антона — в груди тянет от желания, чтобы тот посмотрел еще раз, вот так… так, как он смотрит всегда, — и слышит немного задыхающегося от смеха Илью, голос которого звучит глуховато, сквозь гул: — Йоулупукки… братишка, ну ты, блять, и сказанул.

***

Сережа вздыхает. Арсений тут же оборачивается, ойкает и немного вылезает из его холодильника — зарылся туда с головой, разглядывая колбасные и сырные нарезки. Схватив один ломтик, он закрывает дверцу и неловко мнется на месте: — Есть немножко хотел. — Да я понял, — говорит Сережа. Он смотрит в дверной проем на коробки и части шкафа, который нужно собрать. — Так что насчет тусича? Арсений пожимает плечами. На самом деле, внутри он уже давно принял предложение Сережи пригнать к нему в следующую субботу — тридцать первого, — но внешне все еще мнется: думает, вдруг Марина одна останется, вдруг что-то дома случится, вдруг… лучше вообще никуда не идти. Но тянет, блин: посиделки у Сережи всегда классные, даже если Арсений порой немного там напивается и ведет себя как дурачок. Уйти с работы раньше нужного времени было не очень хорошим решением: стоило Арсению только заползти в автобус, потому что Сережа позвал к себе, полезть в карман за монетами, как зазвонил телефон — Марта Олеговна спрашивала, придет ли он на репетицию новогоднего праздника. Блин, если бы Арсению так этого хотелось, он бы за пределами школы часам к шести только оказался, а потом бы шел по темноте, к автобусу, надеясь, что не встретится где-то с жуликами. У Сережи дома гораздо… комфортнее, чем где-то в огромном актовом зале, где в декабре очень холодно и мрачно: даже яркая елка, стоящая на сцене, и мигающие гирлянды на стенах и окнах не помогают никак. У Сережи — уютный ремонт на кухне, светлая ванная и коридоры, большие комнаты и широкий балкон, на котором можно было бы сделать классную фотографию в новогоднюю ночь. Несмотря на разлетающуюся по помещениям пыль и легкий сквозняк из-за приоткрытой входной двери — курьеры таскают с улицы какие-то ремонтные штуки, названия которых Арсений слегка не знает, потому что… не знает, блин, — тут приятно находиться: схватив Нутеллу и взяв из ящика чайную ложку, он садится на стул рядом с Сережей и тычет в застывшую шоколадную пасту. — Арс? — Ой, да… Я приду. Сережа уже даже не обращает внимания на то, что Арсений в очередной раз стаскивает что-то у него из холодильника — колбасу, шоколадки, сыр-косичку или пирожные. Только смотрит на него, моргает, кивает, дергает к себе прямоугольную коробку, вытаскивая из нее несколько листов с инструкциями, и говорит: — Все будут, короче. По тебе соскучились — Чех спрашивал, куда ты с ноября запропастился. — Я… — Арсений делает паузу и щелкает языком, — блин, я тоже скучаю по всем. Улыбка на лице Сережи вызывает легкое чувство ностальгии — когда-то, когда он еще был в университете, он видел того практически каждый день: между парами, на длинных переменах, после учебного дня или при тусовке в общежитии. Сейчас… этого меньше, и Арсений боится признаться себе в том, что в этом виноваты не только обстоятельства и взросление — он сам после расставания словно отстранился от всех. Перестал близко общаться с ребятами, окончательно — почти окончательно — оторвал себя от родителей, стал таким… не собой, а кем-то закрытым и… боже, совсем другим. — Надеюсь, в новом году чаще видеться будем, — улыбается Арсений. Челка падает на лоб, и он тянется к ней, сдвигая пряди набок. Паста схватывает ложку, и вытянуть ее получается не с первого раза, поэтому все пальцы теперь в шоколаде, сладкие и липкие. — Просто… я так хочу все успевать. Мне и дома хочется, и на работе, и… со всеми этими штуками, и, блин, так все вертится. — Почему… — Сережа замолкает, когда слышит крики из коридора, вскакивает, уносится, а Арсений продолжает ковыряться ложкой в банке Нутеллы. Через пару мгновений тот возвращается, садится обратно и бурчит: — Бабульки покоя, блять, не дают… Так, че я там загонял. А. Почему все еще вертится у тебя? Че, не угомонишься все никак? — Ну, блин, знаешь, — Арсений, несмотря на крутящуюся внутри тоску, улыбается как дурачок и кончиком языка цепляет с уголка губ шоколад, — вертеть прикольно… Весело. — Охуеть веселье, — смеется Сережа. Из коридора снова доносится шум, и Арсений с любопытством вытягивает шею, глядя на рабочих, таскающих оттуда в зал кучу облепленных скотчем коробок и инструменты. Масштабные покупки за неделю до нового года — дело совершенно… обычное, в сережином стиле. — Релакс слови, и все норм будет. — Релакс?.. — Да. — Звучит по-буддистски. Взгляд Сережи так и говорит: лучше не продолжай. Поэтому Арсений лишь смеется и дальше слизывает с ложки пасту — та уже растаяла и теперь выглядит как шоколадная лужа. Арсений трясет ногой, смотрит на кошачью мордочку на носке и думает, что хочет купить себе новую пару — с птичкой или белочкой. — Если бы я знал, что ты так эту хуйню сладкую любишь, я бы тебе коробку таких купил. — О-о-о, спасибо. — Арсений кладет ложку и ставит пустую банку на стол; Сережа закатывает глаза и снова зарывается в бумажки — с чертежами, картинками и схемами. — На праздничный стол поставь. Я к другому не притронусь. — Ага, конечно. Так что там про… ну, вот эти твои вечные проблемы бытия философские. Куда ты торопишься вечно? Арсений качает головой, сгибает, разгибает пальцы и лезет за телефоном, тут же утыкаясь в него, — Сережа в этот момент кидает на него взгляд и отворачивается, продолжая возиться с инструкциями. Наверняка ведь ждет ответа — не допытывается, а ковыряется, хмурится, как будто вообще улетает из комнаты. Помолчав минуту или две и просмотрев оповещения — сообщение от мамы и от Марины, — Арсений все же вскидывает голову, выдыхает и выдает негромкое: — Ощущение, что все… кого я вообще знаю, уже где-то на высоте, а я все тут… неловко как-то. — Перед кем? — слышит Арсений серьезный голос. Он смотрит на Сережу, кусает нижнюю губу, прокручивая в голове последние разговоры с папой, когда тот немного… строго объяснял, как правильно пользоваться шуруповертом. Если раньше внутри от подобных интонаций и наставлений разгорались злость и раздражение, то теперь — появляется обида, что ему даже спустя столько лет жизни одному все еще не доверяют. — Перед… близкими, наверное. — А нахуй послать? Наверное, если бы Арсению было совершенно безразлично на мнение людей, которые толком не приложили руку к тому, где он есть сейчас, он бы даже… не «загонялся» — не пытался выворачивать наизнанку мозг, желая понять, где он… оступился? Где он должен был свернуть на «правильную» дорожку, чтобы папа был доволен, блин. — Арс, блять, ну серьезно. Ты че постоянно себя в крайности загоняешь? У тебя вообще, ну, все окей. Дом, работа. — Да я понимаю, просто… — Арсений бегает глазами по кухне, смотрит то на неровно висящие магнитики на холодильнике, то на приоткрытые шторы, то на поблескивающую от света лампы ложку на столе. — Вообще разговаривать с ними об этом не хочется. В смысле… о том, что мне это не нравится все. Сережа вздыхает, поднимается с места, бросая все схемы на пол, и подходит к столешнице. Арсений следит за его движениями, за тем, как он тянется к чайнику, хватает кружку и льет в нее кипяток. Через мгновение она оказывается перед ним — с пакетиком и двумя почти растаявшими кубиками сахара. — Ну бля, Арс, че ты как маленький. Тебе тридцать уже. — Что? Мне даже двадцати четырех лет и… десяти месяцев нет! — Ну че ты в любом случае так переживаешь… Средний палец трет пятно от уже засохшей шоколадной пасты на столе. Взгляд падает на окно, выцепляет свет машинных фар где-то вдалеке, а затем изо рта вырывается едва слышимое, как будто вырванное откуда-то изнутри насильно: — Да ладно, все нормально. Я пережил написание диплома и госэкзамены — я закаленный. Сережа смеется, показывает большой палец вверх, а Арсений, перестав чуть-чуть улыбаться, опускает уголки губ, сводит брови к переносице и начинает легонько оттягивать кожу около запястья — раз щипок, два щипок, три… До нового года — неделя, но мысли, волнения, все эти… тревожные штуки и «загоны» голову Арсения не покидают. Не растут, не увеличиваются, не изменяются — просто сидят там, статичные, неподвижные, с проросшими корнями. Арсений знает: то призрачное «спокойствие» и «все будет хорошо» не является чем-то, чего можно достигнуть, но… так хочется в это верить. И речь даже не о любви, хотя она тоже важна, а обо всем, что Арсения окружает. Сережа говорит, что у него все… окей, а это ведь правда так — ну, с наружной стороны. Внутри, правда, чего-то не хватает или, наоборот, что-то преобладает — хочется это вытаскивать, с кем-то делиться тем большим, широким, но некуда девать. И оно — Арсений знает, что за «оно» — липнет к ребрам, обрамляет их со всех сторон. Хочется сдернуть с себя это, но некуда. — Мне еще… в больницу надо будет идти, — говорит вдруг негромко Арсений. — Я не очень хочу. Сережа, скорее всего, понимает, почему. Он хлопает Арсения по плечу и чуть отходит. — Сердце? Планово, я надеюсь? — Да, немножко… Арсений кидает взгляд в окно, на темнеющее небо, понимает, что еще немного — и начнется январь, месяц, когда шило в попе начинает вертеться с новой силой. Каждый, блин, год одно и то же. Он прикрывает глаза, слышит ругань Сережи в коридоре, мимолетом тянет уголок губ. Прикусывает верхнюю. Возвращается мыслями немного назад, словно только что сказанные им слова могли хоть немного его отвлечь. И знает, что это за «оно». Правда, знает. Любит он отдавать… мягкость, нежность, тепло. Людям… нравится это. Арсению — совсем немножко, с улыбкой думает он, — тоже. А то порой… так много всего. Так хочется, чтобы кто-то увидел его, попробовал, не остановился, принял целиком, полностью. Идеалистическое видение мира, сказал бы кто-то. А мне нравится, ответил бы Арсений. Ему нравится. Что-то, где-то, кто-то. Нравится. Даже если иногда от этого… грустно.