Дать задний ход

Никакое зимнее утро не заслуживает прав. Антон успевает поскользнуться, свалиться в сугроб и намочить себе все штаны, а с ними — жопу, поэтому в школу он врывается как обезумевший черт, свалившийся в прорубь и еще словивший кайф от бултыхания там. Думает: ну, блять, сейчас успеет просушиться и согреться, но — конечно — его, еще укутанного в куртку, с трясущимися руками и стучащими зубами выцепляет из толпы завуч и говорит, что его уже ждут в актовом зале. Освобожден от уроков — просидишь там до вечера — вернешься домой часов в девять. Вот что они хотели сказать. Спасибо, блять. Жопа мокрая, все потное, вонючее. Он вталкивает себя в огромное помещение, щурится от яркого света, смотрит на стоящих кучкой на сцене девочек — каких-то Антон не знает, видимо, старшеклассницы, — а затем слышит громкое: — О-о, Антоха, братишка! — Макар машет, сидя за столом на сцене. Его плечи виднеются из-за монитора, и Антон замечает мишуру у него на шее. Из колонок играет негромкая музыка — «В лесу родилась елочка», кажется. Ира, Антон видит, стоит ему только подняться к Макару, тут же вытягивает шею и оглядывает его так, что Антон сразу же отворачивается и испытывает некоторый дискомфорт — знает, что выглядит как заебанная после забега лошадь и что наверняка отталкивает всем видом каждого. Но Ира хмурится, боковым зрением подмечает Антон, и, вероятно, осознав, что ему не до нее, наконец теряется за высокой старшеклассницей.  — Короче, вечером бухаем, — тихо говорит ему Макар. Его глаза направлены в экран компьютера — на кучу открытых вкладок и папок с музыкой и видеозаписями. — С Журавлем протащим. Димке сказать надо. — Он не будет, — уверенно говорит Антон. — В смысле… не придет. — Почему?.. Да бля, — тут же добавляет Макар, когда у него что-то не срабатывает. Антон дергает плечом, бросает к столу рюкзак и потягивается, тут же опуская руки, чтобы поправить задравшуюся толстовку. Он улыбается, продолжая слушать ругательства Макара, но думает о том, что от него самого пахнет потом и, кажется, он проебет сегодня все уроки, которых толком-то и не будет нихуя: все по тридцать минут, кому-то из учителей похуй, уже неделю или полторы с домашкой не дергают. Физика, ну конечно, не в счет — их классной только и нужно, что вечно докопаться до них с лабораторными и самостоятельными. — Не знаю. В деревню, наверное, уезжают. — Он не сказал? — Макар поднимает голову. — Вместе же, ну, это, едете. Дима… в последнее время кажется Антону кем-то, кого он все никак не может понять. Они общаются, переписываются, разговаривают — делают все, что делали всегда. Только, и Антон в последний месяц, еще с первых чисел декабря, ощущает это особенно ярко, Диме будто… неинтересно с ним?.. Он какой-то отдаленный. И Антону это не нравится — он привык, что они близки, что у него всегда был кто-то, кому он может написать без единой причины, сказать какую-то ерунду и пусть и получить укорительный взгляд в ответ, но обязательно услышать смешок. Сейчас — Дима читает книги, но не рассказывает Антону ни о героях, ни о сюжете. Дима идет с ним из школы домой, но не предлагает зайти к нему или сходить погулять на выходных, как было когда-то. Дима отвечает ему на сообщение, но очень редко пишет сам. Макар вдруг толкает его в бок. Смотрит, криво улыбается: — Че загрузился? Хуй тогда с этим. Димка расскажет потом. Да, расскажет. Может, Антону просто нужно… подождать. Может, ну, стоит забить хуй. Как всегда, как всегда. — Угу. — Антон упирается руками в стул, на котором сидит Макар. Почти утыкается подбородком ему в макушку, глядит в экран — тот залез в Инстаграм и сейчас смотрит на фотографии какой-то девочки. Та самая, наверное, с которой он гулять ходил. — Чем занимаешься? И Макар тут же вспыхивает: дергает рукой, выругивается, начинает рассказывать, как он хотел поцеловать ее, а та увернулась и «как мышь закралась» в подъезд, как потом он писал ей, а та не заходила в сеть до утра. Антон слушает его, сочувствующе кивает, вылавливает из потока мыслей одну-единственную: «Макар хотя бы рядом». Хочется треснуть себе по башке, сказать: ты охуевший, Димка тебя не кидал, — но Антона хватает что-то печальное, что у него не получилось все удержать так, как он желал. Из этой ебаной грусти всегда возникает злость — Антон ее обычно удерживает, потому что нахуй надо позволять ей брать верх? Она ебанутая и… неприятная. Дима тебя не кидал. Надо себе почаще это напоминать, иначе так обидно, и тоскливо, и тяжело, и раздраженно становится. Ирин взгляд вновь высверливает в нем дырищу. Антон поворачивает голову, смотрит ей в глаза и кивает, спрашивая, мол, что надо. Она тут же подходит к нему, быстро и торопливо. Даже не дотягивающая до его подбородка, с прямой спиной и расправленными плечами. Как обычно. На ней — черное платье в белый горошек и туфли, ассоциирующиеся у Антона с мясниками, которые тоже пользовались каблуками, чтобы не соприкасаться с кровью жертв… Это он узнал из каких-то групп Вконтакте с интересными фактами. Если Антон не ошибается, на сегодняшних праздниках — для детей и средней школы — ведущая именно Ира. Теперь та упрямо числится в голове как аккуратный и предусматривающий все мясник. — Вы можете на третий этаж подняться? — говорит она им, но смотрит только на Антона. Возможно, потому, что Макар даже не взглянул на нее, а продолжил втыкать в экран — немного сгорбленный и полностью сосредоточенный на фотографии той девочки. — В триста восьмой. Блять. Антону туда вообще лучше не соваться. — Зачем? — Надо у Арсения Сергеевича забрать дополнительный сценарий и распечатки для жюри, — без единой запинки, словно отрепетированно, говорит она. — Если не можете, если вам сложно, — выделяет Ира голосом, поднимая брови и поджимая губы, — то пожалуйста, я сама схожу. — Мы сходим, — бурчит Макар, вздыхая. Антон кидает на него взгляд, затем — на Иру, и кивает. — Сейчас надо? — Потом, на переменке первой. Мне просто повторить все нужно. А Стас ко второму уроку придет — его сценарий там и остался. — Он сам сходить не может? — снова говорит Макар. Антон сверлит глазами туфли Иры — блестящие, с бантиком посередине, на небольшом каблуке. В ее стиле — выделяется. — Ладно, — выдыхает она, махнув ладонью. Закатывает глаза. — Я схожу. Ира уже дергается, чтобы уйти, но Антон, последовав непонятной хуйне внутри, сказавшей ему, что пойти должны они, бросает ей вслед: — Ой, да харе. Мы сами. Первый урок пролетает незаметно: Антон спускается со сцены, садится на первый ряд и просто наблюдает за кружащимися вокруг людьми — суетящимися девочками, приходящими и уходящими младшеклассниками, которые репетируют новогодние стихи и песни, Макаром, едва отрывающимся от компьютера, и за Мартой Олеговной и преподавательницей по музыке, носящимися из угла в угол и давшим ему по жопе за то, что он нихуя не делает. Захотелось послать их нахер, но Антон только поджал губы и пошел к Макару — смотрел, как тот настраивает колонки, и слушал его рассказы про ту девочку. Из головы не выходит мысль, что кого-то здесь не хватает, и Антон точно знает — кого. Марта Олеговна, училка по музыке — но где Арсений? Обычно во всей этой школьной заварухе он всегда: либо помогает писать сценарий, либо украсить актовый зал или школьный двор, либо просто рядом трется, блять. Его можно найти в центре всех событий — несмотря на то, что тот едва ли способен на то, чтобы быть пойманным. Один раз Антон еле-еле нашел его, когда должен был всунуть ему про просьбе Иры, их любимой старосты, рапортичку с отсутствующими в классе — оказывается, он сидел в библиотеке и увлеченно рассматривал там книжки. Ебаный пиздец, это последнее место, где он ожидал его отыскать, хотя, стоило догадаться, что от этого… нечто еще можно ожидать? И сейчас без него чуть непривычно: Антон, еще с осеннего бала привыкший пялиться на него здесь, испытывает некоторое, сука, замешательство. Вопрос, какого хуя его тут нет, во лбу горит не звездой — а огромной новогодней елкой с десятком гирлянд, которые не потушить никак. Нахмурившись, Антон косится на Дарину и Иру: те стоят перед сценой и что-то громко по несколько раз говорят. То ли сценарий повторяют, то ли демона вызывают — Антон бы искренне не хотел, чтобы они испытали его и Димкин приятный опыт. — И кто в итоге дед Мороз? — спрашивает он, садясь на корточки прямо за ними. Девочки оборачиваются, поднимают головы — Антон даже со сцены не спустился, — и Ира, отвернувшись, спокойно проговаривает: — Не ты. — Я нормально у тебя… у вас, ладно, спросил. Раздраженный выдох. Прямой взгляд. Как всегда. — Я же говорила, когда ты пришел. Стас. Его сценарий в триста восьмом. А, бля. Антон кривится, хватается за коленки, медленно поднимается. До ушей доносится голос Марты Олеговны, громко спрашивающей, почему на окнах не включены синие гирлянды — их зачем-то отключали на ночь. Макар вдруг оказывается рядом, тащит его в коридор, поэтому Антон даже не отвечает Ире ничего — быстро мажет по ней глазами, не понимая, почему она вечно такая стервозно-раздраженная. Будто ей черный кот дорогу каждое утро перебегает — а у Антона, между прочим, такой дома живет, но ничего же: вон, доволен всем. Бесит. Макар гаркает на весь коридор: — Флешку у нас в кабинете забыл. Погнали, ебать. — Бля. — Антон быстро шагает, едва ли разбирая людей, которые встречаются ему на пути, и говорит: — Сейчас сразу к… за бумажками-хуяжками заскочим. На прошлой неделе перед уроком физики Антон стоял тут же, перед триста восьмым кабинетом, и смотрел на носящегося по нему Арсения. На него… в целом. Антон, останавливаясь сейчас здесь же, понимает, насколько он порой хочет видеть его — не просто в коридоре или у школы случайно, а намеренно, чтобы они пересеклись где-то. Антон, конечно, охуевший — у него нет совести, нет даже чувства такта, настолько он перестал очерчивать между ним и Арсением границы в голове, но… так хочется. Он стоял тут — и смотрел. На его лицо, руки, движения, эмоции, которые так стремительно его захватывали, — и растерянность, и расслабление, и легкая грусть, которая будто всегда была рядом с ним, в нем. Потом позволил себе сказать что-то — так захотелось напомнить о своем присутствии. И Арсений тоже глядел на него, хлопал ресницами, а потом вертелся, пытаясь вытереть всю разлившуюся воду. Антон еле-еле остановил себя, чтобы предложить помощь, — нет, ну что, Арсений ребенок маленький, не справится? Хотя все его дерганые, немного скошенные движения говорили об обратном, да. Антон даже не спорит. Потом было стыдно и некомфортно — когда Арсений, ляпнув что-то про деда Мороза, растерянно смотрел на Антона, на смеющихся Макара и Журавля, развернулся и ушел, Антону захотелось дернуться, схватить его за локоть и извиниться. Потому что хуйню ляпнул именно он. Не понял его правильно, не попытался даже, а только ввел в неловкое положение их двоих: начал загонять про Ежишека, запнулся, плевался, ржал как ненормальный, а тот только смотрел и будто не мог подобрать слов. Он, сука, даже не смеялся, а Антону хотелось услышать его смех. Чтобы понять: ты не идиот, ты не придурок, это реально смешно. Почему-то конский ржач Макара и Журавля подействовали на него иначе — лучше сказать, никак не подействовали, он едва ли их слышал. Видел, как Арсений отвернулся, неловко улыбнувшись и после поджав губы, как он потер между собой пальцы, а потом кому-то позвонил — его спина, всегда практически прямая, сгорбилась, он словно весь сжался, стал таким маленьким на фоне его кабинета, пусть и не такого большого, чтобы казаться лилипутом. Да и Арсений высокий. Антону это нравится — они почти на одном уровне уже. Не хочется больше нести такую хуйню при нем: он и так имеет репутацию человека, который не может говорить ничего нормального, а тут еще и это… Остановившись напротив его кабинета, пока Макар улетел в их классный за флешкой, Антон думает, что если Арсений сейчас там — то говорить ничего лишнего он не будет. Нахуй этих Ежишеков. Вести себя как ебаный клоун можно в другом месте. Но точно, сука, не здесь.

***

Двадцать девятого декабря Арсений осознает, что его впервые за несколько лет не захлестнуло привычной зимней спячкой. Он улыбается, смотрит, почти прилипнув носом к окну, на падающий с неба снег, видит сугробы, протоптанные во дворе школы тропинки, гололед, убирающегося во дворе Михаила Ивановича — прелестного мужчину, с которым Арсений вчера обсуждал рецепт сырников. Все так спокойно, блин. Несмотря на некоторые волнения, переживания, с которыми Арсений уже сросся, все правда… хорошо. Желудок начинает тянуть, словно Арсений наглотался камней. Но… проблема в том, что камней он не глотал. Он вообще давно не глотал. Ну… чуть-чуть, разве что. Живот урчит, и Арсению тут же становится неуютно, как будто в кабинете еще кто-то есть и его могли услышать: он зачем-то оглядывается. А вдруг кто-то все же есть?.. Сидит в углу и смотрит на него… Марина недавно рассказывала неприятную историю с работы. Арсений надумал себе всякого и полночи не мог заснуть, потому что представлял в разных вариантах развития событий, где жулики могут навредить ему, и думал, что он будет делать, если вдруг с ними встретится. Он вспоминает про паштет и два кусочка хлеба в контейнере, который взял сегодня с собой на работу: обычно он ходит в столовую, но так надоели эти пирожки и булки — надо радоваться домашнему, елки-палки. Довольный, он идет к столу: под ним валяется рюкзак, и Арсений ойкает, быстро подхватывая его. Швырнул, блин, а там паштет… Какое небрежное отношение к еде, Арсений! Он достает пластмассовую баночку и зачем-то вертит ее в руках, задумчиво разглядывая хлеб через прозрачные стенки. Тот крошится, а маленькую упаковку паштета шатает из угла в угол, когда Арсений трясет контейнер, — тот уже покоцанный, немного поцарапанный, купленный им еще тогда, когда Арсений был на первом курсе университета. Звук дрожащих позади от ветра стекол вынуждает дернуться на месте, обернуться, посмотреть на едва заметное из-за синих светящихся гирлянд небо. И, съежившись, снова перевести взгляд на стол. Арсений видит два стакана из-под чая с темными подтеками, собственный блокнот с загнувшимся уголком — ой, надо поправить, — и кучу бумажек, которые… Арсений даже боится трогать. Все это заставляет его на мгновение окунуться в мягкую дрему, в мысли о приближающихся каникулах — «отпуске», блин, какие каникулы! — и прикрыть глаза. Сегодня его не потащат вниз, он там… не нужен: освободили от ответственности гоняться с новогодним праздником и сказали просто «доработать как есть, а там посмотрим». «Там посмотрим» — в смысле повесить на Арсения организацию праздника по случаю Дня Святого Валентина, блин, он уверен: последние два года он именно этим и занимается. Ножика рядом, что неудивительно, не оказывается — приходится довольствоваться вилкой, валяющейся на пустой верхней полке в шкафу. Двадцать девятое декабря, возящиеся в коридорах дети, новогодние вырезки, нелепо наклеенные на скотч, на окнах, небольшая искусственная елочка на углу стола, которую притащила Марта Олеговна, мягко улыбаясь и приговаривая, что: — У вас тут так… тихо, не хватает праздника. — У меня все хорошо! — воскликнул Арсений тогда и чуть не свалился со стула от переполнившего его желания это доказать. — Праздник-то он где? Внутри! И это же правда! Арсений, несколько лет проводивший новый год в скверном, грустном настроении, осознает и это: отчего-то в груди мягко зудит теплая наивная надежда на то, что в этом году все будет немножко иначе. Когда в руках оказывается первый бутерброд с паштетом, в дверь вдруг стучат — не громко и не тихо, но так, что Арсений сразу же вскидывает голову и широко раскрывает глаза. К нему заходят Илья Макаров и Антон из девятого — их взгляды практически одновременно скользят от смущенного выражения лица Арсения до случайно разломанного в ладони куска хлеба. Крошки падают Арсению на штаны, и он, поджав губы, собирает их кончиками пальцев, так, что они липнут к коже и их все же приходится стряхивать на пол. — Привет! — Арсений позволяет себе улыбнуться. Илья плюхается на стул перед столом, упирается затылком в стену, в то время как Антон, облизнув губы, встает у стены почти рядом с выходом. Расстояние между ним и Арсением небольшое, поэтому Арсений снова мимолетом заглядывает ему в глаза — тянет что-то внутри, снова так… тепло, мягко от этого, что отворачиваться вообще не хочется. Прищурившись, когда Антон смотрит на него в ответ, Арсений отворачивается и веселым голосом спрашивает: — Поздравить пришли? Илья хватает статуэтку с его полки — каменная лягушка, которую Арсений купил летом, — и со смехом вертит ее в руках. Неужели она забавная?.. — Пришли, — подает голос Антон, смотря на Арсения из-под челки. Она падает на его лоб, и Арсений, моргнув, разглядывает виднеющуюся через нее кожу, едва-едва заметную через пряди. Трет пальцы между собой, тянет на лицо смущенно-скованную улыбку, но в то же время радостную, а затем слышит: — Должны забрать у вас сценарий. — И еще бумажки какие-то, — добавляет Макар, доставая телефон и фотографируя лягушку Арсения — Арсений уверен, ей было это приятно. Арсений садится за стол и понимает, что искусственная елка на столе стоит так, что он, если поднимает взгляд, сразу натыкается на звезду, красную, как будто даже светящуюся, на вершине, а затем — на Антона, который остановился у стены так, что его видно буквально с любого ракурса. Как не посмотришь — он все еще… заметен. Арсений прикусывает нижнюю губу, смотрит на бутерброд и, внезапно осознав, что Илья и Антон голодные — уже второй урок почти, вдруг! — произносит, хватая кусок хлеба с намазанным поверх паштетом: — Вы хотите? Я могу еще сделать! Илья смеется, вальяжно разваливается на стуле и листает что-то в телефоне. Антон же, смерив быстро его взглядом, отталкивается от стены и неторопливым шагом подходит к столу — Арсений едва слышит, как соприкасается его обувь с полом. Настолько он… медлителен. — Арсений Сергеевич, — спокойная интонация, пришпоривающая гоняющиеся мысли Арсения к стенкам черепа, голос, словно он не говорит — шелестит, как прохладный ветер, как… треск камина, звук которого Арсений иногда слушает через браузер, сидя у себя в спальне и пытаясь отойти от какого-либо потрясения — подорожавшего плавленного сыра или неблагодарной собачки, которая не съела недорогую колбасу из ларька, купленную специально для нее. Арсений снова моргает, вылетев, и благодаря эху достраивает следующие слова Антона: — Вы слышали меня? И через секунду, когда Арсений уже открывает рот, чтобы что-то сказать, потому что хочется, потому что, блин, дурачок, опять упустил что-то, Антон добавляет: — Нас… в смысле. Так, будто хотел этой фразой закрыть что-то. Наверное. Арсений, подскочив со стула и начав рыться в стопке бумажек, не успевает уловить интонацию, с которой это было сказано, — лишь возится и не может понять, откуда в нем, до этого таком, блин, вроде бы спокойном, снова появился этот жучок, вздернувший его с места и заставивший не размеренно перебирать листы, а хватать их так, словно они без его желания соскальзывают со стола и падают на пол. Илья, Арсений краем глаза подмечает, дергает Антона за локоть, показывает что-то в телефоне, и они переглядываются. Арсений, опустив голову, хмурится — от подобных моментов, когда кто-то перешептывается, обменивается невербально какими-то словами, никому не доступными, ему всегда становится слегка… не по себе. Будто он не должен это видеть… как было тогда, в коридоре. Когда они смеялись, стоя напротив его кабинета, а Арсений, ощутив себя таким лишним и ненужным здесь, развернулся и ушел обратно. Он правда… не должен был быть там — ляпнул глупость какую-то… — Вот, хватайте, — встрепенувшись, говорит Арсений, протягивая листы одновременно Антону и Илье. Их берет Илья и начинает скользить глазами по страницам. Антон в этот момент трогает кончиком пальца «иголки» искусственной елки — проводит от самого кончика к низу, а затем вскидывает взгляд, снова прямой, заставляющий Арсения испытывать что-то… непонятное и очень смущающее. Антон… он действует на него странно. Нет, Арсений, блин, знает, что за хрень происходит, он прекрасно это знает. И чувство, поднимающееся от низа живота к горлу, встающее там чем-то твердым, что нельзя прожевать, и мысли, хаотичные, будто трясущиеся, никак не останавливающиеся, когда этот пристальный, слишком внимательный взгляд, как будто Антону есть до него какое-то дело, а не Арсений снова себе все придумал, останавливается на его лице. Арсений наклоняет голову к плечу, смотрит быстро на Илью, пролистывающего сценарий и с чего-то смеющегося, а затем возвращает глаза назад — так, что сталкивается ими с Антоном. Блин. Снова тянет внутри сказать что-то, хотя бы как-то дернуться, лишь бы перестать, замерев, стоять, как уменьшенная Эйфелева башня, находящаяся у Арсения на полке в зале. Неподвижно, прямо, блин. Чувствуя, как ребра поглаживает волнение, больше напоминающее дымку, не до конца ощутимую, но уже приближающуюся, Арсений улыбается — совсем не зная, что делать сейчас. Арсений думает: я себя обманываю. — Как праздновать будете? Голос Антона, хрипловатый, серьезный, встречает его последнюю мысль, и Арсений даже не сразу понимает, что он снова вылетел из реальности — как обычно у него бывает, когда в голову закрадывается что-то, что тревожит, волнует или… встряхивает. — Хотел дома, — негромко говорит Арсений, вспоминая последнюю встречу с Сережей в пятницу и его «будут все», — но друг позвал. Что самое интересное! — вдруг прорывает Арсения, и он не сдерживает улыбки. — Каждый раз, когда я к нему прихожу… вижу какое-то новое лицо и думаю: блин, откуда ты их всех берешь! Но все равно очень… весело всегда. На последнем слове интонация невольно становится более тихой, словно ослабевшей. Арсений кусает нижнюю губу, пробегается глазами по кабинету — от елочки к шкафу, от шкафа — к засыхающему бутерброду, а после снова мысленно кличет себя дурачком, не знающим, когда нужно останавливаться в потоке слов. Обычно Арсений контролирует речь. Ну… практически всегда. Он старается говорить спокойно, неторопливо, чтобы его было легко понять и не нужно было выстраивать длинные цепочки в голове, чтобы хотя бы что-то уловить, но… И это «но» зачеркивает все, что было до этого. Арсений знает: если он ощущает комфорт, если он понимает, что его слушают, а не делают вид, его начинает нести — во всех смыслах. Быстрая речь, прорывающиеся на лицо эмоции, с которыми он все еще очень тяжело совладает, жестикуляция, напоминающая движения человека, пытающегося подобрать слова — что-то вертится-вертится, но на язык не ложится никак. Сейчас, рядом с Антоном, продолжающим смотреть на него, вообще не отводящим взгляд, и Ильей, который, наверное, тоже вызывает в Арсении некоторое спокойствие, нет… блока дурацкого, обычно появляющегося, когда Арсений находится с кем-то, кто не воспринимает его, словно… отталкивает словом, действием, взглядом. И внутри тарабанит желание проверить, захочет ли Антон слушать его, как он отреагирует на этот… беспорядочный, непрекращающийся поток льющихся изо рта Арсения фраз. Он же видит, каково человеку находиться рядом с ним — приятно или не очень. Чувствует. И в этот момент, ловя короткую, легкую улыбку Антона, отчего-то знает, будто ему лично сказали об этом, что он может сболтнуть все, что угодно. Хотя бы в этот раз. Не как тогда в коридоре, блин, когда их смех потопил его слова про деда Мороза, а он больше ничего вымолвить и не смог. Иначе все же. Наверное. — За… шибись, что весело, — говорит, усмехнувшись, Илья, и Арсений смотрит на него, сразу же стараясь внимательно слушать. — А меня утащат в жопу мира, — тянет он, вздыхая, — а так с Антохой можно было порубиться ночью… Ну ниче, — улыбаясь, Илья хлопает Антона по руке, — он, вон, тоже уезжает в жопу, но только эта жопа поближе. Арсений тут же смеется и чуть наклоняется над столом. Он смотрит на Антона, который, приподняв уголок губ в улыбке, засовывает руку в карман штанов и глядит на Арсения в ответ. — А что за места? — спрашивает Арсений с нескрываемым любопытством. — О-о, да я на горнолыжку, а Антоха… на Гавайи. Антон хрюкает, начиная тихо смеяться. Арсений разглядывает его… исполинский рот с ровным рядом как будто небольших зубов… зубок. Они кажутся очень милыми. — Не, я в Рио-де-Жанейро… — Правда? — уточняет Арсений, продолжая улыбаться. Антон уезжает на другой континент?.. — Антох, ты зачем людей дезинформируешь? Врун, — Илья вновь хлопает Антона по руке. — В деревню он валит свою. Там у него Жанейро, только если буквы менять и что-то со словом «жрать» составить. — А… Это тоже хорошо очень! Антон смотрит полуприкрытыми глазами на Илью, сглатывает — Арсений видит, как у него дергается кадык, — затем плавно переводит взгляд прямо на него. Хочется сразу же отвернуться, но Арсений, поправив двумя пальцами челку, даже не дергается с места. Только чувствует, как желание постоять вот так еще чуть-чуть… усиливается. Хлеб с паштетом за время разговора заветрились. Нахмурившись, Арсений убирает бутерброд в контейнер, мнется на месте — ощущает на себе взгляд Антона, — а затем кладет все в рюкзак, валяющийся около ног. Антон вдруг вздрагивает, чуть не роняет другие арсеньевские бумажки со стола и выцепляет из кармана телефон. Смотрит хмуро в экран, проводит по нему и прикладывает к уху. Пока Арсений, сконфуженный и задумчивый, оттирается рядом со шкафом, до слуха доносится тихое, вдруг приобретшее намек на раздражение: — Мы идем скоро, — хмуро сводит брови, — прекрати. Мы идем. Сбрасывает, выдыхает. Арсений смотрит на него, приподняв брови и снова склонив голову к плечу, — пытается понять, что за эмоция охватывает Антона. Злость, усталость, замешательство, что-то, похожее на агрессию? — Макар, погнали. — Он быстро смотрит на Арсения, перехватывает листы, которые забрал у Ильи, и убирает телефон в карман. — Ира… снова гонит. Поджатые губы, сморщенный лоб, явная неприязнь. Пристальный взгляд… снова. Арсений не знает, почему Антон так смотрит на него, даже не догадывается, просто принимает его — встречается с ним глазами и изгибает губы в улыбке. Мягкой, может, слишком мягкой для подобного. Но Антон… не отворачивается. Глядит, пока Илья встает со стула и убирает на место лягушку. Глядит, пока тот тянется к дверной ручке и даже что-то говорит. Может, Арсений… правда обманывает себя. И Антон на него не смотрит — лишь так… быстро проскальзывает по чертам лица, как делают все вокруг, — не запоминая и не подмечая чего-то особенного. Блин, ну конечно. Глупо считать иначе. Арсений дурачок, но… не хочет настолько себя в иллюзию помещать. Хватит с него. В прошлом такие… обманки ни к чему хорошему не привели — только год пытался вылезти из чего-то, из чего нужно было вылезать очень давно. Антон и Илья уходят, закрывая за собой дверь, а Арсений, вздохнув, садится за стол. Думает о том, что вечером нужно будет убраться в комнате, может, даже разобрать шкаф, что он откладывает последние несколько месяцев, отнекиваясь загруженностью. Загруженность, загруженность, загруженность. Арсений не устает — не позволяет себе больше думать, что он может, потому что иначе, блин, скатывается в привычное состояние созерцания окружающего и ничего не делает. Каждый декабрь было так — лежа на кровати, вперив взгляд в потолок, он молча мог так провести целый вечер и не вылезти аж до следующего дня. Но загруженность — это слово в голове вертится так же, как суетится в продуктовом магазине между полок Арсений — делает из него человека, работающего уже как вечный двигатель. Ни мгновения на остановку и позволения сказать себе «стоп», как было когда-то, когда зимняя спячка все-таки сковывала его полностью, — в этом все кажется другим. Его несет. Его несет так, как не несло в университетское время, как не несло в подростковом, как он помнит, возрасте. Арсений перестает воспринимать усталость как что-то, что может настигнуть каждого человека, что может настигнуть его самого. Он носится от работы до дома, от дома — до магазина, от магазина — домой к кому-то другому, словно запрещая себе часто оставаться с собой наедине. Декабрь холодный, мрачный и морозный, а Арсений будто только подогревается этим — становится противоположностью традиционному «зимнему застою» и пытается удерживать в себе этот огонек, отчего-то не потухающий и с каждым днем становящийся все более и более объемным, теплым, согревающим. В декабре в кабинет Арсений притаскивает не только каменную лягушку, несколько месяцев простоявшую на комоде в комнате, но и неработающую музыкальную шкатулку, которую жалко выбрасывать, со сладко пахнущим кремом для рук. Обустраивается так, как требовалось сделать еще давно — когда он только-только устроился, но прошло… почти четыре года?.. Или меньше?.. Арсений не помнит — все мешается в голове картинками и воспоминаниями, едва уловимыми и понятными. В обед Арсений наконец выходит наружу — шатается по коридорам, снова рассматривает новогодние украшения на стенах и окнах, надеется, что столкнется с кем-то, с кем можно хотя бы на пару минут остановиться и поговорить, но все пролетают мимо. Уже ближе к вечеру только Марта Олеговна вылавливает его в административном крыле, куда Арсений пришел, чтобы зайти в очередной раз за месяц в библиотеку. Смотрит на него, держа в руках огромные папки, улыбается и подходит ближе: — Вы идете сейчас? — На праздник?.. Не думаю, — мягким голосом отвечает Арсений, отрывая взгляд от золотисто-блестящей вывески «библиотека» и переводя его на Марту Олеговну. Та смотрит ему в глаза — и этот зрительный контакт заставляет расправить плечи и сделать небольшой шаг назад, ближе к стене. — А вы? — Да, хотелось бы. Может, вы тоже сходите? Ее губы все еще растянуты в улыбке — доброжелательной и явно пронизанной надеждой. Арсений мотает головой, считывает на чужом лице очередной вопрос — почему? — и произносит, стараясь говорить спокойно и без пауз, как у него обычно бывает: — Я не испытываю большого, — он все же запинается, не успев сформулировать мысль, — желания. Домой пойду. — Выглядите уставшим. Еще чего. Арсений мысленно сводит брови к переносице, поджимает губы, но на деле же впивается ногтями в ладонь — ему снова говорят это. Мама, Сережа… и она теперь. На лицо же он натягивает улыбку, небольшую, вынужденную, чтобы не оттолкнуть ненароком, и дает себе секунду перед тем, как, сжав пальцы в замок, выпалить: — Вам кажется! У меня всегда такое лицо. — Уставшее? — уточняет неуверенным — да, именно так — голосом Марта Олеговна. — Может, я просто не улыбаюсь, и… оно кажется таким. — Оно у вас другое, когда вы улыбаетесь. Арсений невольно тянет уголки губ вверх — знает, что на такое выражение лица, действительно, приятнее смотреть. Марта Олеговна всегда относилась к нему спокойно, без высокомерия, хотя работала здесь дольше, чем он, старалась идти на контакт и говорить с ним тогда, когда кто-то другой просто проходил мимо. Но Арсений с ней не сошелся — он не объяснял себе причин, просто не подпустил ее ближе. И все. Не хотелось. И… не хочется. Как с Олегом, блин, все еще дергающим его каждый раз, когда они сталкиваются на лестничной клетке. В прошлый раз он дал Арсению коробку с яблочным соком и поздравил с началом декабря, хотя уже, кажется, было число пятнадцатое — но Арсений все равно улыбнулся: люди тянутся к нему даже тогда, когда он может довольно… некрасиво их отталкивать. — Оно… детское. Да? — С чего вы взяли? — смеется Марта Олеговна. Где-то в дальнем коридоре слышатся громкие голоса, и Арсений, кажется, улавливает голос Ильи Макарова и Димы Журавлева — наверное, на дискотеку идут… Невольно дергает головой туда, пытаясь разглядеть, но никого не видит — только край теннисного стола и угол колонны через узкий дверной проем. Моргает. Ощущает, как кровь приливает к щекам, и, потерев зачесавшиеся глаза, вновь возвращается в диалог с Мартой Олеговной. Та, сложив руки на груди, напряженно смотрит на него и так и источает что-то, что напоминает отголоски легкого замешательства и искреннего недопонимания. Следующие слова он практически давит из себя — отчего-то желание побыть в библиотеке отпадает и хочется назад, к себе. — Просто, знаете, — Арсений все же улыбается, надеясь, что хотя бы это поспособствует тому, чтобы Марта Олеговна не подумала, что он не хочет с ней говорить, — немного ребяческое оно. — Смешное слово. Ее улыбка режет глаза, и Арсений, сомкнув губы, снова вертит головой, чтобы посмотреть в сторону коридора, туда, куда тянет его сейчас сильнее. Стоять здесь… не хочется. Воротник водолазки колет шею, и Арсений оттягивает его, чувствуя, как сердце продолжает колотиться в груди. Неясно, блин, правда, отчего — то ли от промелькнувшей мысли, что Антон может быть здесь, а он ведь… да, скорее всего здесь, Арсению вряд ли голоса девятиклассников послышались, то ли от пробежавшей внутри тревоги, что что-то снова где-то идет не так, а он стоит тут и… не следит за всем. Это его маниакальное желание пойти в актовый зал и присмотреть за каждым, кто там есть, уже с утра не отпускает: кажется, что если Арсений не там — все плохо, если его там нет — он все пропустит, а затем это «все» нагонит его в виде разбирательств и различных… конфликтов между ребятами. Марта Олеговна, когда Арсений уже хочет сказать ей, что он собирается уходить, делает к нему шаг, совсем незаметный, крохотный, но шаркающий так, что Арсений улавливает его сразу. Ее поблескивающие от помады губы приоткрываются, она вся внезапно становится такой уязвимо-красивой, что Арсений слегка наклоняет голову, позволяя себе признать, что она действительно очаровательна. Жаль, что… он не может ее к себе подпустить. Наверное, жаль. Арсений, блин, не знает. Не знает этого так же, как не знает — был ли это Антон в коридоре, пройдет ли хорошо дискотека и сколько новых людей он увидит тридцать первого у Сережи. Не знает так, как не знает всего вокруг. Но Марте Олеговне и не нужно это, Арсений догадывается, судя по ее выражению лица, снова улыбчивому и притягивающему к себе. Не его только… Вообще никак, блин. Они вдвоем выходят из административного крыла: Арсений пропускает ее, протискивается через дверной проем сам, а затем, глянув быстро на длинный коридор, ведущий к лестницам наверх, поворачивается к Марте Олеговне, быстро смотрит на Зою Викторовну и поздравляет их с наступающим новым годом, надеясь, что его интонации, суматошные и торопливые, будут им понятны — желание уйти домой только усилилось. Сзади слышатся шаги, и Арсений, обернувшись, видит быстро идущую девятиклассницу Иру, которая водит руками туда-сюда — одергивает платье, проводит ладонью под глазами и снова цепляется пальцами за подол. Из-за ее плеча показывается Дарина, которая, кажется, близкая подруга Иры, — Арсений не уверен, он… лишь делает вывод, судя по тому, что сейчас за чем-то расстроенной Ирой идет именно она. Арсений, честно, уже был готов дернуться вперед, за ней, чтобы спросить, в чем дело, но он останавливает себя — это неправильно, это неверно, это… некрасиво. У Иры быстрый шаг, смазанные, дерганые движения рук и головы, которой она то и дело вертит, словно, наверное, проверяя, идет ли за ними кто-то еще. От главной двери Арсений уходит вслед за девятиклассницами: пролетает мимо больших окон, украшенных уже отклеивающимися снежинками и синими гирляндами, поднимается по ступеням, спотыкаясь на пороге, а затем, краем уха уловив глухой хлопок двери этажом ниже, предположив, что это Ира и Дарина зашли в туалет, оказывается в темном коридоре третьего этажа. Замирает, смотрит на светящиеся окна, на играющие на стенах блики и лезет за телефоном в карман — камера не очень хорошая, трясущаяся, но запечатлеть ярко-синий оттенок на парочке бумажных снежинок она позволяет. Его… что-то стесняет. Может, непривычная пустота, перебиваемая лишь топотом и гулом где-то внизу, в отдаленном отсюда актовом зале, а может, и… теснящее грудь ощущение, что он тут остался один. Сам ушел, сам… не позволил кому-то пойти рядом, а теперь лишь вздыхает, быстро зажмуриваясь и осознавая, что все — пора возвращаться домой. Возможно, да, наверное, он бы хотел, думает Арсений, хлопая себя по карманам в поисках ключа от кабинета, чтобы кто-то был с ним, чтобы можно было выйти отсюда в темную ночь, где нет ничего, кроме метели, сугробов и теряющихся в свисте ветра звуков машин, с кем-то. Не браться за руки, не обязательно даже разговаривать — просто идти, соприкасаясь плечами, зная, что… спокойствие вот тут, рядышком. В кабинете — прохладно и мрачно. Арсений щелкает выключатель, морщится, когда оранжевый свет лампы ударяет прямо в глаза, а затем, подойдя к столу, цепляет рюкзак. Бросает туда книжки, которые притаскивал в течение декабря, думая, что будет их читать, и которые в итоге так и провалялись стопочкой в углу стола, неприметные и нетронутые. Хватает статуэтку лягушки — Арсений боится, что ей будет одиноко тут, — но в итоге ставит ее обратно, потому что, вероятно, она уже привязалась к этой полке, к окружающему ее пространству кабинета. Останавливается, когда на глаза попадается собственный блокнот, пошарпанный по краям, с ловцом снов на желто-оранжевой обложке, с кучей загнутых страничек и исчирканных всяким безобразием полей. Берет его, листает, кидает на самое дно. Если бы тут был кто-то еще, Арсений бы был более быстрым — схватил бы куртку, вещи из шкафа, надел бы их сразу, дернул ручку рюкзака и вылетел стрелой из кабинета. Но он стоит, думает о том, как будет проводить новый год, что его и Маринина квартира будет пустовать, потому что они разойдутся праздновать в разные места, что… нужно купить апельсины. Хочется апельсинов. А еще шоколадных конфет — но это как пойдет… Куртка болтается на Арсении, шапка потерялась в рукаве, шарф падает, рюкзак мотыляется за спиной. Арсений вертит ключом в замочной скважине, вспоминает, что забыл телефон, дергает уже закрытую дверь на себя, а потом что-то вылетает из кармана. Ой. Арсений, снова уронив шарф, понимает, что это как раз таки телефон — экраном вниз, с громким треском об плитку. Вздохнув, Арсений тянется за ним, поднимает шарф и, кое-как засунув все ненужное, кроме одежды, в карман, вылетает за угол. Пора, блин, домой. А то скоро новый год, а холодильник пустой, дом не украшенный и… оливье не сделано. А оливье он любит. И неважно, что Арсений проведет всю ночь у Сережи. Тот, наверное, очень этому рад, думает Арсений и снова роняет шарф.

***

— Ебаные эти, блять, — Макар недовольно цокает, — сука! Дети бегают по холлу, то и дело задевая Илюху, пытающегося пройти к лестнице. Антон бездумно кладет правую руку на передний карман штанов, нащупывая телефон, и медленно пробирается через младшеклассников вслед за Макаром. — Эти ебливые дети, нахуй. — Антон оглядывается. Если их кто-нибудь услышит… неприятно будет. — Можно встать, постоять там. Че ебланить тут везде. Какой-то пятиклассник, обмотанный мишурой, врезается в Антона. Он испуганно смотрит на Антона и совсем не двигается с места. Хули встал, блять? — Пацан, — Антон отодвигает его от себя за плечи, — приляг поспи. Антон поднимает голову и смотрит на Макара, остановившегося вместе с ним. Они молчат пару секунд, пока Антон не тянет в легкой улыбке уголки губ, — Макара разносит, и они смеются уже вдвоем, поднимаясь по пустой лестнице. Антон устал: он с самого утра сидит в этой ебаной школе. И ладно бы он развлекался, так нет же: сидит, блять, на жестком низком стуле как ебучая креветка, склонившись над допотопным ноутбуком. Жопа еще потеет. Лучше бы дома сидел, хотя ему бы не дали сегодня отдыхать. Дед с мамой носятся со вчерашнего дня, собирая вещи в деревню. Подняли его зачем-то в четыре утра, чтобы спросить у него, мол, а где же, блять, у них дуршлаг. Какой, нахуй, дуршлаг. Ладно, жесткий низкий стул это даже прикольно, наверное. Макар, вон, тоже высокий, ничего, веселый весь день ходит. Ну, у него хотя бы есть силы на смех, видимо, потому что у Антона они закончились еще на первой минуте праздника у началки, когда дети читали стихи. — Вы какое бухло притащили хоть? — Антон поправляет пряжку ремня, которая врезается прямо в живот, говорит тихо. — Бля-я, там такая история была, — Макар идет зигзагом по узкому коридору, хлопая по каждой стене по очереди. — Журавль, дебил сраный… Макар оборачивается, смотрит на Антона позади себя, улыбается ему, качая головой. — Говорит мне, — Макар звучно фыркает, начиная, видимо, пародировать Журавля: — У-у-у, Илюха, давай отвертку намутим, у-у, нормальная тема. Дурак, блять. Антон хмыкает. Предложение реально тупое — намешать водку с соком в школе. Пиздец. Проще сразу встать перед Анастасией Павловной и сказать, что они конченые дебилы. — Вонять будет, — Антон трет ладонью лицо, поднимаясь ей выше, и зачесывает спутанные волосы, — и нам будет… не очень. Рука теперь блестит золотым. Антон разглядывает ее, не понимая, какого вообще хрена у него блестки в волосах. Он останавливается, наклоняя голову, и быстро водит ладонями по прядям. Макар уже отходит от него, оборачиваясь тогда, когда Антон уже вовсю изображает блохастую собаку. — Ты че? Выпрямившись, Антон недовольно подходит к Макару. — Путану заказывал? — Антон прислоняет блестящие руки к щекам Макара, изображая женский хохот. Макар отталкивает его, начиная чесать лицо. — Дебил, блять, — он недовольно пыхтит, пока улыбающийся Антон потирает плечо, подходя ближе, — в глаз попал. — Всосать блестки? — Себе всоси, дурак. Антон подходит к кабинету, разглядывая руки. Пока младшеклассники тухли на своей пати, Антон валялся где попало. Макар обматывал его каким-то дождиком — они имитировали повешение и чуть не посбивали колонки. Но Марта Олеговна вовремя дала им пиздюлей. Странно, когда она без Арсения. Ну, не в смысле, что они должны быть рядом, а просто… Нет его сегодня. Антон так привык смотреть на него в любую удобную секунду, что не видеть его на дискотеках, на которых, думает Антон, он был всегда, казалось чем-то странным. И его совершенно не волнует, что он сам на дискотеке был всего один раз. Закрытая дверь угрожающе скрипит, когда Антон наваливается на нее. Говорит, зевая, глядя на стоящего рядом Макара: — Не дотягиваюсь, братан. — Дверь открывай давай. — Так ключ где? — В пизде. — Макар спокойно смотрит на Антона, явно не собираясь искать ключи. — У меня нет такой. — Антон хлопает себя по карманам. — Ты хорошо посмотри. Антон подцепляет пальцем ключ из заднего кармана, вытягивает будто удивленно лицо, глядя себе за спину. — Макарчик, мы нашли пизду. В кабинете на партах валяются куртки и рюкзаки их одноклассников. Антон звучно зевает, цепляя с одного из столов свои вещи, чтобы переложить на парту Макара. Свет они не включали, и все помещение выглядит мрачно-синим из-за гирлянд на стене. Девочки бегали всю предыдущую неделю, украшая кабинет, чтобы их класс снова был самым красивым. Антон этой ебалой не занимается. По сути же похуй. — Так че взяли в итоге? Антон смотрит на шуршащего в своих вещах Макара. Тот довольно вытягивает из рюкзака двухлитровую бутылку колы и дает ее Антону. В ней, Антон уверен, не только кола. Он ставит бутылку на парту и откручивает крышку. — Что там? — Антон нюхает, почти тычась носом в горлышко. — Не чувствую запах. — Так ты глотни. — Макар улыбается, облокотившись на край стола. Антон приподнимает бутылку, отпивает и смотрит на Макара. — Коньяк? — Ви-и-иски, — довольно тянет Макар. — Сколько? — Четыреста пятьдесят. Антон хмыкает, ставит бутылку на стол, говорит, улыбаясь: — И кто выдул поллитра колы? — Тот же, кто сейчас ссыт в туалете. — Журавль красава. Телефон в кармане жужжит. Антон вытягивает его и тыкает по экрану. Мама спрашивает, будет ли Антон есть крабовый салат. Он поднимает брови, глядя в телефон. Вводит отточенными движениями пароль, который раньше ему и не нужен был особо. Че скрывать? В Вайбер тут же приходит еще одно сообщение: мама поясняет, что забыла купить кукурузу и что если Антон хочет этот салат — утром они заедут в магазин. Журавль заваливается в кабинет и сразу включает свет. — Вы че как мыши тут? — Он разговаривает громко, швыряет на пол рюкзак. Антон быстро печатает маме отрицательный ответ, засовывает телефон в карман и разминает до хруста спину. Поднимает руку, щупая волосы, и снова разглядывает блестящую ладонь. Ага, как будто эта хуета могла испариться. — Посрал? — смеясь, спрашивает Макар. Антон хрюкает, снова берет бутылку и делает несколько глотков. — Иди в жопу. — Журавль забирает колу у Антона. Рука снова трогает карман, в котором лежит телефон. Антон невольно зависает взглядом на окне. Какая-то конкретная лампочка смотрит ему прямо в душу. Он буквально чувствует, как все его лицо расслабляется: губы тянутся вниз, а веки почти не держат глаза открытыми. Почему Арсения нет? Он же должен был быть на дискотеке и всякое такое. Антон видел его только утром, когда они с Макаром заходили к нему в кабинет за сценарием. С другом каким-то отмечает. Антон прикрывает глаза, чувствуя, как начинает давить уголки челюсти, — сейчас зевнет. Он распахивает рот, все так же глядя на гирлянду, которая словно теперь светит хуже из-за включенных Журавлем ламп. Антон, вон, в деревню едет. В комп не поиграет… И интернет там ловит не очень хорошо. Но зато он точно отдохнет от города. Проблема в другом — когда его голова слишком пустая от всей этой городской и учебной хуеты, в нее непременно залезает Арсений. Посидеть, поглазеть, потрогать. Не то чтобы он против, просто… Иногда появляется такое ощущение, будто Антон не просто смотрит на него, пытается поговорить, думает о нем, а… лезет в его жизнь? Мешает ему своим мозгом. — Че там девчонка твоя? — говорит Журавль, прокашлявшись. Простыл, что ли? Антон глядит на то, как он отдает Макару, что-то делающему в телефоне, бутылку, и облокачивается на парту напротив. Хотя похуй. Это голова Антона. Что хочет, то и… думает. А если Арсению что-то не нравится, то так-то Антон его не спрашивал. Да. Макар убирает телефон в карман и машет рукой, говорит тихо: — Да ну ее в баню. Антон кисло улыбается и хлопает Макара по плечу. — Погнали. Хули сидеть тут. — Антон пытается выглядеть бодро, но он сам прекрасно знает, что пиздец как хочет спать и от здорового сна у него разве что здоровый. Здоровый такой хуй, лежащий прямо на его нездоровом сне. А хотелось бы просто здоровый хуй. Он выходит из кабинета последним, а пока закрывает его, Макар с Журавлем вообще уже идут далеко по коридору. Антон оборачивается на дверь за собой. Табличка триста восьмого кабинета смотрит на него как-то уныло. Закидывая ключ в карман, Антон подходит к двери. Хмурится, разглядывая ручку, а через секунду кладет на нее ладонь. Крепко сжимает пальцы и зачем-то дергает ими туда-сюда. Дверь не открывается, в кабинете не горит свет, а Арсений не улыбается и не смотрит на Антона, высунув нос из кучи бумажек. Антон скользит языком по губам, на секунду сильно прижимая кончик к передним зубам. Он вздыхает — отходит от кабинета в сторону лестницы. Нормально тебе? — Антоха, ты идешь там? — спрашивает, смеясь, Журавль. Нет, не нормально. Через узкий коридор Антон проходит один, а по лестнице уже спускается с беснующимися Макаром и Журавлем. Они буквально слетают с нее и идут к актовому залу. И не подождали даже. В холле слышится музыка. Антон улыбается Кате, когда проходит мимо нее и Оксаны, стоящих у стены. Он делает вид, что снимает перед ними невидимую шляпу, и вплывает в актовый зал под их негромкий смех. По стенам скачут цветные лучи, на елке мигают гирлянды: Антон смотрит на разноцветные лампочки и протискивается через людей к сцене. На невысоких ступеньках сидят его одноклассники: он подходит к ним и сразу же видит Иру. Антон хмурится и идет от нее в противоположную сторону, жмет руку Стасу и садится рядом с ним. Ира, блять, весь день ему, нахуй, мозг ебала. Пиздец какой-то, как будто ему куда-то вообще уперлись ее команды. Он оглядывает актовый зал, вытягивая шею. Смотрит из угла в угол по нескольку раз, скользя глазами по одним и тем же силуэтам. Может, Арсений где-то спрятался? Сидит в углу, жует свои конфеты бесконечные. Кто-то тыкает его в бок. Антон поворачивает голову: на него выразительно пялится Дарина. — Так ты пойдешь? — Видимо, она повторяет ему что-то уже не в первый раз. — Куда? — переспрашивает тупо Антон. Стас сбоку прыскает, говорит, смеясь: — Мы хотим сходить на каникулах куда-нибудь. — М-м, нет, у меня не получится, — проговаривает Антон, почти сразу оборачиваясь на шум, и быстро улыбается: Андрей, их одноклассник, уронил стул. — Блин! Жалко… — Дарина гнет недовольно, а может, и грустно, Антон не понял, брови и уводит взгляд на елку, болтая ногами. Ира, которая сидит рядом, что-то фыркает, и Антону хочется заорать на весь актовый зал, чтобы она пошла нахуй и вздыхала в другом, блять, месте. Его аж распирает от злости: кажется, что ей вот надо доебать именно Антона. Что он ей сделал вообще? Другие девочки в классе воспринимаются вообще по-другому. Ни на одну из них он не смотрит после целого учебного дня с плотно сжатыми челюстями, потому что пытается сдержать себя от крика. Возможно, этот крик даже не будет адресован конкретно Ире, хотя, конечно, именно ей он и адресован. Просто хочется орать куда-то от шуршащих в черепной коробке мыслей, которые Антона уже заебали. Но больше, чем мысли, его заебала сегодня Ира. Он смотрит на нее буквально секунду, но почти сразу сводит брови, раздувает от злости ноздри и переводит взгляд на Дарину. На ее кофте болтается нашивка с блестящей божьей коровкой — Антон тут же расслабляется: божьи коровки выглядят прикольно. Дарина вообще довольно приятная, хотя она предлагает странные штуки. Антон все еще помнит, как она предложила дойти до радуги. Пиздец. А почему Арсения нет? Он же был в школе. Антон уже в сотый, блять, раз оглядывает помещение. Он тут, сидит на пыльной ступеньке, а Арсения нет. В восьмом классе Антон нес полную хуйню. Он вообще постоянно несет хуйню. Говорит полный бред рядом с Арсением, а так хочет общаться с ним. На равных. Чтобы они оба говорили и слушали. И… Антон вспоминает, как сморозил полный, блять, бред про Ежишека, и хочет уебаться об какую-нибудь стену. Ему снова становится так стыдно, так… ебано. Как будто он сам просрал эту возможность. Поговорить. Посмотреть. Да хоть просто постоять рядом. Придурок, блин. Макар вылетает откуда-то из-за елки и садится рядом с Антоном. От него пахнет мятной жвачкой и какой-то едой. — А ты? Пойдешь с нами? — проговаривает быстро Дарина, вскидывая в сторону Макара голову, который, как только сел, начал тыкать пальцем костлявую коленку Антона, дергающегося и хихикающего от его действий. — Куда? — Макар глядит в сторону Дарины, продолжая тыкать колено. — Да прекращай, — улыбаясь, Антон убирает от себя руку. — Они гулять там собрались. — А ты? — спрашивает Макар, смотря прямо в глаза Антону. — А я не собрался. — Ну и нахуй. Антон фыркает, пряча лицо в ладонях. Сам он прекрасно знает — Макар уезжает на днях с родителями куда-то на горнолыжный курорт. Шутил еще, что загорнолыжит там какую-нибудь горнолыжную козу. Вот Арсений теперь тоже прекрасно знает, где они с Макаром будут тусоваться все каникулы. — М, понятно. Только Шастун сказал, что не пойдет, и ты тоже такой не хочешь. — Ира строит раздраженное выражение лица и, сощурившись, смотрит прямо на Антона. Макар, который только достал телефон из кармана, глазеет на Иру, наверное, хочет что-то сказать ей, но Антон все же его опережает: — Ир, отъебись. Все мальчики, которые слышали слова Антона, тянут звучное «у-у-у». Ира раскрывает возмущенно рот, натягивает брови куда-то на затылок и, поправив подол платья, поднимается с места. Она смотрит на Антона, возвращая выражение лица в типично недовольное состояние — снова щурится, словно умеет насылать порчу взглядом. А затем просто разворачивается и уходит. Дарина толкает Антона в бок, убегая за Ирой. — Антоха, ты дурак? — хохотнув, спрашивает Макар. Антон поджимает губы, выдыхает шумно и достает телефон. Прокручивает его в руках и смотрит быстро на время, схватившись за круглую кнопку под дисплеем. Макар рядом ест чипсы, которые вообще непонятно откуда взялись. Крошки слоем ложатся на его футболку с крокодилами, которые выглядят так, словно только что потрахались. Антон ее обожает и, наверное, хочет такую же. Но вместо комплимента одежде говорит: — А Журавль где? — Да к Оксанке пристает опять. — Макар машет рукой в крошках, как бы говоря этим жестом, мол, ты и сам мог догадаться. Антон медленно кивает. Смотрит на дверной проем и встает со ступеньки, поднимая над собой руки. Он начинает выгибать спину, но, по ощущениям, скорее натягивает кожу на ребрах. Толстовка задирается, и Макар, следуя собственной логике, трогает низ его живота. — Фу, блять, рука же жирная, — Антон прерывается, чувствует, что не все успел себе там натянуть и растянуть, но все равно улыбается. — Я домой пойду. — Уже? — К разговору подключается Стас. — Угу, заебался тут торчать. Макар улыбается, но все равно выглядит уставшим. Жует чипс и говорит медленно: — Бля, ну ты это, не пропадай. Антон жмет руку сначала Стасу, а потом Макару — жирная же. На выходе, правда, все равно обтирается обо всех вокруг ладонями. У дверей уже не стоят девочки, Журавля тоже нет. Ну и пусть. Сами с собой попрощаются. Ремень продолжает больно врезаться в живот. Антон хочет расслабить его хотя бы немного. Но, оглядевшись, замечает Марту Олеговну, стоящую возле вахтерши. На девочек из восьмого класса, которые обтирают собой лестницу, ему, вообще-то, похуй. Он неторопливо идет по коридору, толком не смотря по сторонам, и думает, что уже завтра ехать в деревню и что его, наверное, мама дома ждет. Хотя… может, и не ждет: она там делами своими занимается, че ей дергаться из-за него. Сам Антон уже подходит к лестнице и поднимается на третий этаж. Чуть не упав, запнувшись об порожек, Антон достает ремень из шлевок джинсов, перестегивая его. Он поднимает взгляд, отойдя от лестницы, и видит перед собой растрепанного Арсения, который на ходу натягивает куртку. На его шее болтается шарф, и, кажется, его рука застряла в рукаве. Антон смотрит на Арсения, вздрогнувшего и поднявшего в удивлении и, может, испуге голову, не мигая. Какого хуя он тут забыл? Вспоминать о том, что Антон весь день только и думал, как бы увидеть его еще раз, не хотелось, как и не хотелось сейчас застывать на месте и лупиться как ебанутый — но иначе… не получается. Не получалось никогда. В голове быстрым флешбеком всплывает его собственная ладонь на дверной ручке. А если бы Арсений был там? Дверь открывается, и что дальше? Он бы сказал ему что-то, позволил себе разинуть рот или просто бы промолчал? Был бы смысл вообще… пытаться заводить разговор?.. — Ой, привет… — Арсений улыбается, как-то странно дергая тонкими губами пару раз, и Антон глядит на них, облизывая собственные. — А ты чего не на дискотеке? Какая, нахуй, дискотека, ты что, блять, не видишь меня. Антон смотрит на его дергающуюся руку, говорит тихо: — Мне домой надо. Быстро кивнув, Арсений снова начинает шуршать курткой. Выглядит он немного глупо: похож на Милку, которая старательно пытается вырваться из дома, пройдя через закрытую дверь. Антон делает мелкий шаг, не останавливая себя, в его сторону, стараясь смотреть ему прямо в глаза, огромные, удивленные. Арсений перестает возиться — его рука, так и не высунутая из куртки, просто висит, пока он сам лишь хлопает ресницами и ничего с этим не делает. Край какой-то ткани странно торчит из рукава — Антон видит его, только когда всматривается. Он подходит еще ближе, постоянно переводя взгляд от глаз до торчащей, видимо, черной шапки. Антон сам не раз попадался в такую ловушку. Он бы мог обойти его сейчас, попрощаться и свалить домой, но почему-то сам стоит на месте, пока рука тянется к чужой куртке. Слышит, как через помехи, собственный голос: — Помочь? — зачем-то спрашивает он, хотя сам уже хватается за шапку и тянет ее из рукава. Смотрит быстро на Арсения, разглядывает его выражение лица с растерянной улыбкой и бегающими по Антону глазами — от его пальцев, зацепившихся за ткань, до языка, сейчас снова скользящего по губам. Это даже не смущает никак — Антону хочется, чтобы Арсений на него смотрел. Когда, кажется, уже можно отойти, дернув рукой, Антон все равно остается на месте. Быстро шаркнув подошвой кед, он удерживает пальцы в двух местах сразу — на мягкой шапке и слегка согнутой ладони Арсения, суховато-теплой, шероховато ощущающейся на самых кончиках. Тот почему-то не выдергивает ее, хотя должен — он ведь не такой ебанутый, как Антон. Хотя хер знает — Антон уже ничего не понимает. Слышит: — Она… случайно застряла. Арсений смотрит на него, дергает уголком губ, будто выдавая намек на улыбку, но никак не двигается — зависает, что удивительно, и снова хлопает длинными ресницами. Впервые Антон рассматривает его лицо так пристально, впервые оно так близко к нему: с мелкими морщинками, трещинками на губах, легким румянцем на щеках — что это с ним? — и потемневшим от мрака цветом радужки. Он стоит так близко, что может видеть линзы в глазах. Арсений почему-то все еще держит его: Антон, облизнув губы, сталкивается с ним взглядом, видит, что тот уже почти что-то ему говорит, но останавливает себя — прикрывает немного распахнутый рот, — и думает, что надо бы все-таки сделать шаг назад ради ебаного приличия, которого сейчас так не хватает, но не получается. Пальцы продолжают цеплять и шапку, и ладонь Арсения одновременно. Будто Антон чего-то ждет — то ли того, что его сейчас пошлют нахуй, то ли хотя бы какой-то, сука, реакции. Так и хочется попросить: ну давай, сделай хотя бы что-то, я пиздец как не понимаю, что происходит. Арсений только быстро моргает, опускает взгляд на их практически сцепленные руки. Это едва ли можно так назвать, блять, но пусть. Когда мысль отойти и не вести себя как упырь начинает сиреной орать в голове, большой палец Арсения вдруг касается руки Антона, снова влажной, потной, совсем разгоряченной. И… ладно, он бы серьезно подумал, что это случайно, но палец, коснувшись кожи, слабо надавливает и ведет выше, по ногтям, поглаживая. Пиздец. Антон, отцепившись от его ладони, дергается назад, боится, что сейчас, сука, упадет и свалится здесь кучей костей, но на деле только выдыхает и, сделав еще один шаг дальше, почти оказывается около дверного проема, ведущего на лестницу. Прижав зачем-то шапку к груди, Арсений улыбается, бегает взглядом по лицу Антона. Дергает резко рукой, пытаясь удержать ей сползающий с плеча рюкзак. Эта резкость окончательно возвращает Антона в реальность. Он прячет ладонь в карман штанов и отступает куда-то к стене, давая Арсению возможность уйти. Тот держит в одной руке шапку и лямку рюкзака, а другой поправляет растрепанные волосы, посматривая на лестницу и постоянно бегая глазами туда-сюда — по дверному проему, по светящимся гирляндам, по Антону, уже отошедшему в сторону, но никак не пытавшемуся уйти в кабинет, куда он, ага, блять, и собирался. Он же… реально шел, собирался идти домой, потому что заебался так, как не заебывался даже в те дни, когда у них две математики и ебучая физкультура седьмым уроком на улице. Сначала они с Макаром пытались нормально настроить колонки, проверяли звук, несколько раз прогоняли всю музыку на репетициях, затем Антон, уже находясь на последней тонкой ниточке терпения, еле сдерживался, чтобы не послать Иру нахуй еще в обед. У нее опять, наверное, какое-то обострение началось, только Антон больше молчать не будет: ему хватило ее доебистой прилипучести еще в прошлые годы учебы. Другие девочки, хорошо общающиеся с Ирой — Катя, Дарина, Оксана, — срать хотели на то, что Антон делает: они никогда не лезли, никогда не пытались принизить его, никогда… блять, Антон от них ни разу косого взгляда не словил, а эта… Она снова вызывает в Антоне злость. Он, мотнув головой, снова смотрит на Арсения, уже, наверное, находящегося не здесь, а потерявшегося в глубинах своего мозгоправского разума. Тот поправляет на шее шарф, комкает в пальцах шапку и одергивает куртку. В его голове Арсений уже давно валялся где-то на кровати у себя в комнате и наверняка занимался какой-то хуетой, которую Антон даже может назвать, ну, типично-арсеньевской, он же постоянно этим всем занимается. Он мог делать все что угодно, но никак не сидеть в кабинете до вечера, а теперь стоять перед Антоном и глядеть на него в ответ. Засунув руку в карман, Антон нащупывает ключ и крутит его между пальцев. Дверь в их классный кабинет — буквально за спиной Арсения, стоит только завернуть, но ноги словно гвоздями приковываются к полу, и не получается сдвинуться. Арсений открывает рот, снова трогает кончиком языка уголок губ и говорит тихим голосом: — Спасибо… Антон следит внимательно за тем, как шевелятся его губы, сглатывает слюну и легонько кивает. Если Арсений сейчас не съебется, он… он… он его точно засосет. Стоит тут… такой пиздатый, красивый. Антон улавливает его сладковатый запах и мысленно просит: уйди, пожалуйста… просто свали домой, Арсений. Антон… совсем охуел. Он охуел так, что его давно пора куда-нибудь в изолятор засунуть, лишь бы не высовывался и не игрался с жизнью. Почему он сразу не ушел, почему Арсений, уже даже не шевелясь никак, смотрит на него, почему он не посылает его нахуй, не говорит хотя бы что-то. Если бы только Антон мог понять его эмоции, сейчас, будто перемешанные краски, касающиеся его лица — щек, бровей, глаз, губ, даже забавного кончика носа… было бы гораздо легче. Не так, как сейчас, когда Антон не понимает ничего. Не так, как на физике — там хотя бы объяснение можно в разных формах найти, а тут… нихуя. Только собственные жалкие попытки да Арсений, кажущийся таким простым, но одновременно таким, сука, сложным. Арсений наконец дергается в сторону лестницы. Бубнит что-то себе под нос, поправляет зачем-то одежду и продолжает посматривать на Антона. В один момент, уже почти уйдя из видимости, он вдруг останавливается, глазеет на Антона, тут же натыкаясь на его взгляд. Улыбаясь широко, немного… придурковато, он взбудораженно говорит: — С наступающим! И уносится вниз по лестнице. Антон слышит его быстрый топот, лупится в стену и забывает, что он собирался сделать. Он стоит как дурак в пустом темном коридоре еще… еще сколько-то. Он вообще не знает. Будто время из-за холода за окном замораживается или растягивается. В каком-то тумане он хватает вещи из кабинета и улетает на первый этаж. Мямлит что-то тете Зое с вахты, когда отдает ей ключ от их кабинета, параллельно натягивая на себя куртку. Пишет Макару, где он оставил ключ, сразу убирая телефон в карман. И только, блять, на улице, пока смотрит на жопу идущей перед ним собаки, понимает, что, нахуй, вообще случилось. Он, сука, только что трогал Арсения, а тот даже его не оттолкнул. Настоящее новогоднее, блять, чудо.