Дать задний ход

Летом помещаться в машину определенно легче. Никакой сраный пуховик не пытается залезть вперед тебя в машину, снег игриво не щекочет тебе жопу, и вообще, блять, Антону холодно! Хотя, конечно, ему почти заебись: они уже час едут в деревню, и он даже снял куртку, свернувшись калачиком на заднем сидении. Антон уверен, что насквозь провонял этим ужасным машинным запахом, из-за которого его укачивает. Он поджимает замерзшие пальцы ног в ботинках, переворачиваясь на другую сторону, и быстро смотрит на маму, которая что-то говорит деду. Что именно — Антон не слышит из-за наушников, которые мама называет бананами, и вырывает у него из ушей, когда злится, что он не обращает на нее внимания. Сверху всплывает сообщение от Макара, и Антон смахивает его в сторону, потому что у него есть дела поважнее. Он случайно наткнулся на Инстаграм Арсения: оказалось, что Ира и Дарина уже подписаны на него. И он на них — тоже! Возмутительно, блять. Пиздец, почему он так хорошо выглядит? Ну типа… красивый. Очень. Антон пролистывает фотографии одну за другой, останавливаясь на каждой на хуеву тучу времени, не забывая при этом их скринить. На всякий случай: мало ли тот закроет профиль или удалит что-то, а терять ничего не хочется. И снимков еще много: он зарегистрирован, как выяснил Антон, долистав до самого низа, еще с года четырнадцатого, — это антоновский шестой класс вроде, охуеть. Он уже думает нажать на «подписаться», поставить лайк, как-то… заявить о себе, как будто Арсению это, блять, надо, но в конечном счете все получается как всегда — Антон смотрит в экран, разглядывает фотографии и все, что есть в профиле, а затем делает все заново. По кругу, сука, ага. Не отпускает почему-то — все горит, орет, требует того, чтобы перед глазами был не салон машины и громко говорящий на водительском сидении дед, а Арсений — в зимней одежде, в джинсах, в футболках, в шортах, что вообще отдельный пиздец. Антон еле-еле смог дернуть пальцем по экрану дальше, чтобы перейти к другой фотографии, потому что, блять, эти колени… Вживую он их никогда не видел и не увидит, а тут хотя бы можно позалипать и сделать вид, что он не ебанулся окончательно. Мама вдруг поворачивается к нему, смотрит так хмуро, что еще чуть-чуть — и ее изогнутые брови будут напоминать графики по тупой физике. Антон вытаскивает наушники, вопросительно смотрит — мол, что? — а затем до него доносится: — Ты нахера в телефоне сидишь? — Антон щелкает верхнюю кнопку на дисплее и поджимает губы. — Сейчас тебя укачает, а останавливаться мы не будем. Да, верю. Дед глядит на Антона через зеркало заднего вида, и Антон чувствует, что он сейчас что-то скажет: у него дергается подбородок и вскидывается от руля рука. Мама в этот момент тянется к себе в ноги, роется в пакетах и достает оттуда яблоко и бутылку воды, чтобы через мгновение положить все рядом с Антоном и покачать головой. Волнуется — видно по хмурым бровям и постоянным взглядам. Хочется снова залезть к Арсению в профиль — или просто к нему залезть, только это… ладно, все, хватит, — но Антон, зная, что ему дадут пизды, приподнимается. Чувствуя, как от движений кружится голова, он откручивает от бутылки крышку и плещет себе в рот воды. Дед в этот момент убавляет орущую через магнитолу «Белую ночь» и говорит на всю тарахтящую машину: — Антончик, я придумал, чем мы будем заниматься, когда приедем. — Дед улыбается, и Антон мысленно скрещивает пальцы — в реальности не получается, потому что еще движение — и Антона вырвет прямо здесь. — Будем учить тебя жизни, чтобы ты мудрости набрался. Разберем сарай, сходим — куда гонишь, товарищ! — в лес, херню твою в комнате починим. Ты починишь — я прослежу. Антон прикрывает глаза и выдыхает — не столько от слов деда, потому что он знает, что тот забудет о том, что сказал, уже через пару часов, когда увидится с Семенычем, тоже находящимся в деревне, сколько от тошноты, крутящейся в горле. Телефон с выключенным экраном лежит рядом — Антон разглядывает поблескивающее отражение потолка машины, думая о том, что прямо сейчас Арсений может зайти и закрыть аккаунт… мало ли Антон вообще случайно лайк куда-то поставил. Эта мысль так въедается Антону в голову, что он, насрав на собственное состояние, снова лезет в телефон и просматривает все заново, проверяя, нет ли где-то следов, оповещающих Арсения о том, что он здесь был. Даже историю глянуть не получается — сразу будет понятно, что Антон роется здесь, как крыса какая-то. — Пап, да не трогай ты его, — говорит мама, качая головой. На ней — теплый свитер и лисья жилетка, от которой весь салон всегда в шерсти. Но у нее прикольный капюшон: маме идет. — Потом разберемся на месте. — Она оборачивается, и Антон так быстро дергает рукой, что телефон все-таки падает на пол. — Да, давай, еще телефон разбей! У нас же денег дохера: новый телефон тебе покупать. Ходишь потом… ноешь постоянно, что он вырубается у тебя. — Я случайно, — негромко говорит Антон, слепо шарясь рукой внизу. Нащупывает край телефона, зацепляется за круглую кнопку посередине и тянет его к себе. Ладно, прости, Арсений, нам не по пути. Тошнота усиливается: Антон скрючивается, зажмуривается, слышит, как глухо что-то стукается под сидение — яблоко наверняка. — Нам остановиться? — спрашивает его мама, снова поворачиваясь. — Нет. Антон улавливает какое-то шуршание: мама протягивает ему пакет. — Тогда блюй сюда, если что. Кивнув, он мнет во влажных пальцах пакет и пытается отвлечься от головокружения. Мысли, как назло, все об одном — либо Арсений, который уже заебал каждую секунду в его голове сидеть, либо тошнота, мешающая, подобно дыму, когда пытаешься, блять, просто дышать. Недавно их дикий сосед Белый начал жечь что-то посреди ночи, и Антон, не закрывший окна, чуть не задохнулся от горькой дымки, проскользнувшей через щели. Дед потом с ним пиздился — крик стоял такой, что Радик будто стал гавкать громче, чем обычно. — Антончик. Блять. — Да, дед? — тихим голосом произносит Антон, нащупывая сзади куртку и накидывая ее сверху: снова стало прохладно. — Какие оценки за год? — Только… четверть закончилась же. Мама быстро смотрит на него и снова медленно качает головой: видимо, у Антона позеленело, как у Шрека, лицо и он совсем плохо выглядит. Когда они уже приедут… — Какие оценки? — допытывается дед и хватает из рук мамы красное яблоко, которое она протянула ему. Хрумкает и говорит дальше: — Я в свое время был ударником… — Э… у меня нормально все. Тройка по физике только. — В восьмом — и тройбан! Ну даешь! — Распиздяй потому что, — добавляет мама. Вздохнув, Антон поднимает взгляд и смотрит в окно — на светлый снег, среди деревьев выделяющийся как включенная лампа во мраке, на небо. Он вспоминает еще пару часов назад виднеющиеся вдалеке обрывки цивилизации: яркие вывески, фонари и свет в окнах домов. Где-то там Антона ждут компьютер, Дискорд с пацанами, коты с собакой, сейчас находящиеся под присмотром маминой подруги. Они едут уже второй или, может, третий час — осталось совсем чуть-чуть, но Антону кажется, что он, блять, сдохнет раньше. Еще и интернет не ловит: Антон снова попытался залезть в Инстаграм. Мама, которая до этого копалась в сумках, стукает Антона ногтем по коленке. Он скользит языком по пересохшим губам, потому что дышит ртом, так будто укачивает меньше, и смотрит на маму. У нее в руках — упаковка Дирола, и она явно ждет, что Антон перестанет пялить на нее скрывающимися за веками, которые кажутся невыносимо тяжелыми, глазами. — Я тебе говорила, блять, чтобы ты не залупался в телефон. Ее голос звучит строго, немного… грустно, и она дергает рукой, привлекая внимание к жвачке. Антон протягивает ладонь и, как только мама выдавливает на нее подушечку, сразу закидывает ее себе в рот. Вкус мяты настолько сильный, что у него даже заложенные ноздри начинают дышать. Проходит, вероятно, целый урок краеведения у Ксении Олеговны — вечность, ага, — когда машина глохнет, музыка выключается, а дед дергает ручку передней двери, выскакивая и крича: — Семеныч, сколько лет, сколько зим! Виделись они вчера в гараже деда, когда решали, у кого в январе будут бодяжить самогон. Мама качает головой, наверное, уже в сотый раз за вечер, поворачивается к Антону и говорит: — Выползай, страдалец ты мой. За соседским забором, когда Антон пытается слизнем скатиться из машины, громко гавкает собака, и ее лай режет по ушам. Дед вытаскивает вещи, мама вообще уже давно зашла в дом. Господи, блять, как же хуево. Наушники падают в снег, и Антон еле наклоняется, чтобы их поднять. Его куртка скатывается с плеч, потому что он так ее и не надел, а сквозь темный свитер крупной вязки кожу морозит сильный ветер. Рюкзак почти выпадает из рук, когда он выпрямляется. Антон заваливается в дом как мешок с говном, в беспамятстве снимает ботинки, почти падая, когда наклоняется к ним, и бросает на какую-то коробку куртку. Мама уже ходит по кухне с тряпкой, наверное пыль вытирает, Антон видит ее, когда проходит мимо. Маме хочется что-то сказать, но силы остаются только на бурду, которую смогло выдавить из себя его умирающее сознание, поэтому он говорит: — Мне плохо, я к себе, а то умру сейчас. Он вываливает это почти скороговоркой, быстро уходя в комнату, перед этим бросив потерявшую вкус жвачку в мусорное ведро, вытащенное мамой из-под раковины. В доме холодно, отопление тут включено всю зиму, но оно такое милипиздрическое, что проще сдохнуть. Антон решил подойти к этому делу максимально ответственно и умирать начал уже сейчас, чтобы не затягивать. Дверь в его комнату открывается с ужасным скрипучим звуком — она висит тут уже вечность, и вообще, если Антону не изменяет память — он на ней тоже висел. Родители потом ругались, но, пока он качался, было определенно прикольно. Рюкзак летит в сторону стола, стоящего параллельно кровати, застеленной еще осенью пыльным пледом, — Антон уверен, оно воняет, но все равно валится на него, даже не расправляя. А смысл? Под старым вонючим покрывалом будет голый вонючий матрас с подушкой, перья которой разлетаются в разные стороны и тыкаются острыми концами в лицо, стоит только на нее лечь. Возможно, Антону нужно было остаться с мамой и как-то ей помочь, потому что она и так дома возилась с вещами и едой, но не получается: кружится голова, тошнота стоит в горле, и сил хватает только на то, чтобы дернуть на себя уголок покрывала, на котором он так и лежит. Яркий экран телефона, уже вытащенного из кармана, загорается перед глазами, и Антон морщится, хмурясь и пытаясь увидеть хотя бы что-то, кроме расплывающихся кругов. Ткнув пальцем в кнопку сверху, он кладет его рядом с собой и закрывает глаза. Знал же, что укачает, даже мама не один раз про это сказала, — но все равно допытывался до постепенно исчезающей в дебрях связи и до фоток Арсения, кишащих в галерее, как жужжащие летом на кухне мухи, которых любят ловить Персик с Чупой напару. Миша в этот момент сидит на окне и осуждающе смотрит на их ребячество — знает, что, если будет надо, тут ни одного насекомого не будет. В грудь закрадывается желание потискать их всех, погладить — даже неприятного Мишу, — но Антон вспоминает, что не увидит их еще недели две, и только грустно вздыхает, утыкаясь носом в воняющую подушку. Не зря хотел свою ортопедическую сюда притащить — неудобно, сука. Почти засыпая, Антон вспоминает, что Макар сейчас уехал на горнолыжку и тоже приедет только к числу четырнадцатому. Может, у них даже получится встретиться на выходных и потусить: Макар звал к себе… Димка в деревне будет только через пару дней — празднуют они в городе почему-то, хотя были тут на днях, поэтому привычных гуляний по снежным дорогам за несколько часов до нового года, видимо, не будет. Журавль, кажется, сидит дома — к нему приехали родственники, и он практически каждую секунду строчит в беседу гневные и возмущенные сообщения: телефон аж разрывается и орет. В голову — Антон уже, блять, даже не пытается отнекиваться: бессмысленно — закрадывается мысль об Арсении: Антон, пусть и находящийся на грани смерти, даже не знает, чем тот занимается, где он, с кем он, один ли сейчас или уже… у друга своего, кажется. Почему Антон не может, блять, просто знать об этом?.. И нахуя он должен об этом знать? Он хочет, чтобы его вырубило. И чтобы дед перестал звать его откуда-то из соседней комнаты — Антон надеется, что мама его отвлечет и тот не станет лезть, потому что он уже забыл о том, что Антон в машине сдох и еле оклемался, чтобы доползти сюда. И еще Антона штырит от мысли, что, пока он тут, он не увидит Арсения вживую никак — почему-то эта мысль летом воспринималась совсем иначе. Вернее, сука, она им вообще никак не воспринималась: ему, ну, было похуй на него?.. Во всех смыслах. Похуй, где тот, с кем тот, как тот, что он вообще за человек — прикольный тип, да, смешной иногда, но ведь и физрук их тоже угарный, тогда о чем речь, блять?.. Антону не было сильно интересно, почему тот иногда слоняется по коридорам грустный и потерянный вместо того, чтобы бегать по ним и чуть ли не сходить с ума от безумных идей, почему он иногда улетает из мира и сидит, уткнувшись в свой блокнот, который охуеть как хочется просмотреть, почему он… такой охуенный и почему Антона это волнует. Нет, блять, он не тупой. Он знает, почему его это волнует. Почему его стало это волновать. И эта мысль не раз проезжалась по черепной коробке, не раз Антон обдумывал ее, сопоставлял и пытался понять, правда ли это или он просто ебанулся, как казалось еще… в сентябре, наверное, хуй знает. Если бы Антона не вырубило и он не проснулся бы на следующее утро только в десять часов, когда мама уже вовсю кашеварила на кухне, а дед гонялся по дому, откопав где-то старые гирлянды и пытаясь их прицепить к любой свободной поверхности, он бы, блять, дошел, наверное, до какой-то новой дикой цепочки мыслей — как каждый раз происходит. Остановиться никогда не получается. Вовремя — точно. Но все вылетает из головы, и он просто выплывает из комнаты, сонно моргая. Голова уже не кружится, но легкая тошнота все еще теснит глотку. Антон подходит к маме, смотрит, как она нарезает колбасу для салата, и наливает себе из крана холодной воды. По телевизору показывают какой-то советский фильм, к деду уже пришел Семеныч, поэтому тот забил на украшение дома и снова обсуждал с ним самогон, а за окном лает соседская собака — обычно все эти звуки действовали бы на нервы, раздражали, но сейчас так… похуй, как будто в ушах тишина. Антон просто стоит около мамы и глядит на нее. Он уже тянется, чтобы помочь ей, хватает нож, как мама машет рукой и отодвигает его. Говорит: — Достань в погребе огурцы, — мама быстро смотрит на него, — а то деда не упросишь. Она, наклонившись, начинает разглядывать въевшиеся в столешницу пятна, а Антон, угукнув, замечает, что мама надела бабушкину вязаную кофту, которую она носит каждый раз, когда приезжает сюда, и которая обычно лежит на верхней полке в шкафу. В горле застывает не камень — булыжник, и Антон пытается сглотнуть, но во рту сохнет, и он только хмурится. Оборачивается, чтобы услышать орущего в соседней комнате — небольшом зале — деда и уловить маты Семеныча. — На днях крестная с Максимом приедут. — О-о… Прикольно. — Антон слабо улыбается, дергает с вешалки дедовскую фуфайку, накидывает ее и, снова сведя брови к переносице, не может перестать испытывать давление в груди — будто на него плюхнулся Миша и впился в него когтями. — Почему не сегодня? В последний раз он видел Максима на его дне рождения: кажется, ему исполнился двадцать один год. Он даже предлагал Антону выпить — всунул в руки бутылку пива и дернул бровями, так и намекая, мол, давай. На Антона тогда предупреждающе посмотрела мама, и ему пришлось отказаться, хотя попробовать хотелось: Антон в паре глотков ничего плохого не видел. Что в тот день — конец октября, если Антона не обманывает память, — поразило больше всего, так это то, что кроме родственников толком никого не было: один друг Максима и его девушка, с которыми тот в основном время и проводил. Сам Антон ныкался как мышь то в одном углу, то во втором, иногда выбираясь на кухню и хватая что-то со стола. В перерывах между важными делами — жрачкой и залипанием в стену — он писал пацанам и следил, как Арсений то заходит в сеть, то выходит из нее, что было ему… сука, несвойственно. Арсений вообще редко в онлайне появляется. Один раз во время осенних каникул Антон снова залипал на его фотографии в профиле, а потом понял, что тот не был в сети уже два дня. Это насторожило, потому что… ладно, Антон тогда выпалил вслух «какого хуя», а затем вытянул шею, глядя в дверной проем, ведущий на кухню, чтобы убедиться, что мама его не слышала и не дала бы ему пизды за маты — не то чтобы она прямо ругается на него за это, но ей это не нравится. Если бы Антон мог, он бы писал Арсению и спрашивал, все ли с ним нормально и окей ли он вообще. Потому что иногда возникает ощущение, что нет. Как в двадцатых числах декабря, за несколько дней до ебано-сумасшедшей дискотеки, где Антон охуел в край, и даже думать об этом не хочется. В тот день Арсений стоял около библиотеки, когда Антон с Макаром шли в сторону медпункта — Макару стало плохо, и он хотел отпроситься домой. Пока Макар шуровал вперед к нужной двери, Антон обернулся ровно три раза и только один раз Арсений словил его взгляд, какой-то пиздецки печальный и расстроенный, будто у него… Антон не знает, что. Может, что случилось или конфеты закончились… Хорошо, что он вслух такого не сказал. Придурка кусок. — Да хер его знает, может, не захотели в ебеня в новый год тащиться. — Обычно приезжали, — говорит Антон и топчется около входной двери. — С ними бы веселее было. — Соскучился? — произносит мама, поворачиваясь боком к нему. В руках она держит нож и улыбается. Антон дергает уголком губ, пожимает плечами и тянет вниз ручку, тут же ступая огромными галошами в глубокие сугробы. Щиколотки морозит снег, и Антон трясет ногой, щурясь от летящих в лицо снежинок: ему нужно добраться до погреба и не умереть, а потом принести еще обратно банку с огурцами. Удивительно, что мама ему целый список не написала, как обычно бывало с дедом — хотя тот все равно что-то да забывал и притаскивал потом. Вместо помидоров он однажды откуда-то достал засохшие перцы и предложил их съесть. В погребе пиздец как холодно. Антон, укутавшись в фуфайку, чувствует, как стучат друг об друга зубы и как безостановочно трясутся плечи. Он хватает огурцы за крышку подрагивающими пальцами и замечает небольшие баночки с яблочным пюре, которое мама делала в прошлом году. Это вызывает мягкое ощущение ностальгии по тому январю, когда Антон то и дело постоянно валялся в зале и ел его так, словно у них безграничные запасы. Он даже не может вспомнить, дергало ли его что-то тогда… по какой-то хуйне. Экзамены, какие-то траблы в школе, Арсений — все это вообще будто… не трогало его, не существовало. Антон не ходил к репетитору и не умирал на уроках, когда им пиздели что-то про приближающееся «важное время» в мае, Антон не загонялся и не крутил по несколько раз в секунду мысли об Арсении, который его то ли заебал из-за того, что появляется в голове постоянно, то ли, наоборот, вызывал что-то невероятно-огромное, что-то, что заставляло его каждый ебаный раз о нем вспоминать. Антон знает, что. Но облекать это в слова и придавать этому форму не хочет. Потому что знает: если сделает это — у него вообще не будет никаких оправданий перед собой за всякие ебанутые вещи. Типа… дрочки, сталкерства, постоянного дергающейся головы в его сторону, стоит ему хотя бы, блять, на секунду мелькнуть где-то рядом. Антон считает себя ебанутым. Это уже даже не шутка, как, может, было когда-то. Он реально ебанутый. Так нельзя. Когда он дает маме банку с огурцами, та говорит ему спасибо и лезет за открывашкой. Цепляет краешек железной крышки, и та с дребезжащим звуком отлетает практически в сторону раковины. Антон переводит пустой взгляд на экран старого пузатого телевизора. Там все еще крутят какой-то советский фильм — «Москва слезам не верит», кажется. Антон не знает, действительно ли мама его смотрит или он просто жужжит на фоне, но это добавляет какой-то праздничной атмосферы — уже практически через двенадцать часов наступит новый год. Пиздец, конечно, время летит: Антону кажется, что он буквально только вчера шатался по заснеженной деревне с Димкой и иногда — с Максимом, а сейчас он тут один. С мамой и дедом, да. Но как-то… от этого не легче, хотя очень хотелось бы. Уже открыв банку с яблочным пюре и словив улыбку мамы, Антон хватает телефон, который притащил еще полчаса назад из комнаты, когда проснулся, и смотрит на висящие уведомления. Несколько десятков голосовых от Макара и оповещение — Ира начала вести эфир ровно семь минут назад. На секунду появляется желание нажать, но Антон смахивает влево, заходит в Инстаграм, чтобы глянуть, не глюки ли были у него вчера, когда он нашел профиль Арсения там. Реально, блять. Не глюки. Еще, сука, историю какую-то выложил. Антон уже тянется, чтобы нажать на иконку аккаунта, как отдергивает палец: ну нахуй такие эксперименты. Он и так… все еще морально не отошел от того безумного вечера с дискотекой, так еще и сейчас так палиться не хватало. Арсений, увидь его профиль среди тех, кто просмотрел историю, наверняка сразу его заблокирует, Антон же охуевший. Пролистав какие-то фотографии, он вновь останавливается на снимке, выложенном еще летом. Смотрит на голые коленки, которые разглядывал вчера в машине во время приближающейся смерти — блевотины, — а затем видит всплывшее сверху оповещение о новом голосовом от Макара. Пиздец. Это сразу отрезвляет, и Антон закрывает к хуям Инстаграм. — Я заебался тут сидеть! — слышит он, убавив звук и приложив телефон динамиком к уху. — Можно, блять, по-братски простого человеческого, — на фоне слышится новогодняя музыка, типа «Джингл-Беллз», и громкие шаркающие шаги, — посидеть дома за компом и нихуя… нигде не мотаться? Антон невольно улыбается, косится на маму, прошедшую мимо и вдруг притащившую из зала, где сидит дед, огромную мишуру сиреневого цвета. Она накидывает ее на шею Антона, говорит, что он сидит тут как расстроенное говно, и отходит к столешнице. Макар отправляет еще одно голосовое, где говорит, что горнолыжка — не для него, и что ему пиздецки хочется домой, и что лучше он будет жрать оливье, а не какие-то навороченные «хуеты». Антону, несмотря на вырывающийся из него хрипами смех, потому что Макар очень забавный, когда возмущается и ругается, горбит плечи и испытывает что-то, напоминающее грусть. Накручивает на палец кончик мишуры и тянет его вниз. Грустно, пиздец, оттого, что они с Макаром не могут пошататься тут вдвоем. Димки и Журавля тоже не хватает — в последний раз Антон видел Димку еще на уроках неделю назад: в день дискотеки его не было, а после они нигде не встречались. Макар говорит: — Лучше бы я, ебать, новый год с вами провел. Антон, ожидаемо вспомнив про Арсения и спросив себя, а весело ли будет тому вечером, как он проведет праздник, пойдет ли к этому другу, только вздыхает, подносит ко рту телефон и, начиная записывать голосовое, негромко произносит: — Я тоже. Тоже домой хочу ужасно. Мама, Антон замечает боковым зрением, смотрит на него секунду, но ничего не говорит.

***

У Арсения снова дергается глаз, и ему… некомфортно. Он, как и ожидал, видит здесь как минимум десять незнакомых людей — и все они общаются, смеются, пока он сидит на краю дивана и, мягко улыбаясь, разглядывает их лица, надеясь, что его не словят на этом, и краем уха слушая знакомую песню Салтыкова. В руках — фужер с так и недопитым шампанским. Коленка подрагивает, и Арсений постоянно касается ее кончиками пальцев, стараясь удерживать на месте. Сережа мотается от одного к другому — то там поговорит, то здесь, и Арсений улыбается, потому что знает, как тому важно, чтобы всем было хорошо: многие друг друга не знают, поэтому, наверное, и делятся на группы, только Арсений, блин, где-то сбоку пристроился и ни к кому не идет. Не хочется как-то лезть — все такие веселые, радостные. Ему тоже не грустно! Просто, наверное, нужно какое-то время посидеть здесь вот так — он уже успел натанцеваться, чуть не упасть и не сломать себе ноги. Сережа, Арсений, блин, уверен, постоянно поглядывает на него, словно проверяя, живой он или все-таки покалечился где-то. Тот снова заходит через дверной проем в зал, щелкает на пульте каналы, кричит практически: — Полчаса! Арсений выдыхает, тянет ко рту фужер, отпивает и прикусывает верхнюю губу. В последний раз он пил на дне рождения Сережи, еще в ноябре, — прошло два месяца, и даже ни разу не хотелось: настолько ему важна компания. С Мариной все еще не выходит — она тем более сейчас в отношениях с парнем, который очень любит тыкву, — а с Серегой не получается увидеться: тот разбирается с бизнесом и старается уделить внимание всему, что его окружает, — дому, девушке, скоро открывающемуся магазину. Друзья тоже важны ему: Арсений знает, это он сам… порой не хочет предлагать встретиться, боясь, что помешает или навяжется. И, блин, рациональная часть мозга в который раз повторяет ему, что это неправда, но другая часть, более волнующаяся и вечно что-то анализирующая, давит так, что Арсений ей поддается. На глаза попадается Чехов, и Арсений сразу же отводит взгляд в сторону. Картинками в голове возникает вечер, когда тот прикапывался к нему со знакомствами и пытался свести с кем-то, почему-то считая, что… имеет право лезть, елки-палки. Телефон жужжит. Арсений поворачивает его к себе экраном вверх, смотрит на оповещение — мама, — и улыбается. Арсюш, ты все-таки пошел к Сереже? Становится тепло, и Арсений слегка поджимает губы, сдерживая улыбку. Не хочется думать о том, что еще пару дней назад Арсений хмуро сидел на кухне и пытался понять, как ему объяснить родителям, что он не хочет жениться сейчас, что у него многое не получается, что он весь… кажется, потерялся в чем-то. Поэтому он только зацепляется за это мягкое обращение, нажимает на экран, чтобы ответить, а затем слышит громкий треск дверного звонка — тот раздается настолько внезапно и неожиданно, что Арсений чуть не роняет из рук фужер, еле-еле цепляясь за его ножку. Сережа тут же вскакивает с места — он сидел на диване недалеко от Арсения, — а после скрывается в коридоре. Арсений как раз отправляет маме сообщение, когда слышатся глухие голоса и кто-то выбегает за Сережей, чтобы глянуть, кто пришел. Арсений, схватив телефон, тоже поднимается, улыбается кому-то, кого он, блин, не знает, ставит шампанское на столик и выплывает из зала. Сначала он видит только затылок Сережи — тот смотрит вниз, разговаривая с кем-то, кто сидит у двери на корточках. Потом взгляд касается Игоря, тоже стоявшего здесь и уже обернувшегося на Арсения, и в последний момент останавливается на чужой темной макушке. Арсений сглатывает. Когда Чехов отходит, чтобы хлопнуть Арсения по плечу и уйти на кухню, перед глазами застывает Лева. — Арс! — Серега оборачивается и дергает его к себе за локоть. Ноги передвигаются настолько медленно, что не получается даже сообразить, отчего так сильно заколотилось сердце в груди. — Ты, бля, только глянь, кто здесь. Лева стягивает синюю шапку, трясет головой и тянется к замку на куртке — он выглядит менее потрясенным, чем Арсений, так как наверняка догадывался, что встретит его здесь. На его губах — улыбка, мягкая и добрая. Арсений бы хотел сказать, что она ему знакома, что он сам помнит, каково это было — чувствовать ее на себе, но врать не хочется. Блин, хотя бы потому, что у него дрожат руки и живот, но явно не оттого, что дело в чем-то, что в нем внезапно пробудилось. Скорее… от волнения и тревоги, что все… неожиданно обернулось так. — Привет, Арсений, — говорит Лева. Его голос хриплый из-за мороза. Сам он стоит с прямой спиной и смотрит на Арсения не отрываясь. Хочется сразу потянуться к челке и слегка ее поправить — она, блин, снова лезет в глаза. — Серег, налей мне чего-нибудь, а то пиздец замерз. — Без б. Сережа проходит мимо, а Арсений так и желает крепко схватить его за плечо, пойти за ним и не оставаться тут наедине с Левой, потому что ему… не по себе. Будто он снова оказывается там, где ему не хочется находиться, не в том месте, где он должен быть сейчас. — Как твои дела? — доносится до Арсения вопрос, совершенно обычный и ничем не подкрепленный. Только почему у Арсения все еще трясутся руки и желание уйти только усиливается?.. — Хорошо… все хорошо у меня. Арсений сгибает и разгибает пальцы на правой руке. Ему чудится, что Лева увидел, как он это делает, и даже потянулся к нему ладонью — из-за этого Арсений на всякий случай прячет свою за спину и цепляется за задний кармашек черных джинсов. Лева в этот момент кивает, отступает — словно не заметил, как оказался так близко, — а затем смотрит Арсению в глаза. Чего он этим взглядом добивается, что он думает, что будет, когда пройдет еще секунда, ждет ли он каких-то слов от Арсения — все это безумным штормом крутится в голове и то и дело ударяет в лоб пульсацией. Места для куртки на крючках у входной двери нет, и Лева стоит с вещами в руках, глядя, улыбаясь, на Арсения. Тот факт, что он мешает ему пройти, стоя посреди узкого коридора, доходит до Арсения не сразу. А когда доходит, он, ойкнув, прижимается к стене, хотя мог бы просто вернуться в зал или убежать на кухню по какому-нибудь очень важному делу. Лева протискивается через Арсения, задевая того грудью, и, уже не разворачиваясь, скрывается в зале, гул в котором после того, как он туда зашел, усиливается в несколько раз. Арсений долго выдыхает, пытаясь будто бы выжать из себя весь кислород, и быстро улыбается незнакомой девушке, когда та проходит мимо и машет ему рукой, подзывая в зал. Оторваться от стены у него получается, только когда небольшая компания начинает громко разговаривать, стоя у двери. Сережи не видно — скорее всего, полез в кладовку за фейерверками. Лева тоже испарился: по крайней мере Арсений, разглядывая зал, полный людей, знакомых и не очень, найти его не может. Ему… и не надо, наверное, только, блин, внутренне трясет от осознания, что в последний раз они виделись очень давно — может, уже года два или… три прошло с их встречи. Даже не так: не встречи — прощания в коридоре квартиры, когда Лева стоял на пороге с двумя спортивными сумками и большими баулами-пакетами. Не забрал, конечно, все вещи в итоге, обещал заехать — не заехал, просто… исчез в другом городе. Там музыка, там учеба, там какая-то офигенная новая жизнь, которая Арсением всегда воспринимается, несмотря на его привычку многое романтизировать, скептично: что-что, но новую жизнь со старым собой, елки-палки, никогда не начнешь… Ерунда какая-то получится в итоге, только лишний раз нервишки трепать себе. Лева так, конечно, не считал. Арсений не пытался этого менять, хотя желание, огромное, чересчур неправильное, было. Все. Хватит, сейчас опять доведет себя этими мыслями, а потом не вылезет из этого — нечего им вообще в его голове делать. Арсений дергается, проходит к месту на диване, где сидел до этого, и плюхается на него, тут же вытаскивая из кармана телефон. Хмурится, склоняет голову к плечу и смотрит на новое сообщение от мамы — та пожелала ему хорошо провести время и попросила позвонить утром. В том году так же было — только Арсений смог добраться до телефона уже к вечеру, настолько… весело было у Сережи. Мимо проходит Игорь, задевая Арсения взглядом, но ничего не говорит — подходит к Юле, кажется, его девушке, до этого болтающей с Маргаритой, возлюбленной Сережи, и о чем-то с ней перешептывается. Опустив голову, Арсений смотрит на трещинки на экране, на поцарапанный корпус по бокам и шмыгает забитым носом — ему бы… встать, размяться, поесть, может быть, что-нибудь, с кем-то поговорить, потому что тухнуть здесь — тоже не очень хорошо. В подростковом возрасте на таких гулянках Арсений всегда пытался спрятаться у себя в комнате — рисовал в блокноте, стараясь не обращать внимания на музыку и крики родственников, которые к ним приходили, разглядывал гирлянду на стене, ковырялся в компьютере или слушал что-то в наушниках. Всегда было по-особенному… грустно во время новогодних праздников — мама, хотя и таскала Арсения в музеи, кинотеатры, почему-то не заходила к нему вечером, как раньше, а оставалась с папой, потому что тот постоянно ей что-то говорил и будто… Арсений предполагает, не позволял ей проводить с ним больше времени, чем… положено?.. Вообще, блин, непонятно — Арсений как-то старается в это мыслями не лезть, его это чуть-чуть пугает. Встреча с Левой спустя столько времени вызывает ощущения, схожие с теми, которые появляются при воспоминании о юности, — взбудораженность и некоторую тоску с оттенком ностальгии. Только Арсений хочет уже скатиться с дивана, как слышится Сережин крик о том, чтобы все одевались и выходили на улицу: до нового года буквально десять минут, они собираются пускать фейерверки. Арсений моргает, смотрит, как плавно все идут в узкий коридор, толпятся там, а сам, остановившись около двери на балкон, кусает губы и легонько улыбается, почему-то не имея желания куда-то идти: только остаться здесь и дождаться, пока время на часах перевалит за полночь. — Арс, отдельное приглашение? — слышит Арсений громкий голос Сережи, выглянувшего из коридора и поймавшего его взором. Поведя плечом, Арсений только продолжает улыбаться, дергая уголком губ выше, и быстро смотрит на балкон. Дверь туда приоткрыта, виднеются большие цветы в горшках и уголок полки с какой-то домашней мурой — типа лейки, полотенец, упаковок с салфетками и пакетов в пакете. — Ты че тормозишь? — Я тут буду… Вон, — Арсений указывает большим пальцем назад, себе за спину, на балкон, — оттуда салюты гляну ваши. — Ну ладно, — говорит Сережа. Его голос совершенно невозмутим — и это хорошо, потому что если бы было иначе, Арсений бы наверняка заволновался, что Сережа на него теперь злится. Но по его быстрому взору и маху руки — мол, как хочешь, Арс, — такого вывода никак не сделаешь. Развернувшись, Арсений слушает, как раз за разом хлопает входная дверь, и только спустя несколько мгновений делает шаг вперед, медленно и осторожно прикрывая за собой створку балкона. Он ежится, дергает плечами и подходит к окну, глядя на мелькающие вдалеке разноцветные салюты — где-то на другом конце города, практически не заметные и тут же исчезающие в небе. В голове снова пусто — ни одной мысли, несмотря на растерянность, появившуюся не столько от прихода Левы, сколько от странных ощущений, возникающих каждый новый год. Это не подведение итогов, не выводы и не анализы о том, что было в этом году — обычно Арсений подобными вещами занимается практически, блин, ежедневно, — это скорее… неготовность оказаться за пределами какого-либо периода, который так или иначе повлиял на Арсения. Посмотрев еще раз на небо, Арсений наклоняет голову к плечу, трогает стекло пальцами, оставляя на нем едва видимые следы, и думает о том, что, наверное, еще в январе он даже мысли не мог допустить, что к концу года окажется вот здесь — с неразберихой, пусть и рассеянной сейчас, в голове, с никуда не уходящей, оказывается, привязанностью к Леве, хотя прошло уже столько лет, столько… блин, поменялось в их жизни, а все еще внутри тревожится что-то. И с, господи, накатывающими чувствами — Арсений особенно остро может ощутить, как мысль об Антоне Шастуне, та самая, казалось бы потерянная, стреляет в разум с новой силой и смешивается с дергающими нервы мыслями о Леве. Когда Арсений приоткрывает форточку, чтобы слышать крики вышедшей на улицу толпы, дверь балкона вдруг распахивается и на пороге появляется Лева — высокий, светло улыбающийся и, кажется, имеющий намерение поговорить. Кажется, искавший Арсения. — Не пошел с ними? Арсений тянет на губы слегка смущенную улыбку — с удивлением отмечает в себе отсутствие сопротивления к этому диалогу, будто говорит с человеком, который вызывает внутри мягкие и теплые чувства и по сей день. Внутри кроется знание, что на самом деле Арсению хочется отсюда уйти, но он закручивает его в метафорически возникший в разуме рулон старых обоев и лишь улыбается — гораздо шире, чем было в коридоре и мгновение назад. — Нет, не очень… хочется. — Не хочешь в холод? — спрашивает Лева и делает к нему небольшой шаг. Его плечи будто слегка трясутся — или прищурившемуся Арсению только чудится. — А ты? — Да что-то лень, знаешь, одеваться опять, — смеется Лева, обнажая ровный ряд зубов, и Арсений моргает, поднимая взгляд на уровень его глаз. Трет между собой пальцы. — Только пришел, а уже гонят куда-то. — Ты… с ночевкой? — Не знаю, гляну. — Понятно… Арсений замолкает, сглатывает и, быстро посмотрев в окно, видит очертания фигуры Сережи, вышагивающего вдоль сугробов. Наверное, все-таки надо было пойти с ними — или не надо?.. Арсений уже сам запутался, блин. — Ты не сказал. Почему туда не пошел? Лева оказывается ближе, и Арсений бы наверняка смог уловить его запах сейчас, если бы не забитый нос. Отступать некуда: да и разве есть смысл?.. — Мне… тут лучше. Не хочу на улицу. — Из-за холода? Этот вопрос, кажется, Лева уже задавал — но немного раньше. И теперь он повторяет то же самое: то ли ему нечего сказать, то ли хочет, чтобы Арсений все-таки ответил. — Немножко, — негромким, почти ломающимся на последнем слоге голосом проговаривает Арсений, тут же замечая, как уголок губ Левы слегка дергается вверх. Тот стоит слишком близко, и Арсений хочет дернуться куда-то в сторону, встать подальше, залезть, блин, в горшок с замиокулькасом, что угодно, но он все так же стоит на месте и разглядывает катышек красного свитера Левы, который цепляет пальцами край рукава розовой толстовки Арсения. Когда-то, когда Сережа только переехал в эту квартиру, они уже стояли так ночью на балконе вдвоем, только вот на подоконниках были не цветы и стопка книг, которые, Арсений уверен, точно принадлежат Сереже, потому что на одной из матовых обложек четко виден космос и похожа она на какую-то фантастику, а жестяные банки от кофе, заполненные сигаретными бычками, рулетка и слой строительной пыли. Тогда они с Левой, уставшие и потные, прижимались, дергали друг друга за края футболок и… блин, все так бурлило и куда-то двигалось. Теперь у Арсения ощущение, что все вокруг плетется какой-то дохлой улиткой, которую он сам же и потоптал, а теперь смотрит на нее огромными глазами и не понимает, почему все будто стоит на месте. Внимание соскальзывает с корешка книги на лицо Левы: тот смотрит куда-то на светлые кирпичи за спиной Арсения, тоже, наверное, вспоминает что-то. Его пальцы все еще держат Арсения за рукав, а на щеке появляется небольшая складка, будто от ухмылки, — он так улыбается. В противоположной стороне двора яркими вспышками взрывается салюты, и Арсений разглядывает, как они осыпаются, пока Лева не перекладывает руку на бедро Арсения и не забирается под толстовку чуть выше ремня. Он делает шаг к Арсению. И, блин, Арсений прекрасно понимает, к чему тот ведет, но… он не отходит, а просто смотрит на то, как Лева поднимает голову и ведет рукой к пояснице. Он быстро скользит языком по губам, и Арсений повторяет это движение. В груди орут сиренами котята, царапают все, что видят, и Арсений теряется: они, блин, столько лет были вместе, через многое прошли, и… ему так тоскливо оттого, что это все ушло и осталось валяться в памяти, как детский велосипед, который когда-то очень нравился, — на него можно сесть, но ты уже не поедешь и только упрешься коленями в руль. Кажется, поэтому, когда Лева целует его, Арсений отвечает. Прямо под балконным окном, у которого они стоят, взрываются под радостные крики салюты. Лева делает еще один шаг, прижимаясь ближе, так, что Арсению становится неудобно стоять, он двигается назад, пытаясь не упасть, и упирается спиной в стену, закрывая глаза. Они целуются… осторожно, как будто боятся напугать друг друга. Или не как будто. Рука Левы с поясницы скользит ниже, ложится на ягодицу Арсения, поглаживая, и, блин… Арсению хочется заорать, чтобы он, блин, так не делал! Потому что… Потому что Арсению грустно! Он трогал его так, когда они были вместе, когда не нужно было слегка двигать губами в ответ, боясь напугать, ведь они постоянно целовались! Лева проводит языком по губам Арсения и скользит им дальше. Арсений раскрывает рот, тихо выдыхает и цепляется пальцами за шею Левы, когда тот чуть сжимает ладонь на ягодице. По коже проходится холодок, и Арсений отстраняется, чтобы через мгновение снова почувствовать, как Лева прижимается к нему весь — и руками, хватаясь ими за ткань джинсов, и грудью, и горячим ртом. Салют под окном уже не взрывается, никто не кричит, вот только в ушах все еще шумно. Арсений распахивает глаза, глядя на темные, подрагивающие ресницы Левы, упираясь ладонью в его грудь. Тот звучно отрывается от его губ и смотрит, не убирая рук от Арсения. В ту же секунду, когда поцелуй заканчивается, у Арсения появляется огромное желание сбежать отсюда, — похожее на то, какое возникло, когда Лева только-только пересек порог балкона и когда он начал что-то Арсению говорить. Теперь Лева, дернув ладонью выше, и вовсе убирает руку, отодвигается и уставляется на Арсения, словно пытаясь считать все эмоции на его лице. Порыв что-то сказать, как-то… замять неловкую паузу, вызванную, наверное, блин, таким ненужным им двоим поцелуем, прячется в громких голосах людей, вернувшихся с улицы в квартиру и уже оказавшихся в зале. Арсений ощущает, как накатывает еще большая тоска, чем до этого, и он пытается улыбнуться, но выходит только… жалкая гримаса. — Не идет что-то, да? — слышит Арсений голос Левы и последовавший за ним смех, нервный и хрипловатый оттого, что они какое-то время не говорили. Хочется сказать что-то нормальное, цельное, не разорванное на куски, но изо рта вылетает только бессвязное: — Блин… я… — Да я понял, все в норме, — произносит Лева и делает еще один шаг назад — более широкий, чем были до этого. — Пососались и пососались. Это… такая яркая попытка придать происходящему небрежность. Сделать вид, что этого никогда не случалось. Дверь на балкон распахивается, и сюда вваливается Игорь, спотыкаясь на ровном месте. Он, пьяно улыбаясь, подходит к Леве и хватается за его плечо, видимо, имея намерение утащить его куда-то. Арсений поджимает губы, не слушает, что вылетает из чужого рта, а только смотрит на крупную вязку свитера Левы — кажется, Арсений на секунду во время поцелуя даже умудрился, блин, схватиться за его рукав… Или этого не было — он снова совсем потерял контроль над собственными действиями и не помнит ничего… — Арсений, — обращается к нему Лева — не касается, практически даже рядом не стоит, уже повернутый наполовину к двери, туда, где стоит Чехов и кричит что-то в зал, — с новым годом тебя. Моргнув и согнув брови, Арсений смотрит, как Лева сразу отворачивается, даже не ожидая какой-то реакции, и, слегка подтолкнув пьяного Чехова вперед, скрывается за дверью. Не получается даже поздравить в ответ — губы будто склеиваются, и все вновь становится таким… грустно-серым. Замиокулькас осуждающе смотрит на Арсения, хочет, наверное, что-то сказать, но не может — у него нет рта. Зачем он, блин, вообще ответил на поцелуй… Теперь ощущение, что он, нафиг, сделал что-то не так, что обидел Леву, что повел себя как дурачок. Арсений, все еще не сдвинувшись с места, поворачивает голову в сторону приоткрытой балконной двери и смотрит на то, как Сережа чокается с Левой стаканами, как они выпивают и как Лева, махнув, выходит из зала. Еще пару минут назад они стояли вдвоем здесь, а теперь Арсений, пытаясь не показывать волнения, возвращается в комнату, сразу находя глазами Сережу, который, приобнимая Маргариту, активно жестикулирует свободной рукой, разговаривая с незнакомой Арсению компанией. Нужно… как-то привести себя в порядок, думает Арсений, прикусывая нижнюю губу и одергивая толстовку так, что она прячет под собой ремень. Проведя двумя пальцами по челке, он подходит к все еще пустующему уголку дивана и садится, еще несколько минут не имея возможности угомониться: все ерзает и возится, пока все вокруг общаются и спокойно отдыхают. Самое обидное, блин, что Арсений знает, что он даже не сможет ничего Леве написать или что-то ему сказать — либо испугается отправить сообщение, либо наутро поймет, что желания как-то… объясняться нет, а есть только желание поскорее об этом забыть и сделать, наверное, вид, что этого не было. Как… это было пару дней назад, когда Арсений быстрым шагом сбегал по школьной лестнице вниз, стараясь не грохнуться и не улететь в дебри с дурацким анализом, почему там все произошло… вот так, а не иначе. Сейчас, может, надо сделать точно так же… может, будет полегче, елки-палки.