Дать задний ход

Пешеходный переход укрыт тонким слоем снега, протоптанным людьми. Арсений, забывший про шапку, накидывает капюшон, тянет к носу шарф и бежит через дорогу, чуть не врезаясь в машину, когда та резко затормаживает перед ним. Он останавливается у обочины, оборачивается, щурясь при взгляде на яркие, отливающие белым фары, а затем спешит к тротуару. Лицо мокрое и замерзшее одновременно, и Арсений трет кончиками пальцев щеки, не зная, на что надеется, — перчатки он тоже забыл. Горящие вывески небольших магазинчиков, пекарни и парикмахерской тут же бросаются в глаза, и Арсений прищуривается. Блин, он точно на той улице? Он помнит, что «Лаваш» Сережи не так далеко от его дома, но все равно не может разобраться, куда ему идти. Если направо — он свернет в свой район, если налево — попадет в непонятную передрягу, вероятно, блин. С Сережей он тут был, да, но это был еще конец ноября! Как он сейчас поймет, куда ему шуровать: вдруг вообще окажется где-нибудь на выезде из города… Сережа отвечает на звонок только с третьего раза — Арсений уже успевает окоченеть, попрыгать на мокром снегу, поскользнуться и снова окоченеть. Была мысль заскочить в ближайший продуктовый — кажется, тут рядом «Магнит», — но она отметается сразу: сейчас только хуже себе сделает, блин. — Алло. — Мне, елки-палки, где тебя искать! — чуть ли не кричит Арсений. Он стоит около кофейни, и как было бы хорошо, если бы это и был кафе-магазин Сережи. — Я не понимаю, где я! — Ты на какой остановке вышел? — спокойным тоном отвечает Сережа, и Арсения это баламутит еще сильнее. — На Минской, блин! — Ну и молодец, — говорит Сережа. Через секунду в трубке слышится треск, чей-то смех и звук, будто что-то огромное и тяжелое упало… — Что рядом видишь? Арсений оборачивается, облизывает потрескавшиеся до мелких кровавых ранок губы, потому что он их себе все на морозе искусал, и в поле зрения попадает только длинная дорога и ряд тех самых магазинчиков. Есть милый с цветами — «Цветы», и непонятный мини-маркет с названием «Изюминка». — Короче, — через пару секунд молчание прерывает первым Сережа, — я сейчас выйду к остановке твоей. Стой на месте. — Я просто, блин, пойду к тебе навстречу, куда мне идти, скажи, а! Чего ты тянешь! Тут темно и холодно! — На месте стой. Упиздишь — только потеряешься. Сережа сразу сбрасывает, и Арсений, нахмурившись и поджав губы, тут же бросает телефон в карман, не застегивая его. Он оборачивается, вертит головой, поднимает ее и смотрит на темное небо — ни одного облачка. Где то синее небо с пушистыми ватными облаками, которое так сильно любит разглядывать Арсений в теплое время года?.. Но зима, конечно, тоже чудесна! Еще бы Арсений не калечил себе конечности — так вообще очарование полное! Хочется поскорее уйти с холода. Щеки, нос, пальцы, ноги — все мерзнет так, что Арсений начинает бояться, что дело дойдет до ампутации. Боже, а если Сережа его не найдет? Может, стоит правда пойти ему навстречу? Он, кажется, уже начинает понимать, в каком направлении ему двигаться… Только Арсений дергает плечом, поворачиваясь, как его хватают за локоть и останавливают. Он вздрагивает, но, встретившись глазами с Сережей, сразу расслабляется — он его еще и напугал! — Ты чего! — восклицает Арсений, отшатываясь. Он прикусывает нижнюю губу и снимает капюшон, чтобы поправить волосы. Они тут же покрываются снежинками. — Это ты че шатаешься хуй пойми где. — Сережа, приподнимая брови, кривит губы. Арсению на долю секунды становится неловко, но это ощущение тут же перекрывается другими эмоциями — страхом, обидой на Сережу, что он не встретил его сразу, и обидой на самого себя, что он, блин, мог нормально себя вести, а не вел. — Погнали быстрее. Эмоции сразу приобретают оттенок грусти и одиночества — будто Арсений, стоящий сейчас посреди города, без шапки, перчаток, в тонких штанах, с красными щеками и носом, буквально ощущает, как его плотно облепляет со всех сторон самое печальное чувство на свете… — Не стой, пойдем. …так хочется держаться с кем-то за руки, идти по этим темным снежным улицам не одному, болтать, знать, что его слушают… Он так много просит?.. Может, правда, перебор?.. После того, что было с Левой, у него уже больше никогда не будет романтических отношений и всякой… любовной муры, блин? Что вообще за фигня происходит… — Арс, алло! — Сережа щелкает перед ним пальцами. Арсений отмирает. Моргает, хмурится, выпаливает быстро, ни секунды не задумываясь: — Я чуть не потерялся тут! Что за район вообще! — Ты живешь в соседнем. — И что! Сережа вздыхает, хлопает его по плечу и коротко улыбается. Его длинная черная куртка делает его похожим на маленького пингвинчика — ему еще не хватает белых шарфа и шапки. — Как дела у тебя? — Отлично! — снова громко говорит Арсений. Несмотря на то, что он умудрился улететь, он все же возвращает себе самообладание и вновь испытывает мешанину чувств — от обиды до раздражения. — Хожу здесь как дурачок! — Ты че как маленький? — Я не маленький, ладно! Арсений слышит смех Сережи и начинает возмущаться еще сильнее — в смысле он маленький! Все словно… специально ему об этом напоминают. Арсений и так прекрасно знает, что порой ведет себя не лучшим образом. Там, где можно показать себя как взрослого и ответственного, он либо теряется, либо нервно смеется. Наверное, в школе так же было, потому что со времен университета ничего в этом плане не поменялось. Работа, расставание, переезд, знакомства — все что угодно, но это все снаружи. А по внутреннему самоощущению Арсению кажется, что он все еще летит с верхнего этажа школы, толпится с другими детьми в гардеробе, бежит домой, чтобы пообедать и поскорее сесть сделать уроки, пока мысли крутятся и вертятся как тюкнутые! Мало что поменялось с того времени, да. Разве что… Арсений теперь знает, что такое — быть свободным. От родителей точно. От себя… отстать не получается никак. Сколько бы лет ему не было — Арсений все никак не может найти ту самую… границу между «немножко подумать» и «докопаться до самой малюсенькой штучки в голове». — Да угомонись, — говорит Сережа, посмеиваясь. Он засовывает руки в карманы и смотрит на заснеженный тротуар, пока Арсений бубнит себе под нос, что Сережа просто не хочет его слушать, и трет замерзшие пальцы между собой. — Чех сказал, что довезет тебя обратно. Он типа не пьет сегодня. — Почему? — тихо спрашивает Арсений так, словно Сережа его очень сильно обидел и Арсению даже не хочется рот открывать. А ему, между прочим, очень даже хочется! Он еще не закончил. — Завтра на работу ему, кажись. — А ты?.. — Мы ко мне на работу сейчас и идем. — Сережа кидает на Арсения быстрый взгляд. Арсений кривляется и поднимает голову, глазея на темное небо. Он не брал с собой ни рюкзак, ни небольшую сумку, ничего — как вылетел из квартиры зайцем, боясь, что опоздает, так и понесся по холодрыге к остановке. Марина написала ему, что уже скоро уйдет, и Арсений, нахмурившись, понимает, что поздней ночью вернется в пустую квартиру. Не то чтобы Марина что-то сильно меняла, но… от ее присутствия, пускай даже не обязательно рядом, становится чуточку легче существовать самим с собой. Тараканы и букашки из головы Арсения не выбегают за ее пределы и не заставляют его чувствовать себя грустно, одиноко и… апатично. — Точно… — Арсений, чувствуя, что губы пересохли, специально прикусывает нижнюю, чтобы та лопнула. Ощущается это как укус большого комара — только потом не чешется, а болит. — Но блин! Ну Сереж! Сережа вздыхает, достает из кармана телефон, а потом, подняв голову, улыбается Арсению — немного комично, но явно без сарказма. — У тебя летом когда отпуск? Арсений, секунду назад еще имеющий запал позлиться и пообижаться, тут же опускает плечи и хмурится. Вспоминает: так, в прошлом году он дома был в начале июля… Кажется, он все равно продолжал ездить на работу, но зачем… А, возможно, чтобы убраться в кабинете! Эта процессия растянулась у него практически на неделю — сначала он помыл окна, потом шкафы, затем оттирал пятна с пола, боясь, что они, если их не устранить сейчас, станут вечными… Так, блин. В отпуск он вышел в первую неделю июля. В момент, когда Арсений начинает говорить, они с Сережей уже доходят до «Лаваша» — елки-палки, Арсений же был здесь сегодня и пролетел мимо. Видимо, очень задумался. — Я уже в первую неделю должен быть свободен вроде… Вообще, круто было бы поработать подольше, чтобы потом отдыхать приятнее было! Сережа смеется, кивает и быстро поднимается по красиво подсвеченной лестнице — она выглядит до того очаровательно, что Арсений не удерживается и делает несколько фотографий, достав из кармана телефон. Он бы в любом случае сфотографировал ее, даже если бы она не светилась столькими желто-белыми огоньками — это же Сережин «Лаваш», он же так старался! Через прозрачные двери Арсений видит кучу людей, толпящихся в разных уголках помещения, и сразу же замечает Чехова: тот машет им рукой и широко улыбается. Такой забавный. — Короче, — Сережа спотыкается и выдает: — Бля. Так. Арс, осторожно. Арсений ровно в ту же секунду, быстро дернув ногой, поскальзывается на второй ступеньке, но Сережа хватает его за локоть и не дает упасть. Выдохнув, Арсений смотрит на него с благодарностью, пока сердце в груди начинает биться более учащенно — напугался. Тут и разбиться можно. Зато огоньки клевые. — Щас бы разъебал себе голову. — Е-мое… — Арсений коротко улыбается, выгибая губы, — что ты говорил?.. Дверь распахивает Чехов, все еще выглядя так счастливо, словно видит не Арсения с Сережей, а настоящее очаровательное чудо, которое даст ему билет в прекрасную жизнь! Хотя Игорь, кажется, и так себя чувствует очень хорошо: он мало того, что работает в офисе каждый день, так еще и Сереже с бизнесом помогает! — Приветос! — Чехов, придерживая им дверь, хлопает по плечу сначала Сережу, уже стягивающего с себя куртку, а затем улыбающегося в ответ Арсения, оглядывающего магазин. Тут красиво: светло, ярко, с небольшими столиками вдоль стен, помещение кажется таким приятным и очаровательным, что Арсений не против провести здесь еще несколько дней не вылезая! Наверное, дело даже не в выпечке, которой тут очень много… — Давай куртку. Игорь помогает Арсению снять пуховик, бросает его на один из диванчиков, а после закидывает руку на его плечо, утаскивая к Сереже. Тот, кажется, хотел что-то Арсению сказать, но забыл, наверное… — Че, как дела, чел? У Игоря есть интересная привычка, которую Арсений заметил только в новый год — он ко всем друзьям обращается со словом «чел», и это… очень мило. Будто прозвище для его близкого круга. Хотя Арсений, чудится, в треугольнике… Хорошо, что не в любовном, блин. — Хорошо… Работаю, — улыбается Арсений, все еще будучи прижатым к боку Чехова. Ему немного не по себе, но он знает, что Игорь просто очень тактильный: он так со всеми. Один раз, когда Арсений был в гостях у Сережи летом, Игорь, уже изрядно… выпивший, полез к ним обниматься и приговаривал, что очень их любит. Несмотря на то, что Арсений порой чужится, словно отталкивает его от себя, Игорь очень-очень хороший. — Надо только почаще выбираться куда-то! Сережа в этот момент кивает и говорит: — Мы планируем летом за город поехать. — Он усмехается, когда Чехов треплет Арсения по голове. Яркий свет лампочек падает на Сережину макушку, делая ее не темной, а больше рыжеватой. — Поедешь? На пару неделек. — А как же работа? Ну… твоя, — тут же добавляет Арсений. Мимо пролетает девушка Сережи Маргарита — она фотографирует помещение, то приседая на корточки, то наклоняясь, чтобы, видимо, поймать лучший ракурс, и Арсений наблюдает за ней краем глаза. Сережа помогал ей до того, как подошел к ним. Кажется, они встречаются уже… больше полутора лет, и это так… восхищает. Они еще не съехались — по крайней мере Арсений ничего об этом не знает, если так! — но как будто… уже есть намеки на это. Клево так. Арсений очень рад за Сережу: у него были долгие отношения до этого, но они оказались болезненными и неприятными… После этого Сережа начинал встречаться с разными девушками, но это длилось… совсем немного. С кем-то Арсений даже успел познакомиться и пообщаться! Они все хорошие и классные, просто… наверное, Сереже с ними становится не очень интересно. Арсений его понимает: он сам, несмотря на то, что прошло уже больше двух лет, все еще не может… прийти в себя, что ли. То ли боится, то ли, блин, просто выкобенивается. Лева так говорил. Игорь, когда Арсений немного наклоняется, чтобы отойти от него, тут же машет рукой, улыбается и уходит к своей девушке Юле — та стоит около Маргариты и помогает придерживать буклет магазина для рекламной фотографии… вроде. — Да че она, — машет рукой Сережа и отпивает что-то темноватое из стакана: наверное, там гранатовый сок — Сережа его очень любит. — У меня же тут продавцы, менеджер будет. Арсений улыбается, молчит пару секунд, разглядывая высокие натяжные потолки с кругляшками-лампочками. Выпаливает, моргнув: — А вуменджер? Сережа фыркает от смеха, ставит стакан позади себя на небольшой столик и отвечает: — Ага, спецом для тебя подберу. Че, тебе пониже или повыше? Хихикнув, Арсений тут же отводит взгляд. Его на самом деле не очень волнует рост и вообще… что-то снаружи человека. Оно само так получилось: Арсению больше нравится само общение с людьми! С веселыми, начитанными, отзывчивыми и интересными. Его… привлекают некоторые внешние данные, конечно, это неизбежно, но в разговоре его очень-очень сильно притягивает энергия того, с кем он болтает. Обычно… болтает он сам, напоминая тявкающего щенка, как однажды он решил сам с собой и похихикал с этого, но его ведь слушают! Сережа, Марина, мама… Они не против его потока слов, порой нескончаемого и совсем… запутанного. Иногда он даже сам себя не понимает. В школе тоже много лепечет — к Арсению частенько приходит Марта Олеговна, чтобы посидеть с ним, и, как бы он не хотел побыть один… поболтать с кем-то Арсений не прочь никогда! — Да не надо, — смущенно отмахивается Арсений. — Я свободы сеятель пустынный… — Пушкин? — хмыкает Сережа. — Именно! Музыка играет негромко, плавно распространяясь по помещению, и Арсений невольно расслабляется, еще пару минут назад будучи напряженным, напуганным и растерянным из-за того, что потерялся на улице, — он любит гулять вечерами, но не один… Да, его иногда пропирает на то, чтобы вылететь за пределы квартиры на ночь глядя, но чаще всего он старается удерживать себя на месте, блин. Шило, вертящееся и тюкнутое, как мысли, в заднице не дает ему покоя уже несколько лет. Наверное, елки-палки, даже с рождения. Мама говорила, что он всегда был активным ребенком, не имеющим толком границ: если он захочет после обеда не спать, а идти гулять — он поднимет на ноги весь дом, потому что, блин, ему надо, ладно!.. Арсений даже не хочет вспоминать про историю с розовыми кроссовками, но она сама всплывает лупоглазой рыбкой в голове. На самом деле… ничего такого: ему нужна была спортивная обувь, и они с мамой и папой в ближайшие выходные поехали в магазин с красивыми большими окнами и прозрачными дверями — это… Арсений помнит особенно хорошо. Еще четче он различает картинку, где видит себя маленького, поднимающего руку и указывающего на яркие розовые кроссовки с белыми шнурками — наверное… это до сих пор лучшая обувь, которая у него была. Если бы он приобрел где-то тапочки с лягушачьей мордочкой, он бы мнение, конечно, изменил. Папа предлагал брать черные, мама соглашалась с папой, а Арсений просто, елки-палки, хотел розовые. Они были красивыми, аккуратными и очень… чудесными! Почему у него сейчас таких нет? Тогда ему не говорили, что это «девчачий» цвет, что мальчики не могут носить подобное, но Арсений почему-то уверен… очень сильно уверен, что в те моменты, когда он выходил из комнаты, чтобы почистить зубы, и слышал перешептывания мамы и папы — в основном говорил папа — на кухне, они обсуждают его розовые кроссовки, стоящие на обувной полочке в прихожей. О том, что ему больше хочется на рисование, чем на футбол, хотя и там ему тоже, блин, нравилось, о том, что разглядывает мамину косметичку, а в этом ведь нет ничего такого! Он просто смотрел! Ему интересно! Так же интересно, как читать книжки о поездах. Так же интересно, как смотреть с папой и мамой хоккей. Так же интересно, как разглядывать на витринах красивую одежду — любую, блин! Какая, нафиг, разница! В подростковом возрасте папа чаще начал… указывать ему на то, что он должен стать каким-то там «мужчиной». Это слово в голове отдается эхом, строгим и наставляющим, и появляется ощущение, что он без него никуда не ходит. Да, он живет без родителей уже больше пяти или… даже шести лет, но те будто все еще его не отпускают. Или он сам не дает им этого… сделать. Боже, что за ерунда! Папа говорил: — Арсений, надо одеваться в школу серьезнее, — и кивал на красную толстовку на замке поверх белой водолазки. Говорил: — Розовые кроссовки не носят на физкультуру. Повторял: — Арсений, успокойся и не истери уже. Просто надень рубашку и брюки. Просто надень. Да, блин, клево! А если он вообще в школу эту ходить не хочет! Ничего не хочет! Выдохнув, Арсений садится на высокий стул и медленно трет щеки, чувствуя, как те начинают гореть. Сережа стоит рядом с Маргаритой и заглядывает в ее фотоаппарат, Игорь с Юлей разливают напитки, а остальные — парочка общих знакомых и некоторые новые лица — разбрелись по углам и общаются. Арсений тоже хочет общаться, но почему-то сидит на месте, как будто его ужалит в попу пчела или как будто он никогда не сможет завести лягушку, если сдвинется хотя бы на немного. Если бы тут был Лева… Тут же нахмурившись, Арсений стискивает в одну линию губы и кладет ладони на колени, невольно их сжимая. Здесь тепло, а Арсению отчего-то прохладно, будто он по собственной воле залез в морозилку. Блин, лишь бы здесь только не было свиной головы с открытыми глазами — такого он точно не выдержит. Арсений… он не запрещает себе думать о Леве и вообще… обо всем, что между ними было — когда-то и пару недель назад, — но, когда его образ возникает, хочется спрятаться. И нет! Не от самого Левы: он бы тогда даже на балконе с ним один… не оставался. А от переживаний и волнения, что все, что было, больше никогда с Арсением не случится. Что он, блин, так и продолжит бегать от одного человека к другому, так и не найдя… спокойствия, умиротворения, что ему так и придется целоваться сначала с одним парнем, а затем целовать уже девушку — и снова все по кругу. Что он продолжит не чувствовать, что ему хорошо, что ему комфортно. Сбегать и бояться… Как будто за последние года он разучился любить. Быстро моргая, Арсений сильнее сводит брови к переносице и трет черную ткань джинсов, обтягивающую коленку. Знает ведь: если бы был один — уже заплакал. Это… просто невыносимо. Если еще пару часов назад Арсений просто… вертел по разуму одну и ту же мысль — «кажется, я что-то чувствую к Антону» — в разных форме и виде, а теперь… словно, блин, не понимает больше ничего. Что, если он правда разучился? Влюбляться, что-то испытывать, давать людям? Что, если то, что он ощущает, когда смотрит на Антона, неправда? Если этого нет? Если он все себе придумал? Арсений быстро трет щеки, торопливо, словно и не делая этого вовсе, касается шрама под губой и прикусывает нижнюю. Музыка начинает играть громче. И свет будто… становится более ярким, таким, что невозможно не прищуриться, глядя на красивые люстры на стенах. Неужели Арсений правда ничего не чувствует? Антон ему не нравится? Лева ему безразличен? Он все себе придумал, чтобы… испытать хотя бы что-то фальшивое?.. Его хлопают по плечу, и все звуки, доносящиеся до слуха, вдруг трескаются, точно помехи. Арсений вскидывает голову и сталкивается взглядом с Сережей. Тот, приподняв бровь, немного ему улыбается. — Ты че завис тут? Арсений приоткрывает рот, но будто не может собрать себя… в кучу. Только лепечет быстрое: — Да думаю… — Не надо думать, погнали, — Сережа хватает Арсения за плечо и похлопывает. — Щас лаваш со свечкой принесут. На губы тут же прорывается улыбка, умиленная и радостная. Может, хотя бы, блин, отвлечется сейчас наконец… Игорь ставит на широкий стеллаж огромную круглую тарелку со свежим лавашом: у того посерединке находится небольшая свечка с уже зажженным огоньком. Кто-то успел выключить свет, и теперь в магазине — приятный полумрак, притягивающий и словно… объединяющий всех людей здесь. Сережу, приобнимающего Маргариту, Игоря, стоящего за стеллажом, Юлю, которая стоит поодаль и уже делает снимки. Других ребят, с которыми Арсений общается реже, но которые так же важны. И сам Арсений… окруженный всеми друзьями, близкими, ощущает это. Ощущает, что иногда можно вот так — улыбаться до того широко, что будут болеть щеки, смеяться, когда все уже потянулись к свечке, но Игорь случайно задул ее первым, и позволять себе сливаться с людьми, а не сидеть в уголочке, ожидая… непонятно чего. Даже если… он правда все себе придумал, даже если он больше не может ничего чувствовать, не может никого любить, то как тогда в этот момент, такой короткий, но будто уже отпечатанный четким кадром на сетчатке, он испытывает такую огромную, блин, любовь ко всем, кому только можно?.. Если бы он себе все придумал, то жмурился бы он сейчас от улыбки, придерживал себя за бок, чтобы не засмеяться еще громче, пока Сережа и Игорь не могут поделить лаваш, смотрел бы с той самой боже-блин-позируй-Арсений улыбкой, когда Маргарита наводит на него объектив? Наверное, нет. Он бы не смог. Еще несколько минут назад Арсению хотелось плакать, сейчас — обнять каждого здесь. В первую очередь себя самого. Напомнить: все хорошо, ты не остаешься один. Тебя не бросают. Сережа, протянувший ему отломанный кусок лаваша, говорит: — Давай, Арс! — Слышится щелчок затвора. — Или уже баиньки? — Еще чего! Арсений, тут же широко улыбаясь и хватая кусочек лаваша, понимает: он не один. Он не останется один. И… да. Он не обманывает себя, он не может обманывать себя. Он правда чувствует любовь, самую искреннюю, блин, любовь ко всему, что он имеет в жизни. И даже противный, тоненький голосок в голове не сможет его в этом переубедить.

***

Обещая себе что-то, всегда нужно задавать вопрос: а нахуя? Антон, вот, такой вопрос задает себе постоянно и не в контексте обещаний, а вообще всего. Нахуя он должен спать? Нахуя он должен делать домашку? Нахуя он должен ходить в школу? И все же Антон, усиленно окружающий свою жизнь хуями, понимает, что где-то на хую есть свое по хую. Вот и ему, собственно, похую. И на обещания самому себе, и на сон, и на домашку. А на школу ему, кажется, похуй всегда, хотя он и делает вид, что что-то понимает. Антон поправляет лямку рюкзака и, глубоко вдыхая, приподнимает руку, сжимая ее в кулак. В пустом коридоре слышатся только негромкие голоса учителей, которые оставили двери открытыми, и больше нихуя. Он опоздал не так сильно, но ощущение, что проебывается в этой жизни только он один. Хотя Антон более чем уверен, что Журавль тоже опаздывает и, скорее всего, вообще на урок не пойдет. Сука, ну ебучая химия. Ладно. Похуй нахуй. Антон стучит костяшками по двери и тут же тянет ее на себя, отходя в сторону. — … ведите стрелочки, чтобы вам проще было, — говорит Оксана Васильевна, поворачиваясь к Антону. — Извините за опоздание. Можно войти? Оксана Васильевна кивает, продолжая объяснять какую-то муть, пока Антон крадется ко второй парте первого ряда, за которой сидит Макар. Тот двигается на стуле ближе к столу, пропуская Антона к месту, на котором он обычно изображает учебный процесс. — Я думал, ты сдох, — негромко произносит Макар, когда Антон садится рядом. — Че не написал? — вытаскивая из рюкзака тетрадь и ручку, спрашивает Антон. — Инет помер. Антон с улыбкой хмыкает и тянет из кармана телефон. Цокает, потирая заляпанный экран об штаны, и нажимает на кнопочку сбоку, держа мобильный под партой. Пиздец, на пятнадцать минут опоздал. Подняв голову, Антон оглядывается. Журавля реально нет, Дима сидит с Катей прямо перед ним и Макаром. Антон разворачивается снова, смотрит на Оксану, которая скучающе толкает ручку по тетради из одной стороны в другую, и вновь опускает взгляд. — Че опоздал-то, чучело? — Да проспал. — Лох. Антон улыбается, тыкая по дисплею, и заходит в группу с мемами. Он вчера вот так и попался: листал до трех ночи говнище всякое, а потом ни одного будильника не услышал. Вообще, как только Антон дополз до комнаты и рухнул кучей говна на кровать, у него в голове постоянно всплывали слова Димы. Антон закрывал глаза и будто в то же мгновение слышал в точности даже его интонацию. Почему ты постоянно на него смотришь? Сука, да он, что ли, блять, знает вообще, блять, никто, сука, не объяснил ему нихуя. Макар листает ленту в телефоне Антона, фыркая с улыбкой на особенно смешных картинках. Отмирая, Антон двигается на стуле ближе к Макару и, продолжая держать мобильный в руках, уже сам водит пальцем по экрану. Оксана Васильева вышагивает у доски, объясняет что-то, стукая мелом по всем поверхностям, и общается со всеми, кто хотя бы как-то заинтересован в уроке. Антон не особо втянут в процесс — они с Макаром придерживаются логики, по которой можно хуевничать, пока не ебнули. Вот они и хуевничают. Можно было бы уйти в какую-нибудь глубокую думу, и Антон даже почти ловит ее за хвост, но потом отпускает. Он уже заебался рефлексировать из-за всякой хуйни, которая, конечно, постоянно вяжется с Арсением. Антон, блять, придурок. Он уже это понял. Все, хватит, хорош. Лучше поебланить с Макаром, и вообще… похуй. — Ребят, давайте потише, — говорит вдруг Оксана Васильевна. Антон поднимает голову, понимая, что обращается она к ним. Пихает Макара в бок, садясь ровнее, и хватает ручку, изображая бурную деятельность. — Лох, — шепчет Макар. — Это ты лох, — бросает Антон, выводя в клетках загогулины. Телефон со все еще горящим экраном лежит у него на бедре. — Это тебя поругали. — Дебил, нас двоих поругали. — Так, — Антон дергается, снова глядя на Оксану Васильевну. Та хмурится, расправляя плечи, и Антону становится не по себе. — Если вам так неинтересно, вы можете идти. — Извините, — брякает Антон. — Простите. Ну, короче, получили. А вот не надо было ржать. Урок химии так и проходит: Антон пытается не смеяться, Макар тоже пытается не смеяться, они оба в итоге получают пизды, а на перемене вылетают из кабинета как ебанутые, чуть не роняя рюкзаки. Димка шурует следом за ними, а Журавлева так и нет — спит, блять. Стоит, правда, он у кабинета, где у них проходит искусство, как при параде — в рубашке и брюках, потому что вчера отхватил за то, что приперся без формы. Антон с Макаром пока шикуют: их за толстовки еще не успели поругать, хотя они будто только и нарываются на это. — Какого хуя! — приветствует Журавля Макар и хлопает того по плечу. — Такого, нахуй! Антон пожимает Журавлю руку, ухмыляется и смотрит на дверной проем, ведущий на лестницу, — жаль, они не на третьем, так поймать Арсения было бы гораздо легче. На четвертый этаж тот обычно не поднимается: сейф-зона, комнатка с записывающей машинкой, как в Резиденте. Ладно, блять, или не сейф, наоборот, так Антон его не видит, и ему от этого еще больше хуево. — Мы же договорились, что теперь не опаздываем, — начинает Макар, сделав глубокий вдох и резко выдохнув, — а ты, гоблин, нарушаешь правила! Тот факт, что Антон тоже опоздал никого, видимо, не волнует. — Я брату помогал поделку делать полночи, блять! Антон фыркает от смеха и потирает лоб, прикрывая глаза. Край подоконника, на который он опирается, неприятно впивается в поясницу. — Из пластилина? — спрашивает Димка, оторвавшись от телефона. Он явно спрашивает это с иронией: уголок его губ приподнят. — Не, из цветной бумаги… — Лошара. — Ой, иди нахуй, Макар, — улыбается Журавль. Мимо проходит Ирина Николаевна, и они все тут же с ней громко здороваются, зная, что, чтобы та их поприветствовала, надо кричать. Есть у нее интересная, блять, привычка — игнорировать всех и запираться у себя в лаборантской, чтобы пожрать. Подумав об этом, Антон начинает смеяться как дебил, и на него тут же все оборачиваются. Макар, до этого, кажется, намеревающийся шутливо подраться с Журавлем, лыбится и спрашивает: — Че ржешь? Димка тоже улыбается и кидает взгляд в сторону — наверное, на Катю смотрит. Девочки стоят через два окна, у самого ближнего к лестнице. — Об Ирине Никалавне подумал, — кивает на нее Антон и хмыкает, когда та скрывается в кабинете математики, закрывая его на ключ: слышится щелчок, несмотря на оры в коридоре. — Лучший учитель. — Бля, а объясняет-то как, м-м, — добавляет Макар. — Лучше нее только физрук. Антон синхронно с Макаром и Журавлем смотрят, рассмеявшись, на Димку: тот пожимает плечами, ржет и продолжает листать что-то в телефоне — наверняка ведь домашку снова до конца не доделал, как и они все. — Почему он у нас не классрук, — вздыхает Макар, садясь на лавочку и специально раздвигая ноги так, чтобы помешать Диме. Тот его трескает по колену. — Эй! Мне же тоже интересно, че ты там читаешь. — Читаю про то, как ты получишь сегодня по жопе на русском. — Ты меня с Журавлем спутал. — Не, — мотает головой Журавль и вдруг толкает Антона в бок. Сам Антон стоял и думал, есть ли смысл вообще в том, что он ходит в школу — ну, блять, посидит он на этом вашем искусстве, и че? Вдруг он в это время мог создать гениальное изобретение, которое поможет детям не заниматься в школе лишней хуйней. Хотя бы в старшей, сука. — Я поеботу эту выучил. — А че там, — спрашивает Антон, медленно массируя лоб. — Зачет же, — проговаривает Дима, вновь поднимая голову и окидывая взглядом Антона, который тут же выдает негромкое и обобщающее: — Пиздец. Вчера Антон, после того как разошелся с Журавлем и Макаром, потому что тем надо было на тренировку, шуровал домой с Димкой — они давно не ходили вместе, потому что обычно Димка уезжал на автобусе к репетитору или ехал на маршрутке. Но вчера удалось вновь, как в старые-добрые, дойти вместе до угла на одной улице и только там попрощаться: за это время Антон успел разузнать, что Дима недавно позвал Катю в кино, а та попросила взять с собой Оксанку. — Неплохо, — сказал тогда Антон, коротко улыбнувшись. — На свиданки гоняете. Если еще два месяца назад он бы выебывался и злился, то сейчас кроме чувства, что, ну, круто, что они ходят куда-то вместе, ничего не появилось. — Да какие свиданки! Просто общаемся. — Коне-ечно. Дима тогда посмотрел на него и закатил глаза, а Антон только хлопнул его по плечу. Он рад за Диму — после того, как тот осенью признался, что ему нравится Катя, прошло несколько недель перед тем, как об этом узнали они все, поэтому рад, да, был не только он. У Журавля вообще крышу снесло, когда он понял, что не ему одному кто-то из класса нравится — уже год почти по Оксане сохнет. Стоило Антону вернуться домой, как его тут же накрыло желание нихуя не делать. Конечно, оно его вообще не покидало никогда, но вчера — особенно сильно. Он смог только покормить котов, поругаться на Мишу, который снова насрал посреди ванной, и поиграться со скучающим в коридоре Радиком. Поиграться — в смысле погладить его и посюсюкаться с ним. Как можно догадаться, из уроков Антон сделал целое нихуя и пришел в школу, чтобы реально обосраться похлеще Миши. Ему еще с репетиторской домашкой Лены надо разобраться до завтрашнего вечера — пиздец какой-то, когда уже ОГЭ сраное пройдет. Спасибо, что в его жизни не будет ни ЕГЭ, ни всякой этой хероборы, которая преследует всех в одиннадцатом классе, — старшеклассники в декабре писали какую-то муть по литературе или русскому, и Антон только сочувствующе на них посмотрел, когда увидел их всех в форме и с паспортами. Поэтому сейчас он стоит в коридоре школы, слышит ржач Макара и Журавлева, вновь делающих ставки, и понимает: приходить сегодня было реально бессмысленно. Мало того, что он к русскому не подготовился, потому что, блять, забыл и даже вспоминать не хотел про зачет, так еще и физику с биологией не сделал. Его либо убьют быстро, либо медленно и плавно расчленят, либо позвонят маме. Что хуже, Антон знает. Поэтому и просит каждый раз Анастасию Павловну отложить разговор с мамой до лучших, нахуй, времен, прекрасно зная, что те не наступят. Антон не сделал вчера домашнюю работу, зато успешно провел время в инстаграмном профиле Арсения. Снова, сука. Эта собственная аватарка с котиком будет скоро ему в кошмарах сниться. Что за пиздец, нахуй. Он ни дня без него прожить не может. Ебнутый. Что, жопа отвалится, если один день не зайдешь к нему? Или хуй. Или, блять, уши, чтобы, если Арсений когда-нибудь скажет тебе, что ты мудень, ты этого не услышал, потому что будет очень плохо, и грустно, и вообще… ужасно. Если так подумать, без Арсения он как будто, блять, уже не может. Хотя — чего, сука? Да пошел он нахуй. Антон и без него счастлив. Вон, если сегодня он его встретит — ни слова ему не скажет. Так-то. В кабинет они залетают как мухи — жужжа и мешая всем нормально жить. Не хватает еще комаров, но эту роль успешно играют учителя. Арсений не в счет — это вообще букашка какая-то, маленькая такая, но, сука, доставучая только одним существованием. Ладно, блять. Антон не помнит, как прошел урок. Он почти все время спал, потому что Ирина Михайловна, которая по совместительству еще и завуч по воспитательной работе, пришла только в конце урока и задала им хуеву тучу докладов. Антон время зря не терял: зная, что на следующей физике ему пизда, он решил позаботиться о себе и сладко подремать. Его будил Макар — толкнул в плечо, а потом предложил сгонять в столовую за батончиком. Журавль и Димка, когда они все вместе спускались с четвертого этажа, потому что их на искусстве раскидывают по всей школе как ненормальных, не давая одного кабинета, свернули на третий, а они поперлись вниз. — Прикинь, стать хиппи, — вдруг начинает Макар, — давай станем? — Ты хочешь наркотики или что? — смеется Антон, протискиваясь через младшие классы, идущие в столовку. Он надеется, что те его не услышали благодаря такому громкому галдежу. — Ты только, братан, не молчи. Мы поможем. — Да не-е, — тянет Макар, — ты их одежду видел ваще! Сплю и вижу, как заваливаюсь на физру в разноцветной рубашке. — Александру Николаевичу тоже такая нужна. Хиппи недоделанный. Когда они уже подходят к теннисному столу около столовой, Антон мимолетом замечает Иру и Дарину — те трутся около двери, находящейся рядом с раздевалками и ведущей хуй знает куда. Удивительно, блять, что рядом нет Арсения: ощущение, что он постоянно разговаривает с ними. Блять. Просто постоянно. Папки им какие-то дает, говорит что-то, улыбается. А к Антону он не подходит. Не рассказывает ничего, не улыбается ему лично, ничего не дает. А мог бы дать, что ли. Сложно, да? — В общагу хочет, к своим… — В общину. В столовой ужасно шумно и тесно, и Антон кривится, когда на него чуть не проливает компот из сухофруктов непонятный пацан из началки. Антон придерживает его за плечо и сразу обходит, догоняя Макара, — тот уже стоит около буфета. — Кстати, — улыбнувшись, говорит Антон, встав рядом, — если так хочется стать хиппи, можешь вообще одежду не носить. Свобода типа, все такое. Мэйк лав, нот вар. — А может, лучше сразу мэйк лав без всяких там обрядов? Антон хмыкает. — Спорим, первым, кто вырвется в порочный круг, будет Журавль. — Чертила, — Макар лезет в карман за деньгами, — а я знал, что он мачо-мэн. — Лучший. Чур он в твой порочный круг ворвется. — Я его не пущу. — Он тебя не спрашивал. Макар ржет и кое-как пролезает в толпищу около буфета. Антон остается в стороне и достает телефон, быстро проверяя уведомления. Ира что-то кинула в беседу, и Антон уже думает залезть посмотреть, как замечает пришедшее час назад оповещение из Инстаграма — Арсений обновил истории, а Антон сразу не увидел, блять. Он, ебать, спал. Какого хуя Арсений выкладывает что-то, когда находится в школе? Он вообще в школе? С ним все нормально? Антон убавляет яркость до минимума, подносит телефон к лицу и, перейдя на второй аккаунт, сразу же нажимает на кружок аватарки Арсения. Пиздец. Он хрюкает. Арсений выложил одну фотографию. Одну ебаную фотографию с той каменной лягушкой из его кабинета. Он держит ее в ладони, обхватывая тремя пальцами. Шрифтом зеленого цвета ниже написано: «Ей сегодня полгода )) С днем полурождения!» Какой Арсений… сладенький. Если бы Антон мог, написал бы в ответ на эту историю поздравление, а еще комплимент, но он не может, так что идет нахуй. Облизнув губы, Антон смотрит на его запястье с такой же зеленоватой резиночкой-браслетом. Такое красивое, крепкое, но в то же время совсем небольшое. Хочется провести кончиком пальца по выпирающей косточке, погладить кожу, подцепить эту резинку и потянуть на себя. Антон представляет, как Арсений, невольно подавшись к нему, встает совсем близко. Так близко, что Антон чувствует его запах еще более отчетливо, чем когда-либо. Такой же сладкий, приятный, он у Антона ассоциируется с Арсением, с его кабинетом, с вещами, которые его окружают, со всем, что связано с ним. Ебануться. Макар подходит к Антону, и тот еле успевает убрать телефон в карман. Со стороны выглядит как умалишенный наверняка, совсем спятил. Мог бы спокойно посмотреть историю, когда вокруг не будет столько людей, но нет же, блять, — надо все и сразу, да. Когда они выходят в коридор, вдруг видят, как из той двери, около которой оттирались Дарина и Ира, появляются Димка Позов с Журавлем. Антон удивленно смотрит в их сторону и дергает Макара, когда тот уже хочет пройти мимо. — Вы че тут. — Да Ира такая типа, — начинает Журавль, — придите, помогите нам с Дариной. Они какую-то хуйню в компах там наделали и испугались, что все испортилось. — Намек на вирус был, — кивает Димка. — Что там вообще за этой дверью? — спрашивает Антон. Макар смеется, обхватывает Антона за плечо и с улыбкой проговаривает: — Радиорубка. Тума-а-анное место. Ты че, там не был? — Нахуй надо. Журавль быстро кивает, Димка подхватывает, а Макар начинает галдеть про то, что им срочно надо устроить детокс-ночь в Дискорде. На лестничном пролете между вторым и третьим этажами толпятся девочки, которые учатся классом ниже. Или еще ниже. Короче, Антон не помнит, но передвигаться они мешают конкретно. Ухватившись за перила, Антон, недовольно цокнув, перелезает через них. Макар, который до этого шел где-то позади, вдруг оказывается рядом. — Короче, — громко выдает Макар, хлопая Антона по спине, — я понял. — Че ты понял. Антон смотрит в его сторону, когда они уже почти поднимаются на третий этаж. Приоткрыв рот, Макар уже хочет продолжить, но Димка Позов, идущий за ними, вдруг дергает его за болтающуюся лямку рюкзака. Выплывая в коридор, Антон уже чувствует, как в нем бесится абсолютно все. У него даже едва отросшие кончики ногтей психуют, потому что он уже собрался слушать Макара, а тот отвлекся. И нет, Антон не совсем ебнутый, ему просто не нравится ждать ответы. Иногда ему вообще все равно и он сам порой забивает на слова собеседника, которые тот так и не выронил из своего рта, а иногда происходит вот это. Он подплывает к кабинету физики, облокачивается на стену, сжимает зубы, чувствуя, как стягивает челюсти, и сводит брови, глядя на дверь напротив. Хочется отодрать от нее сраные цифры, складывающиеся в сраный номер триста восемь, и смыть их в унитаз. Выбросить в окно. Где Арсений? А. Он в кабинете. В двери торчит ключ с мохнатой хуетой, болтающейся как брелок. Сидит там. Деловой. Макар оказывается перед Антоном. Смотрит в глаза и упирается ладонями в стену, по разные стороны головы Антона. Они почти одного роста, так что им не приходится устраивать уроки увлекательной гимнастики с подниманием лица. — Че. — Я понял, как нам стать успешными. Антон с улыбкой фыркает, скрещивая руки на груди. — Я не буду торговать своим телом. — Ты дурак? — Макар, смеясь, приподнимает брови. — Чьими-то чужими телами я тоже не буду торговать, — с почти серьезным выражением лица говорит Антон. — Да ты дурак, Антох. — Это уголовно наказуемо, — едва сдерживая улыбку, выдавливает Антон. — Да ты закрой свой рот поганый, — говорит Макар, сильно хлопая Антона по плечу. Тот жмурится, тут же потирая место удара. — Э-эй, не порть товар. На весь коридор раздается оглушительный вой звонка. Антон морщится, Макар в этот момент отходит от него и словно безнадежно улыбается — мол, все, пизда рулям. Журавль и Димка, все это время залипавшие в телефон, поднимают головы и выглядят так же заебанно, сонно, как и все в классе. Вот до чего школа, блять, доводит — а это только третий урок из шести… Антон из парней в кабинет заваливается последний, потому что ему не хотелось сдвигаться с места до победного конца, ну и еще потому что он надеялся, что Арсений сейчас откроет дверь, прижмет его к себе и засосет. Но это так… мимолетное. Только это мимолетное отчего-то не выходит из головы уже полтора года. Покоя, сука, этот Арсений не дает. Что, тяжело сейчас выйти и сказать «привет»? Мы сегодня не виделись вообще-то. А так хотелось глянуть на него… Красивый такой он. Даже за закрытой дверью. Наверняка ведь ест сидит сейчас или ковыряется в бумажках — кажется, других состояний у Арсения еще не существует. А. Еще ему нравится бегать в столовую — Антон его там видит чуть ли не постоянно. Поздоровавшись с Анастасией Павловной и плюхнувшись на стул, Антон тут же ложится на парту, растекаясь по ней, как текучая жижа. Через пару минут после того, как им сказали повторять параграф, в дверь стучат, и на пороге появляются Ира и Дарина. Антон, на секунду обернувшись, смотрит на них и тут же отворачивается. Макар рядом ускоренно листает учебник по физике, останавливаясь на законах Ньютона, — Антон ради приличия тоже наклоняется и разглядывает картинки, обрамленные синей линией. — Наизусть спрашивать будет? — Объяснить вроде только, — кивает Макар, вытаскивая из кармана телефон. Он кладет его под учебник, видимо, чтобы спрятать от Анастасии Павловны, которая сейчас разрешила Ире и Дарине зайти. Те проходят мимо и садятся на первую парту первого ряда — раньше на этих местах тусил Антон с Димкой, но времена меняются. Теперь Макар и Журавль съехали с последних парт на первые, а Антон с Димкой — на другой ряд. Когда Димка садится на каких-то уроках с Катей, у Журавля появляется нихуевый такой шанс на то, чтобы сесть с Оксанкой. Если бы не просрал химию сегодня, смог бы и место занять. Антон прикусывает губу, хмуро смотрит в страницу учебника и не может ни слова разобрать. Все думает, что приходить было реально бессмысленно — лучше бы дома посидел, хотя ведь тогда бы получил пизды за прогул. Причем не только от Анастасии Павловны — маме бы тоже не всралось, узнай она, что ее сын не пошел в школу, потому что проебланил весь день и нихуя не сделал. Макар упирается щекой в ладонь, кидает косой взгляд на Антона и кривит губы. Антон его понимает: каждый раз, когда они приходят на физику, время будто специально тянется, как пережеванная жвачка, и кажется, что этот урок не закончится никогда. Но он заканчивается — и у них начинается следующий. Учитывая, что физика стоит два дня подряд в неделю — среду и четверг, — ясно, что они с пацанами в эти дни ходят мертвые. Раньше хотя бы Димка Позов был готов относительно всегда, а теперь они пинают хуи вчетвером, если только тот же Димка не напишет им в восемь вечера, что все-таки нужно хотя бы что-то повторить. — Че у нас дальше? — тихим шепотом спрашивает Макар, устало потирая сморщенный лоб. — Не ебу, — так же отвечает Антон. — Может, свалим? — Макар отодвигает учебник к самому краю парты. Все ясно: никто из них ничего повторять не будет. — А… — тянет он, закатывая глаза, — дальше же зачет. Антон недовольно мычит, хмурясь и уставляясь в доску с написанным сверху «первое февраля». Ебать, до конца четверти — месяц, и если у него хотя бы где-то выйдет снова тройбан, ему пиздец. — Все, закрываем учебники, убираем телефоны, — поднимается с места Анастасия Павловна. Она нависает над ним как страшный коршун, и мерещится, что еще секунда — и она раскроет пасть и сожрет их всех. Нет, ладно, девочек она трогать не будет: многие из них наверняка подготовились, хотя… — Макаров, телефон в рюкзак. Взгляд на секунду задевает Оксану и Катю, сидящих на второй парте первого ряда, параллельно Антону с Макаром. У Оксаны классная цветная рубашка с закатанными по локоть рукавами, и Антон надеется, что ее сегодня за это не ругали — как ему сказал Макар, он еле успел улизнуть от учителей, проверяющих, все ли пришли по форме. Первым спрашивают Милуша — Анастасия Павловна знает, с кого начать. Он практически сразу же садится с двойкой, а следом за ним с той же отметкой приземляется на место Андрей, который опоздал следом за Дариной и Ирой. Когда вызывают Дарину, Антон кидает на нее быстрый взгляд и снова смотрит на второй закон Ньютона в синей рамочке; учебник они так и не убрали, спрятав его за спинами Журавля и Димки. Когда звучит фамилия Макара — Антон тут же дергается, двигая книгу ближе к себе, и глядит на Анастасию Павловну. Та откладывает в сторону ручку, секунду смотрит в журнал, а затем поднимает голову и ожидающе уставляется на Макара. — Расскажи о трех законах Ньютона, — говорит она. В классе слышится шуршание: пока Антон ищет нужную страницу, кто-то так же упрямо, видимо, пытается что-то выучить. Когда Анастасия Павловна начинает спрашивать, выхода два — либо ты все же ей что-то отвечаешь хотя бы через жопу, либо просто получаешь пизды. Антон в дерьме в любом случае, но, может, как-то прокатит. Че париться-то. — Э-э, так, сейчас, — Макар встает со стула, одергивает толстовку и выглядит так уверенно, что Антон ему мысленно аплодирует, а потом преподносит шоколадный батончик — награда высшего уровня. — Второй закон Ньютона… это когда масса, умноженная на ускорение, дает… силу, короче. Но самое интересное… — Он быстро опускает взгляд в учебник. Антон тут же дергает его ближе к Макару и специально не поднимает головы, зная, что Анастасия Павловна сейчас смотрит прямо на него. — Короче, есть равные по модулю силы. Еще… ну, первый закон объединяет второй и третий. В классе звучат редкие смешки, и Антон, смотря на Макара, невольно улыбается. — И как же он объединяет их? Анастасия Павловна приподнимает брови, тянет вверх уголок губ, и Антон тут же от нее отворачивается. Боковым зрением он видит, что Ира дергает головой и кидает на него быстрый взгляд — настолько быстрый, что Антон моргает, вперивая взор в ее щеку, и хмурится. Как только закончились каникулы, Ира написала ему два сообщения в личку про географию и больше толком ни слова ему не сказала. Антон был ей за это искренне благодарен: она вроде перестала его доебывать и постоянно к нему лезть, блять, когда не надо. Дарина тоже прекратила, хотя в беседе отмечала его и других пацанов, спрашивая, не хотят ли они с девочками сгонять на каток. Антон, который накатался как-то с Макаром, для себя решил: пока с него достаточно. Если только, конечно, Макар их куда-нибудь не вытащит, хотя он вроде сам сейчас заебывается напару с Журавлем — тренировки, которые до этого были у них по два часа, теперь по три, и они возвращаются домой чуть ли не к ночи. Пиздец, девятый класс заебал ужасно. Еще до экзаменов несколько месяцев — в этот момент Антон максимум уверен в математике, там он хотя бы четверку вроде себе наскребет, а в остальном — нихуя. Русский еще, может, но там сочинение с изложением дебильные, сука. Бесят, нахуй. Пусть сами все слушают и пишут, если им надо так. Макар кашляет, и Антон тут же вскидывается, садясь ровнее. Он быстро смотрит на время — до конца урока еще больше тридцати минут, заебись, блять. — Ну… они все взаимосвязаны. Взаимодействуют там. — Третий закон Ньютона. — Так, — Макар опускает взгляд в учебник, и Анастасия Павловна со скептицизмом наблюдает за его бегающими глазами — Антон отслеживает. — Тела действуют друг на друга… с силами, противоположными по направлению… и равными… э-э, по модулю. Журавль, сев боком, улыбается Антону и тоже смотрит на Макара. В этот момент лучше его не дергать — он реально хорошие мысли в массу несет же, ну. — Илья, своими словами давай. Макар хрюкает, тут же извиняется и кивает. Антон, уже смирившийся с тем, что, если его спросят, получит два, упирается локтем в парту, тихо вздыхает и думает, что до конца недели осталось всего два с половиной дня потерпеть. Не так важно, что на следующей неделе начнется все то же самое, но, блять, главное эту хуйню пережить. — Э… если два тела… у них одинаковая, ну, сила, они одинаково сильные, одинаково мощные… Короче, если они одинаковые — значит, они равны, а если они направлены, они… когда взаимодействуют, будучи равными, направляются, э… в разные стороны. — Ладно, — кивает Анастасия Павловна, снова хватая ручку и выводя витиеватую тройку в журнале. Антон бы, честное слово, поставил Макару шестерку — потому что он лучший, и вообще, бля, заслуживает всех прав. — Молодец, садись. Три. — Спасибо огромное, я счастлив, что смог порадовать вас, — с довольной улыбкой произносит Макар. Антону отчего-то тут же хочется заржать, что он и делает, слыша, как его смех подхватывает Журавль, пока Димка тихо хихикает в кулак. Макар садится рядом, улыбаясь, и Анастасия Павловна спрашивает: — Шастун, Журавлев, смешно? — Простите, — через мгновение говорит Журавль, глубоко вдыхая, чтобы перестать ржать, а Антон только утыкается в ладони, потирая лоб. — Антон, хочешь рассказать, как работает первый закон? — Нет, — выдохнув, выдает Антон, покашливая. — Макар… крутую штуку сказал. — Да, мы все посмеялись. Девочки продолжают посмеиваться — Антон слышит смешки со стороны первого ряда и видит, как Оксана, Катя и Дарина сидят с улыбками и поглядывают на них. Ира тоже смотрит сюда, но о том, что она смеялась, говорит разве что все еще приподнятый уголок губ — хер это улыбкой назовешь, скорее что-то между «пиздец, какие вы смешные» и «мне реально смешно». Хрен знает, похуй. Перед ней, за пеналом, лежит телефон с открытой вкладкой браузера, где Антон замечает формулы — Антон на том же сайте для Макара сейчас тоже искал все. Сука, пиздец. Неужели прокатило?.. До конца урока, уже даже когда они начинают проходить новую тему, Антон делает вид, что переписывает все с доски в тетрадь, что активно и внимательно вовлечен в невероятную дискуссию, но на самом деле всего, чего ему сейчас хочется, — это оказаться дома и сдохнуть, нахуй. Сдохнуть — в смысле свалиться комом на кровать и проспать несколько недель, чтобы, когда он проснулся, уже была весна. Март, апрель, май — похуй, лишь бы не февраль, когда постоянно хочется спать. Звонок кажется не спасительным звуком, он кажется ебаным знамением, что до конца дня осталось… херота осталась, да. Антон вываливается из кабинета раньше парней, чуть не падая, споткнувшись о порог. В двери напротив не торчит ключ, и Антону хочется на это как-то… позлиться? Хотя это вообще ничего не изменит просто потому, что он Арсению никто. А быть для Арсения кем-то Антону хочется до безумия. Если бы мысли, бесконечно вьющиеся в голове и стучащие изнутри, могли иметь физическую оболочку, они бы точно выглядели как огромные гуманоиды из фильмов Люка Бессона, которые хотят обслюнявить Антона. Или вообще сожрать. — Бля, ну и хуета, блять, — говорит Журавль, выходя из кабинета следом. Лучше бы его Арсений обсосал. Ушел вообще куда-то. Прикольно ему. — Че завис? — Макар хлопает Антона по плечу. — Дружок. — Все заебись, Малыш. Антон зависает, глядя на Макара, который уже потянул его к лестнице, отрывая от облизывания глазами двери кабинета Арсения. Тот останавливается, прыская со смеху. — А че это я Малыш, а ты Дружок? Ты ваще на Розу похож, — плетясь по коридору, говорит Макар. Димка Позов догоняет их и, листая что-то в телефоне, идет сбоку от Антона. — Че это я Роза? — насупившись, спрашивает Антон. — Потому что ты нарцисс ебаный, — посмеиваясь, вливается в разговор Димка. Поджав губы, выражая согласие, и приподняв брови, Антон кивает, добавляя: — По факту… Но Илюха тогда Лиза. Сам Макар начал отставать, слушая Журавлева, который шел позади. У Антона вдруг начинает покалывать губу, он втягивает ее в рот, почесывая зубами, и ощущает только, что там… что-то. Нахмурившись, он достает из кармана телефон и тут же переключает его на камеру. Мда, пиздец. Над верхней губой какое-то покраснение, и его хочется шлепнуть, просто чтобы спало. Не прошло, а отвалилось на пол, перед этим извинившись. Антон надеется, что оно сейчас пройдет. — Слышь, че, — говорит громко Антон и, поворачиваясь к Макару, засовывает телефон назад. — Ты Лиза. — А с хера ли я Лиза? — А с хера ли я Роза? — Вы че, про мультик? — интересуется Журавль. Димка, Антон и Макар одновременно бубнят что-то согласное, а Журавль ржет: — Макар, ну ты конкретная Лиза. Хихикнув, Антон переступает по две ступеньки сразу и оборачивается, стоя выше всех. Димка смотрит на него, поправляя очки, а Макар уже шутливо быкует на Журавлева. — Ну-ка обоснуй. — Ну смотри… она поклонница Жанны Киски. Макара распирает на ржач так, что он складывается почти пополам, потянув за собой Журавля, которого успел схватить за плечо. Антон гнет губы в улыбке, чуть приподняв бровь, и скользит взглядом по волосам Ильи, светящимся на солнце. У Макара вообще волосы прикольные, густые такие. Лохматые немного. — Диман, бля. Дебил. Димка Позов подходит к Антону, хлопает несильно его по руке, и поднимается выше, напевая: — Ты и я, ты и я, мы с тобой друзья. У Антона в голове почти сразу всплывает мотив песни, и он Димку готов треснуть за напоминание надоедливой хуеты. Журавлев, кажется, наоборот, становится более воодушевленным, и до кабинета русского они доползают под дружный вой, к которому Антон не мог не присоединиться. Почти весь их класс уже развалился неравномерными кучками по партам, ожидая начала урока. Антону к такой тухлой компашке остается только примкнуть, поскольку он — такая же ее часть. Это как наггетсы из Макдональдса. Их, кажется, всего шесть в стандартном боксе с маленькой картошкой, но, если ты вдруг откроешь коробку и там будет седьмой наггетс, это же заебись. Жрать хочется… За учительским столом сидит Наталья Валентиновна, и этот факт, вероятно, — единственное, что удерживает Антон от использования матов вперемешку с нытьем. Когда проносится звонок, в кабинет заплывает парочка одноклассников, а Антон, уже во всю удобно распластавшись, лежит на парте, Наталья Валентиновна поправляет очки, встает с места и, быстро оглядев класс, говорит: — Давайте сначала по желанию, — она произносит это медленно, и может показаться, что она будто специально так хочет потянуть время, но нет — она просто никогда никуда не торопится. На уроки, бывает, тоже, потому что еще занимает должность завуча. — А потом по списку пойдем. В классе сразу вскидывается две руки — Ира и Юра, одноклассник Антона, претендующий на то, чтобы… ну, типа, стать отличником. Пока в этой роли остаются Ира и Димка Позов, но насчет последнего Антон уже сомневается… и не потому, что он думает, что Дима не сможет вытянуть некоторые предметы на пятерки, а потому, что тот сам на выходных записывал в их беседу голосовые, где говорил, что его заебала учеба и он надеется хотя бы на четверки по физике и химии. Прикол такой у Оксаны Васильевны — тем, кто сдает ее предмет, снижать балл специально, чтобы ни себя, ни ученика не «подставить». Сука, только вот Дима реально старается — несмотря на то, что он чаще стал забивать хер, он продолжает готовиться и хотя бы что-то делать. Антон… ну тут пиздец. Он перестал быть ударником из-за математики в седьмом классе, потом в восьмом смог ее исправить на четверку, а теперь, уже почти полгода занимаясь с репетитором по матеше, он имеет полную жопу с физикой — их классная поставила ему ебаный тройбан, а он потом от мамы отхватил. Сейчас ситуация не лучше, и Антон почему-то не пытается ничего исправить. Он просто как этот… чувак из «Героя нашего времени» — судьбу на прочность проверяет, да. Чуть ли не натянув брови на затылок, Антон тихо выдыхает. Краем уха он слушает Иру — та что-то болтает, но Антон нихуя не слушает. Смотрит на висящий разноцветный новогодний дождик, криво прилепленный над доской и так до сих пор и не снятый. Макар фыркает от смеха рядом, и Антон переводит на него взгляд, тут же смотря в его телефон, который Макар уже двигает к нему. — Это мы. Он показывает мем с крокодилом в машине — снизу написано: «я выбираю жить в кайф». Антон невольно издает смешок и им же давится, закашливаясь. Макар стучит его по спине, Ира замолкает, смотрит на Антона, нахмурившись — он быстро на нее глянул, — а Наталья Валентиновна только вздыхает. Говорит: — Продолжай. — Я сбилась, — быстро произносит Ира, сводя брови к переносице еще сильнее. Антон благодарно кивает Макару и отворачивается, из-за чего из поля зрения пропадает как Макар, так и Ира. Вдогонку слуха касается: — Секунду… — Ладно, хорошо, все. — Наталья Валентиновна, уже вернувшаяся на рабочее место, смотрит на Иру, которая сидит прямо перед ней, и кивает: — Пять, молодец. Антон переглядывается с Макаром, и в его глазах читает: «Если нас спросят — нам пиздец». Возможно, что Антона не успеют спросить: он последний в списке, а сам руку он никогда в жизни, блять, не потянет. Внимание Антона приковывает его погрызенный заусенец с пораненной кожей и едва заметным пятнышком от застывшей крови. Антон проводит по нему кончиком мизинца другой руки, задумчиво обводя языком верхние зубы. Интересно, а если он реально свалит домой после этого урока по причине меня-все-заебало, ничего же не будет?.. — Да, Кать, давай, — доносится до слуха голос Натальи Валентиновны, и плечи невольно опускаются. Не то чтобы Антон сильно дергался — ему так-то похуй. Ну спросят и спросят, выкрутится. Так и выходит: в момент, когда Антон, как обычно снизив яркость, уже успевает залезть к Арсению на страницу в Вконтакте, чтобы посмотреть, выкладывал ли он что-то туда сегодня, и че он там вообще делает, его дергают. Антон разве что успевает зацепиться за «был в сети в 6:02» и быстро щелкнуть боковую кнопку блокировки. Он вскидывается, смотрит сначала на учительницу, потом — на доску, где кроме даты так ничего и не написано, только белесые разводы от тряпки виднеются, а затем — снова на Наталью Валентиновну. В голове все еще вертится: «Ты и я, ты и я, мы с тобой друзья…» — Будешь сидя отвечать? — А можно? — немного улыбается Антон, зачесывая челку и сразу же опуская руки, чтобы упереться в парту и встать. Краем глаза Антон замечает, что Макар уже хватает телефон и открывает там браузер. — Ну раз ты уже удосужился встать, — говорят ему. Ручка, которую Наталья Валентиновна держит, зависает прямо в конце журнального списка — на имени Антона. — Деепричастие. Честно: блять, он думал, что до него не дойдет. Ну вот нахуя его спрашивать. Несмотря на то, что он знает, что сейчас что-нибудь да скажет, че уж там, его все равно кринжит — мог же спокойно так и досидеть до конца… — Ну, деепричастие… это… часть речи, — Антон быстро опускает взгляд и смотрит в телефон Макара — огромным шрифтом в глаза врезается «самостоятельная», и он тут же брякает, точно Чупа: — Самостоятельная. Действие обозначает, э-э… — Добавочное, — слышит он чей-то шепот, но не может разобрать: то ли Макар, то ли Димка Позов. А может, и Журавль вообще — тот же готовился. В отличие от Антона. — Добавочное, — повторяет Антон, потерев лоб и надавив на веки. Ему очень хочется говорить быстрее, чтобы поскорее сесть на место, но, блять, ему нужно собраться в кучу — он же вообще о другом думал сидел. — Там еще… — Приведи пример. Наталья Валентиновна выглядит до того расслабленно, как будто даже надменно, что Антон еле сдерживает себя от того, чтобы не скривиться и закатить глаза. Нечего выебываться лишний раз. Сидящий на месте Макар смотрит на него сочувствующе — наверняка же уже нарыл ему примеры какие-то. Увидеть бы еще, бля. — Щас… э-э… ну, глядя. — Антон запинается, подбирая среди сотни слов в голове хотя бы еще одно — сука, ебаный русский, почему нельзя разговаривать без слов, тогда вообще бы париться не пришлось. — Глядя идя. — Что? Глядя идя? Одновременно с вопросом Натальи Валентиновны в классе раздается редкий смех — громкий и будто взорвавшийся из ниоткуда, он сразу же подхватывается всеми. Антон продолжает крутиться в потоке всякого говнища, которое лезет в голову. — Э-э, — улыбается Макар, поднимая палец, чтобы им пригрозить. — Давайте серьезнее, давайте не будем Антоху отвлекать. Антон быстро улыбается, вздыхает и смотрит на Наталью Валентиновну, которая шикает и просит всех замолчать. Ебаный стыд. Как же Антон заебался. Он выдавливает из себя: — Читая книгу. — Что такое словосочетание? Какие виды знаешь? Сука, зачем перебиваешь. Времени, блять, собраться и подумать не даешь. Ебать. У Иры и Кати-то она спросила только про одно. Хотя, может, Антон просто не услышал нихуя. Его мечта — этот урок заканчивается, и его перестают доебывать все, кому не лень. — Э-э… — Антон трет лоб. — Ну… Словосочетание это… соединение слов… — А виды какие есть? Бля-я. Она даже не дослушала, сбила с мысли, и Антон тут же замолкает, сжимая челюсти. В классе кто-то все еще посмеивается, и Антон сдерживает себя от того, чтобы громко на кого-то не наорать. Если бы ему сейчас дали время, он бы точно все сказал последовательно. Знает же. Вроде. Записывал что-то, читал… ладно, не читал, но записывал — точно. — Согласование?.. — с заметным сомнением спрашивает Антон. — Так, — кивает Наталья Валентиновна. — Это… когда зависимое слово отвечает на вопрос «какой»… — Примеры. Да сука. — Ну там… качество есть… какое-то. — Примеры назови. — М-м… красивый… человек?.. — Еще какие виды словосочетаний есть? — М, управление. — Пример. Нахмурившись, Антон переводит взгляд на доску — до этого пялился то на Наталью Валентиновну, то на раскрытый журнал, то на яркий пенал Иры на первой парте, — и пытается вырвать из мозга хотя бы что-то. Несмотря на то, что в классе все еще раздаются смешки — посмотрел бы Антон на них на своем месте, — практически все уже затихли. Но Антону все равно, блять, сложно сосредоточиться: только он начинает что-то из себя вытаскивать, как его прерывают и вообще… в другую сторону ведут. — Читать книгу?.. — спрашивает Антон, на пару секунд прикрывая глаза. — Что такое причастие? Вот, сука, снова. Она может просто перестать делать это? Антон хотя бы на что-то нормально попытается ответить. Спасибо Анастасии Павловне — та хотя бы Макара не перебивала толком и слушала. Сам же Макар все это время сидит, облокотившись на парту и смотря на Антона на пару с Димами — поддержка, хули. — Самостоятельная часть речи… которая… имеет признаки глагола. И прилагательного. — Пример. — Наталья Валентиновна снимает с ручки колпачок и крутит его между пальцев с таким видом, будто Антон городит полную хуйню — а он, так-то, на семьдесят шесть процентов уверен, о чем говорит. Их с Макаром девиз: главное быть уверенным. Когда они во время урока шлялись по коридору и им навстречу шла Ксения Олеговна, они воспользовались именно им. — М-м… Ну, упавший лист, там… Там есть… суффикс «вш». — «Вш» — это страдательное причастие, да? — Да, да, вы правы, — активно кивает Антон, невольно расслабляясь. Может, сейчас она отстанет от него и даст сесть… — Вообще-то это действительное. Вот сука. Антон знал, да. — Ой. Лучше бы Антона спросили на физике. Ей-богу, она бы хотя бы не ебала ему мозг — упомянула бы Ньютона своего и все: садись, три, следующий. — Веришь мне, да? — Не могу не, — криво улыбнувшись, говорит Антон. — Какие есть виды причастий? Наталья Валентиновна совершенно его игнорирует — складывается впечатление, что она вообще его нихуя не слушает. Типа… ей похуй, да, видимо. Только Антону от этого не легче — у него уже чуть ли мозг не болит. — М… А, есть эти... возвратные и невозвратные. Наталья Валентиновна поправляет очки, смотрит прямо на Антона. Антон пытается не вертеть башкой, чтобы не видеть, что делают Макар и Димы — если хотя бы кто-то из них улыбается, Антон не выдержит и улыбнется в ответ, потому что сейчас его бесят вокруг все, но не они. — Какие знаешь союзы? Блять, ты отъебешься, в конце-то, блять, концов? Иди поспи, старуха ебаная. Тебе реально делать нехуй, че ты доебалась, блять? — Э-э… Типа сочинительный… это об этом? — Уловив кивок Натальи Валентиновны, Антон сразу же продолжает: — Подчинительный. — Чем они отличаются? Ничем, блять. Приставками. Буквами. — М… Сочинительные связывают части предложения… А подчинительные, ну… подчиняют одну часть другой. Антон прикусывает нижнюю губу, снова хмурится и уже заранее пытается вспомнить хотя бы один из союзов — и, а, но… — Достаточно, — Наталья Валентиновна склоняется к журналу и перехватывает ручку. — Садись, Шастун, пять. Удивленно приподняв брови, Антон выдает, вздохнув: — Давайте не пять. Давайте хотя бы три. — Садись, Шастун. — Да реально пять надо, он же хорошо ответил, — заступается за Антона Макар, который, расправив плечи, поглядывает то на Наталью Валентиновну, то на Антона. Пиздец, какой он лох, это просто невероятно. Нахуя он ее по сто раз переспрашивал? Ему бы сесть и заткнуться, но он зачем-то продолжает: — Давайте я еще что-нибудь расскажу? — Ты уже рассказал, хватит. — Да он супер рассказал, — снова лезет Макар, и Наталье Валентиновне это, видимо, не нравится вообще. Она садится ровнее, еще более недовольно смотря на них. Антону кажется, что у нее сейчас брови от такого напряжения соскочат с лица, подбегут к нему и дадут нехилую такую пощечину. — Достаточно. — Наталья Валентиновна поднимается с места, и Антон с Макаром вскидывают головы, глядя на нее. Сука. Все. Пиздец. — Спасибо за это представление. — Извините, мы… — говорит Антон, негромко кашлянув. Он все еще стоит около парты, и у него, ебать, уже спина болит — обычно так долго он стоит только у раковины, когда моет за всеми посуду. — Идите прогуляйтесь до классного руководителя. Да-да, — строго говорит она, когда Антон и Макар удивленно приподнимают брови, уже успокоившись. Все в классе также молчат — слышится только едва заметный шорох тетрадей и страниц учебников. Кто-то на задней парте громко прыскает, и Наталья Валентиновна кидает на этого кого-то недовольный взгляд. — Выходите из кабинета. Посмеетесь в коридоре. Антон хмурится, снова смотрит на Макара, который уже медленно тянет к себе учебник — его очередь таскать русский с химией, — и сует его в рюкзак, все это время зажатый между его животом и партой. Антон, тихо хмыкнув, тоже все убирает со стола — ручку, тетрадь и дневник. Блять, вот, сука же, приебались к ним сегодня все. Ну ржут они — а кто не ржет? Когда девочек разносит, их почему-то никто с урока не выгоняет, блять. — Я к Анастасии Павловне еще зайду, — бросает им вслед Наталья Валентиновна. Антон стискивает челюсти, сводя брови, и толкает дверь, вылетая в коридор. Макар, оказавшись рядом, хлопает Антона по плечу. — Че делать будем, — спрашивает Антон. — Погнали в столовку, может? — А нам пизды не дадут? — Баба Валя? — Ты че, по имени ее знаешь? Антон, сказав это, тут же улыбается и потягивается, высоко поднимая руки и вставая на носочки. Макар по привычке щекочет ему живот, и Антон айкает, отпрыгивая. — Ну так да, — Макар подмигивает, доставая телефон, — своих нужно знать в имя. Хмыкнув, Антон облизывает губы, оборачивается на кабинет русского, смотря на криво висящую табличку с цифрой четыреста четыре, и бросает взгляд на дверной проем, ведущий на лестницу. — О, бля, — Макар подходит ближе, — погнали к Арсению… — он замолкает, и Антон приподнимает брови, думая, что тот не продолжит, но Макар просто зависает в телефоне, кому-то что-то активно печатая. Выдохнув, Антон через мгновение слышит: — Сергеевичу. Погнали к нему. — Сколько времени? Его распирает от огромного, сука, блять, желания пойти сейчас на третий этаж и увидеть там злосчастную пушистую хуйню на двери триста восьмого кабинета, с недавнего времени висящую на ключах Арсения, но при этом всего, чего сейчас хочется — это забить хуй и согласиться на столовку. Сука. А он Арсения сегодня не видел. Еще лучше. Несмотря на то, что тот обычно постоянно шатается по коридорам, бывает такое, что он вообще не выходит из своей каморки — сидит там, как заяц-беляк в норе где-то в тундре, и не вылезает. Его бы погладить, приласкать… а Антон может довольствоваться только этим — сталкерством, поглядываниями и попытками постоянно его ловить по школе. Лучше бы не по школе, конечно. — До конца минут тридцать. — Ебать, — тише говорит Антон, дернув головой. — К нему пойдем? — Погнали. Щас химера вылезет. — Медуза. — Валентиновна. — Да. Спустившись на третий этаж, Макар первее Антона подлетает к кабинету Арсения и стучится. Антон опускает взгляд и сверлит им сиреневый пушистый брелок, не понимая, почему Арсений теперь намекает, что он на месте вот так. Раньше просто дверь оставлял открытой — что теперь? Слышатся шаги, и Антон с Макаром тут же отходят. На пороге появляется Арсений, смотрит на них, приподнимая брови. — Здрасьте, — тихо говорит Макар, наверняка потому, что за спиной — кабинет физики, где находится Анастасия Павловна. — Пустите на огонек? — Привет… — Здравствуйте. Голос Антона звучит одновременно с голосом Арсения, и тот, приоткрыв рот, сразу же смотрит Антону в глаза — до этого вертелся стоял. — Да… заходите, конечно. Все хорошо у вас? — спрашивает Арсений, смотря на Антона. — Угу. Они реально могли бы пойти в столовку, посидеть там, но нет. Теперь Антон, поправив за спиной рюкзак, оказывается с Макаром вот здесь: на третьем этаже, возле триста восьмого кабинета, рядом с Арсением, который, даже еще толком не разобравшись, уже готов пустить их к себе. Почему-то стоя напротив него, осознавать, что Антон в него влюблен — еще сложнее, блять. Как будто… Арсений его мысли может прочитать. Просканировать, увидеть что-то. Антон почти шлет Арсения нахуй, но тот вдруг улыбается и, ойкнув, отходит. — Заходите! Антон правда хочет его послать. Но, честно, не успевает. Только не успевает, да. Это единственное… объяснение всему происходящему.