Дать задний ход

В коридоре все еще висит тишина. Антон разглядывает лицо Арсения, на котором продолжает лежать тень удивленно-мягкой улыбки, и быстро облизывает губы. Арсений это движение отслеживает — его глаза на секунду опускаются ниже глаз Антона. — Нас просто с урока выгнали, — отмахивается Макар и ставит рюкзак около стола Арсения. — Как так вышло?.. — Да с Антохой… понесло. Чутка. Антон, зашедший последний, с тихим щелчком прикрывает дверь, поворачивается и смотрит на Арсения — тот застывает около своего стула и словно не знает, куда деть руки. То дергает ими вверх-вниз, то потрогает край стола, то поправит рубашку. Снова светлая. Не изменяет себе, какой молодец. Макар садится на свободный стул около стола, а Антон прикантовывается рядом на табуретке. Хер знает, откуда она здесь, потому что, когда Антон здесь был в последний раз, ее не было, но так даже лучше — смотреть на Арсения еще удобнее. В этот момент тот, поправив челку — он всегда делает это двумя или тремя пальцами, так осторожно, словно его волосы хрустнут, если быть с ними жестче, — возвращается за стол, притягивает к себе кучу бумажек и загибает на них уголки. — Хотите есть, может?.. Улыбнувшись, он поднимает взгляд на них, и Антон тут же залипает на его точки-ямочки на щеках. Глаза добрые, улыбка… приятная такая, совсем не отталкивающая, наоборот — Антону с каждой секундой все сложнее оторваться. Он знает: он выглядит сейчас как дебил. И Арсений, у которого как обычно трепещут ресницы от частого моргания, наверняка, блять, уже заебался из-за того, что Антон постоянно на него пялится. И палится, да. Ебнутый. Дима даже заметил. Антон, как и Макар, уже отмахнувшийся, качает головой в ответ на вопрос Арсения, немного поворачивает ее и натыкается на сраную каменную лягушку. Изо рта чуть не вырывается поздравление ее с днем рождения. Нет, ну сейчас он бы точно ебу дал тогда. — А чай? Черный… — А вот это давайте, — лыбится Макар и убирает телефон в карман. Они на мгновение переглядываются с Антоном, и тот отворачивается, просверливая дыру в Арсении и встречаясь с ним глазами. Из-за того, что на улице тухло — февраль весь серый, будто на небе забыли включить солнце, — они заметно темнеют, и светло-голубая радужка теперь похожа на отливающий синий, точно… поблескивающий сапфир. Глаза Арсения точно сияют. Конечно, из-за желтоватого света лампы в кабинете, но, блять… Антону все больше и больше хочется на него — всего, от темной макушки до пяток, скрытых обувью, — смотреть. Медленно облизнув губы, когда у Арсения дергается кадык, Антон произносит короткое: — Можно чай. Арсений, подскочив с места, подходит к шкафу, открывая дверцу и вытаскивая оттуда пакетики с чаем — они у него словно всегда одинаковые. Антон пару секунд наблюдает за Арсением боковым зрением, пока в кабинете стоит тишина. Макар снова роется в телефоне, а Антон, уже повернувшись, кусает нижнюю губу, разглядывая стену, на которой находится календарь с животными. На открытом развороте февраля — белка, сидящая на ветке и грызущая орех. На Арсения похожа. — Сахарные кубики? — слышит Антон Арсения и, даже еще к нему не развернувшись, чувствует улыбку в его голосе, ощущает ее так, будто видит прямо перед собой. — Мне два, — не поднимая головы, говорит Макар. Он уже подхватил рюкзак с пола и теперь держит его на коленях — к нашивке с волком и Молнией Маккуином добавился еще и единорог: ее ему подарил на новый год Журавль. — А лучше три даже. Арсений быстро кивает, достает из красной упаковки три кубика сахара и бросает в граненый стакан с кипятком. Пакетики Арсений еще не положил — те находятся рядом. — А тебе, Антон? — М-м… два. Посмотрев Арсению в глаза и уловив его бегающий взгляд, Антон улыбается уголком губ. Он вообще не помнит, называл ли Арсений когда-то его по имени. Нет, типа… да, скорее всего, такое точно было, как минимум, когда они с Макаром ошивались во время осеннего бала в актовом зале, Арсений точно звал его, чтобы Антон сделал какую-нибудь херню, но было ли еще что-то? Голос такой. Приятный. Антон бы, честно, был готов слушать его в наушниках постоянно. Можно и не в наушниках, ясен хер. В реале тоже охуенно — если бы была такая возможность, Антон бы записал его голос, вживил себе чип и ставил на повтор, сука, каждый раз, когда ему Арсения недостаточно. Не то чтобы его вообще когда-то хватало настолько, чтобы Антон в какой-то момент остановился, пожал плечами и сказал сам себе: ну, на этом достаточно. Скорее, Антон готов залипать на все в Арсении двадцать четыре часа в сутки без остановки. И даже если бы был еще один, двадцать пятый час, — ему было бы мало. На двадцать шестом, вероятно, он бы полез ему в штаны, а на двадцать седьмом — обниматься. — Хорошо, — ласково улыбается Арсений, опуская в стаканы чайные пакетики. — Никто не знает, да, что… вы сюда пришли? — Не-а, — Макар, кинув рюкзак на пол, двигается ближе к столу. Антон поправляет челку и мельком смотрит на арсеньевский увлажнитель, от которого в воздухе стоит слабый запах киселя, смешанный с другим, каким-то сладковатым, всегда окутывающим этот кабинет. Арсений так пахнет — конфетами. — Мы ваще хотели в столовку пойти, но палевно. — Правда есть не хотите?.. У меня с собой… — Арсений наклоняется, хватает темный рюкзак и роется в нем несколько секунд. Достает оттуда контейнер и ставит его с улыбкой на стол, — есть бутерброды с колбасой. Вареной. — Спасибо, — разглядывая его запястье, на которое залипал недавно в истории, коротко произносит Антон, — я не хочу. — Илья, а ты? — Да не-е, мы тупо пересидим и на переменке свалим. — Хорошо… Арсений, улыбнувшись уголком губ, убирает пластиковую емкость в рюкзак, садится ровнее, сразу двигаясь ближе к столу. Первые две пуговицы на его рубашке не застегнуты, и Антон, быстро облизнув губы, смотрит на неприкрытый участок кожи, представляя, как чуть задевает ткань пальцем и проводит по ключице. — Короче, мы с Антохой просто ржать начали… на физике, там Ньютон, прикольный челик. Потом на русском. — Макар, рассмеявшись, отпивает чай, пока Антон, схватив нагревшийся от кипятка стакан, смотрит на оседающие на дне чаинки — видимо, пакетик порвался. — Просто — а че они? — Ага, — Антон поднимает голову, зачем-то перебивая Макара. Тот замолкает, и по кабинету разносится хлюпающий звук — он выпивает чай сразу наполовину. — Рассуждали о деепричастиях. Почти философия. — Клево, — улыбается Арсений, смотря то на Антона, то на Макара. — Антон, тебя спрашивали? Антон глядит ему в глаза, ставит с глухим стуком стакан на край стола и кивает, отметив, что это уже второй раз, когда Арсений обращается к нему сегодня по имени — обычно этого не требовалось, что ли. Хер знает. Но сочетание букв, собирающееся в «Антон», изо рта Арсения его голосом звучит… приятно. — Да. — Он всех порвал там, — ржет Макар. Антон невольно улыбается, расставляя ноги и расправляя плечи. — Лучший. В ту же секунду Антону очень, блять, хочется повернуть голову и посмотреть на реакцию Арсения — он тоже улыбается, наверное. Ему с ними интересно? А с Антоном ему бы было интересно, если бы они говорили только вдвоем? — И правда, — хихикает Арсений, и у Антона что-то мгновенно щелкает в голове — он, забив хуй, поворачивается и смотрит на Арсения. У того растянуты в улыбке губы, слегка порозовели щеки — ему жарко? — и он в целом выглядит как… настоящее воплощение слова «радость» в человеческом обличии. Ну или хренадость — мамин голос в голове любезно добавляет эту приставку. — Не знаю даже… — продолжая улыбаться, проговаривает Арсений, — почему вас выгнали. Вы же забавные такие. Вы забавные. Антон щурится, прикусывает губу и еле удерживает себя от того, чтобы спросить, что Арсений под этим «забавные» имеет в виду — они его веселят, потому что они смешные, или, наоборот, ведут себя как дураки последние? Щеки Арсения становятся еще более красными — как будто… ебаниной какой-то розовой обмазался. Антон разглядывает его лицо, не думая о том, что Арсений наверняка сейчас это заметит, и пытается понять — он что, краснеет, когда смеется? Или ему правда жарко? Отопление в школе точно включено: если коснуться трубы и задержать там руку на пару секунд, ее нихуево так ошпарит. — А-аха-а, мы — да. Короче, — Макар отставляет пустой стакан и по-доброму улыбается, — если бы мы с Антохой шли в одиннадцатый, мы бы смогли выучить еще четвертый закон Ньютона. Антон фыркает от смеха и жмурится, закрывая ладонями лицо. Он слышит: — Все бы законы выучили… И физические… и законы о правах потребителя. Антоха, — обращается Макар к нему, и Антон, продолжая тихо посмеиваться, смотрит на того вопросительно, — давай, че еще там есть. Краем глаза Антон замечает, как Арсений подтягивает к себе с угла стола стопку бумажек. Он, наверное, слушает их — лица Антон не видит, потому что запрещает себе на него пялиться. — Химические законы, — улыбается Антон. Арсений не смеется, вообще замолчал чего-то опять, и Антон, уже насильно удерживая губы в растянутом положении, разворачивается к нему. Арсений, уперевшись локтями в стол и подбородком — в ладони, похлопывает себя по щекам. Улыбается, глазеет на Антона — никуда больше. Бля. Отвернись, ты че… Я случайно посмотрел. Но Антон лупится на Арсения в ответ. Замечает — у того подрагивают губы. И снова краснеют щеки. Ебануться. Красивый, пиздец. — Еще законы алгебры логики, — добавляет Арсений. Челка падает к нему на глаза, и он тянется к ней ладонью. Антон знает — сейчас поправит ее двумя пальцами. Конечно, он так и делает. Еще голову наклоняет, улыбается, будто даже смущаясь. Бля, смущается их? Серьезно?.. — Наш человек, — ржет Макар, и Антон бросает на него взгляд. Охренеть, заявочка. Антон, ощутив режущее чувство ревности, будто у него Арсения забирают (а он даже не его, не может им быть), снова — неудивительно — смотрит на Арсения. Если ты сейчас засмеешься… Арсений, растянув губы в более широкой улыбке, хихикает — и делает это громче, чем было, когда Макар сказал, что Антон лучший. Внезапно вспомнив, как держал руку Арсения, которой тот сейчас трогает уголки бумажек, Антон прикрывает веки. В кабинете становится тихо: слышно только, как за окном ветер свистит, гоняя по школьному двору снег, и как сглатывает Арсений. Его светлая рубашка все еще маячит перед глазами — не может он, сука, перестать смотреть. Он никогда не может перестать. Он не мог год, не мог полгода назад, не мог вчера и не может сегодня, потому что тянет его к Арсению. Он… просто ничего сделать не может. Антон пытался, но, блять, не получается у него. Он его посылает, запрещает себе смотреть, хочет с ним не разговаривать — но в итоге фразы, короткие, длинные, все равно вырываются, и ему так хочется… Блять, так сильно, охуеть как хочется, чтобы Арсений тоже хотел. Чего — непонятно. Ничего не понятно. Летом было легче. Антон Арсения не видел. Максимум — дрочил на его фотки и какие-то размытые образы. Он не думал о нем двадцать четыре на семь, не ебал себе мозг, как-то… существовал без Арсения. Он мог это делать. Неужели то, что он в него влюбился, влияет на него аж… вот так? Макар снова с кем-то переписывается и быстро тыкает по экрану телефона, а Арсений в этот момент водит пальцем по столу — от одного угла к корешку блокнота, того самого, с ловцом снов на обложке. Антон вскидывает взгляд на Арсения, пялится на его сомкнутые губы — всего секунду, — а затем в глаза. Веки опущены, ресницы подрагивают, он весь… какой-то взвинченный, что ли. Он в него влюбился. Понимать это, сидя напротив, — пиздец. Колено упирается в стол. Антон поднимает голову, смотрит на белый автоматический увлажнитель на верхних полках — рядом с ним стоит та самая жаба, у которой сегодня день рождения. В нос врезается сладкий запах — Арсений, уже вставший со стула, проходит позади Антона. На секунду обернувшись, Антон видит, как тот сидит на корточках перед тумбочкой и ковыряется в последнем ящике. Антон опускает голову, ковыряет ногтем указательного пальца кутикулу большого и тихо выдыхает, не находя в голове ни одной мысли. — Кто здесь? Вопрос, негромко заданный Антоном в пустоту, Макар встречает смешком. Арсений никак не реагирует и продолжает колупаться, будто их здесь и нет. Его словно хрен заставишь засмеяться или улыбнуться. Вроде такой простой, а на деле-то — нихуя. — Я. — Нет, — Антон качает головой, — тебя здесь нет. — Где я? — широко улыбается Макар. — Я не буду говорить. Макар смеется, выдавливает едва различимое «дурак» и говорит: — Зырь, — он протягивает ему телефон с открытым диалогом, — только выше не листай. Антон наклоняется и быстро пробегается взглядом по экрану — там переписка с какой-то девчонкой, имя которой Антону снова ничего не дало. Обычно Макар о тех, кто ему нравится, говорит вскользь — без упоминания фамилий и имен. Антон видит несколько сообщений от Макара, где он пишет, что его выгнали с урока, и ответные сообщения от девочки — та предлагает свалить из школы и погулять. — Пойдешь? — поднимая брови, улыбается Антон. Арсений позади что-то роняет, и слух улавливает тихое «блин». — Не, — Макар забирает телефон. — Хотя можно было бы. У нас че? — Не помню. Био и информатика, наверное. — Зашибись. Антон не знает, что значит макаровское «зашибись», но отчего-то уверен — хуй тот свалит. Им сегодня и так знатно прилетело, да и они вроде после уроков собирались пошляться — до Макдональдса, может, пока есть такой шанс: у них у всех репетиторы практически постоянно, да и у Макара с Журавлем тренировки. — А если я свалю… — Э, — Антон возмущенно смотрит на Макара, — у нас же планы. Арсений в этот момент снова садится за стол и, потерев щеку, раскрывает перед собой какие-то бумажки с распечатанными столбцами и списками, но в итоге подтягивает к себе тот блокнот, будто забыв про то, что собирался делать. Он замирает, заносит над пустым листом ручку — зеленую — и делает какие-то наброски в самом уголке. Антон пытается высмотреть, но у него не получается — Макар дергает его колено. — Да куда я от вас денусь, ты че. Вот бы быть как Ханна Монтана… Антон ржет: — И какой смысл? Тело-то одно. — Зато угарно. Парик надел — и тебя вообще никто не узнает. Или как там в этих диснеевских сериалах. — Реально. Антон только сейчас замечает, что на краю стола все еще стоит его стакан с чаем, уже остывший и оставивший бледные желтоватые следы на стекле. — Короче, я пишу ей, что на выходных я весь ее. — Она твоя, братан. — Спасибо, братан. Макар, подтянув телефон к лицу, быстро что-то печатает. Теперь ясно, почему в беседе он всегда реагирует на все самым первым — у него ебать какая скорость при наборе. Антон, пока соизволит открыть диалог, пока подумать над ответом, успеет увидеть еще под десяток новых сообщений. Арсений, все еще не говорящий ни слова, наклоняет голову, упираясь щекой в ладонь, продолжает что-то вырисовывать тонкой зеленой ручкой. Антон бы предположил, что это жаба — ну мало ли, хочет лягушке своей на день рождения подарить, — но это слабо ту напоминает. Присмотревшись, Антон невольно улыбается. Ящерица. Или… — Что делаете? Арсений резко поднимает голову и чуть не роняет ручку. Его взгляд, снова бегающий и дерганый, падает на Антона. Неловко улыбнувшись, он двигает блокнот ближе к себе. Бля. Антон останавливает себя от того, чтобы потянуть его на себя. Хотелось бы Арсения, конечно, а не блокнот, но тот вряд ли поймет что первое, что второе. — Да… фигню рисую. — Это ящерица? — Хамелеон… вроде. — Прикольно. Антон улыбается, глядя прямо в глаза Арсению. Уголки губ того сразу же приподнимаются, и у Антона в груди расплывается блаженное чувство удовольствия — как будто Арсений не просто ему улыбнулся — ему, блять, только ему! — а уже позвал его на свиданку. Куда-нибудь. Можно к Арсению домой. К нему в спальню. На кровать, да. А вообще — куда угодно. Антон реально согласен. — Спасибо, — мягко улыбается Арсений и опускает взгляд, водя колпачком, надетым поверх ручки, по краю листа, чуть ниже хамелеона, немного кривоватого, но приколдесного. То, как Арсений смущается, Антона вводит в заторможенное состояние: он не знал, что тот настолько… блять, ну вот такой? Хер знает — какой. Вот такой. Рядом с его именем вяжется только одно слово — сладенький. — Вообще, — вдруг продолжает Арсений, и Антон тут же очухивается, смотря на него, — я хотел нарисовать ящерку… Но хамелеоны такие классные. — Как лягушки? Подняв брови, Арсений улыбается и быстро кивает. — Как лягушки… и правда. Антон смотрит Арсению в глаза, вглядывается в них, будто никогда до этого не видел, и тоже легко улыбается. Сердце дубасится об ребра, и этот стук глухо отдается в ушах. Еще секунда — и Антон пулей вылетит из кабинета, потому что ему пиздец как не хорошо. Арсений, Арсений, Арсений. Тот почему-то не отворачивается. Зависает, наверное. И только он уже открывает рот, чтобы что-то сказать еще — Антон невольно подается вперед, — как Макар, до этого молчавший, двигается на стуле ближе и тоже смотрит Арсению в блокнот. Тот же, отмерев и спохватившись, отворачивается и словно случайно кладет ладонь на соседнюю страничку — скрывая то, что там было написано. Бля, Макар. Ну бля. — О-о, крутяк, можно сфоткать? — спрашивает Макар, уже, видит Антон, открывая камеру. — Можно… У Арсения снова розовые щеки — не то чтобы они бледные в обычное время, нет, они будто всегда такие у него. Но сейчас краснеют еще сильнее, да так, что румяной становится еще и кожа на подбородке. Такое бывает вообще?.. Антон, откинувшись, забывает, что сидит на табуретке и чуть не падает. Он зацепляется за край стола, и Арсений вдруг дергается, словно хотел ухватиться за него, но в итоге он только трогает стакан. Антон открывает рот, но Арсений его опережает: — Не ушибся? — Нет, — мотает головой Антон, — все хорошо. — Хорошо. Макар, сфоткавший хамелеона, кидает на Антона взгляд и хлопает его по плечу. Произносит: — Если хочешь поцеловать пол, то погнали лучше к директору в кабинет. Еще лучше ей ноги пооблизывать. И шторы принести. Дань. Антон коротко улыбается: — Отвянь. Арсений смотрит, не улыбаясь, на Антона еще пару секунд, но как-то грустно, и Антону хочется это с его лица убрать — не должен Арсений грустить. Вот не должен, и все. А как узнать, в чем дело, и есть ли вообще это дело, и дело ли это Антона — он не знает. Он… ничего не может? Его максимум — не дрочка, не залипание на фотки. Его максимум — это короткие «здравствуйте», «прикольно» и «все хорошо». И от этого еще обиднее, как будто это не он каждый день Арсения посылает и просит того в школу не приходить. Антона словно засунули в банку. Банку с острым огуречно-морковным салатом, который стоит в холодном погребе, в самом углу, никем не тронутый и никому не нужный. Наверняка уже сто раз испорченный. Звонок, глухо прозвучавший в коридоре, давит на уши. Антон наклоняется, хватая рюкзак, и встает с места. Следом за ним поднимается Макар. Арсений тоже подскакивает со стула и смотрит на Антона — он чувствует его взгляд на левой щеке, долгий и пристальный. — Фотка вообще класс, — говорит Макар, убирая телефон в карман. Он надевает рюкзак и лыбится: — Хамелеон тоже зашибись. — Спасибо, Илья, — кивает Арсений, улыбаясь. В груди жужжит: еще сильнее хочется, чтобы Арсений говорил имя Антона чаще — и хуй знает, зачем. Просто надо. — Если что, можете сказать, что это я вас забрал и… — Да норм, — говорит Антон, облизнув губы. Он расправляет плечи, на секунду прикрывает веки и, тут же их раскрыв, глядит на Арсения. На его распахнутые глаза, губы, шею, уши. Непонятно зачем. Просто надо. Как всегда. — Погнали мы, короче. — Макар закидывает руку на плечо Антона и тащит его к двери. — Спасибо за гостеприимство! — И вам за компанию! Антон только кидает ему быстрое «до свидания» и уносится с Макаром в другую сторону коридора, где у них сейчас должна быть биология. — Лучше бы у него все уроки сидели, — говорит Макар. Он уже отпустил Антона, потому что до этого по привычке держал его за плечо, и теперь идет рядом, выискивая взглядом, видимо, Димку и Журавля. — Да, — вздыхает Антон и потирает лоб, — и правда. Просто ебаный пиздец.

***

— Почему я вообще должна это слушать? Ты что, совсем безмозглый? Антон потирает замерзшие пальцы и, разглядывая покрасневшую кожу, слушает ощутимо злое стучание ножа по деревянной доске. Он шмыгает, поднимает голову, зачесывая челку, и смотрит на чуть сгорбленную спину мамы. В ту же секунду она вытряхивает картошку на сковороду и поворачивается в его сторону, упирая, нахмурившись, руку в бок. — Почему у тебя двойки? Не хочется даже уточнять по какому предмету — он, вот, ее сейчас спросит, а она наорет, потому что «как это ты даже не знаешь, какие у тебя оценки». Спасибо, что она не требует дневник. Максимум раз в полгода по приколу просит, и то ее можно слить. Но мама все равно огонь — иногда переспрашивает у Антона, в каком классе он учится. В «а», «б» или «в». Антон вздыхает, подходя к холодильнику, выковыривает оттуда яблоко и, пока моет, бросает взгляд на маму. Она несильно трет лоб, пропуская через челку пальцы, и отворачивается от него. — Чем ты вообще занимаешься постоянно? То он гуляет, то за компьютером полночи сидит. Мама выговаривает все со злобой и тяжеленной усталостью. Словно Антон ее уже настолько заебал, что у нее даже сил никаких на него не осталось. Обходя ее и хватая с пола брошенный рюкзак, Антон вгрызается в яблоко — то сильно морозит зубы, и он жмурится, стараясь быстрее проглотить кусок. — Дома минимум делаешь. Мы вообще ничего от тебя не просим, — глядя на Антона, говорит мама, а затем вновь встает к нему спиной. У Антона из желаний сейчас — кровать, телефон и теплое яблоко, которое можно будет реально спокойно пожрать, пока мама не успокоится, а потом спуститься и поесть нормально. Хотя, ладно, из всех желаний самое большое сейчас — чтобы мама перестала бубнить. — Может, тебе интернет вырубить? Она смотрит на него, чуть наклонив голову к плечу. — Не-не-не, давай не это… короче, не надо. — А что делать с тобой тогда, распиздяй ебаный? — Переговоры?.. — Я тебе сейчас как дам переговоры, — говорит она, замахиваясь на Антона деревянной лопаточкой. С нее на лицо Антона летит капля томатной пасты. — А если бы на одежду! — возмущенно выкрикивает Антон. Он стирает каплю кончиком пальца, облизывая его. — Пошел бы стирать! Если бы на одежду. Кстати, — мама, уже готовая, вероятно, отъебаться, быстро оглядывает его с головы до ног, — ты какого хера так ходишь? — Так физкультура… — Какая физкультура? У вас нет физкультуры сегодня. Антон удивленно приподнимает брови — его мама не утруждает себя такой херней, как запоминание расписание сына. Откуда она знает… — Откуда ты знаешь? — От верблюда, блять. И не поспоришь… — Можно я пойду? Мне уроки делать еще, — бросая взгляд на лестницу, говорит Антон. — Иди, но, если еще раз, — она угрожающе машет перед лицом лопаткой, — ты меня будешь позорить… пойдешь на улицу жить. — Так холодно же. — Адаптируешься. Антон кивает, уносясь по лестнице на второй этаж в компании Милки, бегущей за ним, видимо, из зала. В его комнате темно, и он даже не включает свет, закрывая дверь и сразу плюхаясь на кровать. Вытащив из кармана телефон, Антон поворачивается спиной к стене и, щелкнув кнопкой сбоку, вырубая бесшумный режим, снимает блокировку. Милка прыгает на кровать следом, окутывая Антона в кокон хрюкающего мурчания. Она ложится у его живота, глядя в глаза, и заматывается в пушистый клубок, оставляя вытянутой только голову, чтобы, конечно, смотреть, не боясь упустить что-то важное на лице Антона. Тот тыкает по оповещению, переходя в диалог с Макаром, который скинул ему около получаса назад картинку с каким-то чуваком и подписью «я срать». Антон тихо смеется и нажимает на голосовое сообщение ниже. — Здорово, славяне, — доносится из динамика, и Антон немного убавляет громкость. — Мне мама въебала, а тебе? Смахнув сообщение, Антон печатает:

Въебала, но не сильно

— Я, короче, захожу домой, а она, такая, мне… — прерываясь на что-то, судя по шуршанию, он продолжает: — Ты че-е-е, охренел, что ли? А ну пошел вон, нахуй, в пизду из дома, лох тупой. Хрюкнув, Антон переворачивается на спину, потянув на живот кошку, слушая дальше. — Ладно, она вообще не так сказала, но смысл ясен. Предложила мне, короче, если че-то не нравится, идти жить в сральню. У Антона подрагивает от хихиканья живот, и он почти сразу пытается успокоиться, чтобы не напрягать Милку, которая только начала дремать. — Ну я теперь с Бусей живу. В ее лотке. Потом оказалось, конечно, что она в нем не живет, а только срет, ну я и съехал, короче, а то че я как содержанка. Там же насрано уже, я-то куда. Покачивая головой, Антон, широко улыбаясь, отвечает:

Ну тема норм, так-то Я тоже мб в лотках бы жил, только у меня там воняет Котов дохуя же Проблемно

В последнем голосовом Макар пытается что-то сказать, но в итоге просто шуршит на Бусю. Антон вздыхает, прокашливаясь, и нажимает на иконку микрофона внизу экрана, вытягивая тот выше. — Моя предложила мне с Радиком пожить. Но так не сильно орала. Я чутка забыл, что вырос и мне теперь сложнее по жопе дать. Он отправляет, глядя на исчезающие кружки непрочитанных сообщений, и ждет ответа. Макар, ожидаемо, присылает новое голосовое. — Ну, короче, мы помирились. У нас эта… лав пис, че-то там… Звучит, конечно… Ну ниче-ниче, я не позволю какой-то училке разрушить мою семью… Слишком много крови было пролито, чтобы выстроить эту стену поддержки и понимания… Антон отвечает: — Слушай, ну это хорошо, конечно, но нам завтра опять в школу идти… — он ненадолго подвисает. — Бля-а… У нас же физика. Ну все, пиздец. Милка встает, собирая лапки в кучу, и вытягивается, снова гнездясь на Антоне и укладываясь головой на член. Антон двигает ее в сторону, уже начиная слушать новое сообщение, но Милке, вероятно, и так хорошо. — Мне мама сказала, что если я не в форме пойду — мне пиздец. Как там… А, голый ходить буду. Резко устав разговаривать, Антон пишет, что Макара он готов видеть голым всегда, если ему так комфортнее, и выходит из диалога, вбивая в поисковике Арсения Попова. Что за фамилия вообще, кринж полный. У Антона тоже не супер, конечно, но все равно пооригинальнее будет. Арсений Попов, Арсений Попов, Арсений Попов. Ну что это такое вообще? Странно звучит. Попов. Кто такое придумал. Попов, Попов, Попов. Хотя Антон Попов звучит в сто тысяч раз хуже. Антон Попов, Антон Попов, Антон Попов. А Арсений Шастун вот ничего так. Арсений Шастун, Арсений Шастун, Арсений Шастун. А если двойная фамилия? Попов-Шастун? Шастун-Попов? Первая всегда фамилия мужа. Кто в их союзе больше муж? Союзе? Муж? А кто меньше муж? Однополые браки запрещены в России… Браки? Антон вздыхает, переходя на страницу Арсения — тот все так же был в сети в шесть утра. Вот он, человек занятой, независимый от интернета… Что-то делает там ходит. Чем он сейчас занимается? От Макара приходит новое сообщение, но Антон не вылезает со странички — обновляет ее периодически, листает бездумно вниз, и как-то… тоскливо становится, что ли. Когда Антон в очередной раз обновляет аккаунт Арсения, строка посещения загорается «онлайн», и сердце делает жалкий «бульк». Вероятно, этот бульк был в какую-то грязную лужу, в итоге Антона и облившую. Как адекватно объяснить, почему онлайн Арсения вызывает такие эмоции, Антон не знает. Написать тот ему не может, Антон не может сделать это тоже. Остается только… смотреть на это сраное «онлайн» и ждать, когда же оно исчезнет, чтобы стало поспокойнее. Антон уходит со страницы, переползая назад в диалог, читая лаконичное «страха нет» на фотографии шестиклассника из их школы, а следом — макаровское «траха нет» Антон пишет:

У меня тоже

И откладывает телефон, выходя на общую страницу с диалогами. Через пару секунд раздается звук оповещения, но он лишь смотрит на горящее окошко и аккуратно садится, придерживая Милку. Антон снимает толстовку, откидывая ее в сторону и надеясь, что она долетит до кресла, но та не долетает, падая на пол. Ну и хуй с ней. Поднимая на руки кошку и чмокая ее в мохнатый лоб, Антон думает, что, вероятно, ведет себя как последний дебил. От того, что он каждый день торчит на странице Арсения, жизнь легче не становится: проблемы не решаются, домашка не делается, полы не моются, а влюбленность не проходит. От последнего ему, пожалуй, поганее всего.

***

Аккуратно уложив в кастрюлю последнюю картошку, Арсений довольно разглядывает ее содержимое. Глазок, который он не вырезал, так же довольно смотрит в ответ. — Ну блин, — расстроенно тянет Арсений, вытаскивая картошку. Он достает из ящика нож, вертит поудобнее картофелину и, нахмурившись, выковыривает пятнышко. Сегодня Арсений готовит, потому что готовка — двигатель прогресса. Если бы никто не готовил — никто бы не ел, а значит, и не жил. Поэтому нужно есть и готовить. Готовить — и есть то, что приготовил. Арсений сам себя хвалит за такие замечательные мысли — умничка, еще одна галочка, — и наливает в кастрюлю воды, разглядывая дырку в картошке, которую он только что держал. Завтра выходной, и Арсений надеется, что сможет поспать до обеда, потому что может себе такое позволить, но сам прекрасно знает, что уснет после полуночи, а проснется к семи и будет скакать по дому, потому что… потому что. Надо. И планов никаких на вечер нет… Вот если бы Марина была дома!.. Арсений обязательно предложил бы ей посмотреть фильм. Ужастик! Одному неинтересно, а Марина прикольно пугается. Ну ничего, придумается что-нибудь. Включив газ, Арсений наблюдает за синим пламенем, думая, что на огонь действительно можно смотреть вечно… Еще на лягушек! И на сырок, и на паштет… Если бы у Арсения действительно была бы возможность выкинуть все переживания из головы, сесть в теплом симпатичном углу с фотокарточками с жабами, запасами сырков, а его при этом никто не дергал бы, то, он уверен, — так и прошла бы вся его жизнь. Иногда Арсений вспоминает, что он действительно существует — в такие моменты хочется сделать вид, что он ничего не вспоминал. Если бы было реально как-то изобразить жизнь Арсения в последние года, скорее всего, она выглядела как кусок батона в луже у «Магнита», через которую Арсений постоянно перепрыгивает. Самое кошмарное, что батонов словно становится больше с каждым днем… да и лужа только и делает, что растет. А Арсений и перепрыгнуть уже не может никак, поэтому идет прямо по мякишу, который, будто зыбучий песок, утягивает его на дно лужи, у которой дна нет. Арсений бы сделал вид, что ничего он не в мякише, но он, блин, в мякише. Наверное, уже где-то по нижние ребра, что и барахтаться бессмысленно, и помощи ждать неоткуда, поэтому все, что, вероятно, делает ментальный Арсений внутри обычного Арсения — пялится на гаркающих с веток огромных темных деревьев, на которых даже листьев нет, ворон… Вздохнув, Арсений проводит пальцем по краю столешницы. Гладкая… Раздавшийся по всей квартире звонок заставляет Арсения вздрогнуть и повернуться к дверному проему, вытянув голову, будто он сможет кого-то увидеть. Проскакав к входной двери, Арсений надеется, что это вернулась Марина и он сможет немного поприставать к ней, если она, безусловно, не будет против. В подъезде стоит Олег, и Арсений, открывший дверь, застывает. Он только что был до ужаса воодушевлен тем, что сейчас расскажет Марине про глазки в картошке, а теперь… — Привет, — здоровается первым Олег, расплываясь в улыбке. На его плечи накинута куртка, и Арсений допускает мысль, что он выбежал из квартиры прямо так. Для чего — непонятно… Наверное, ему что-то нужно от Арсения… — У тебя есть соль? — Привет, — Арсений быстро оглядывается и смотрит на кухонный проем, откуда в коридор мягкими желтоватыми волнами падает свет. — Да, есть. — Поделишься? — Да, сейчас. Олег стоит на пороге, крутит между пальцев ключи, и Арсению от этого позвякивания становится… неуютно, хотя он находится в безопасности — в пределах собственной квартиры, тут клево, хотя и темновато… Олега, наверное, нужно пустить. Но Арсений в этом… не уверен. К ним с Мариной домой вообще редко кто-то приходит, если не учитывать ее парней. Сережи тоже давно не было: он уже полгода занимается развитием «Лаваша», хотя тот открылся буквально пару дней назад. Но они все равно созваниваются — недавно Сережа набрал его, когда Арсений ходил по магазину и думал, что бы ему купить им с Мариной поесть. Денег у него было не так уж и много, но на спагетти, курицу и сырки хватило. Марина сырки не очень любит — она вообще сладкое почти не ест… А Сережа мало того, что ест с Арсением за компанию все, что он покупает, если он приходит к нему, так еще и слушает всю его болтовню с огромным удовольствием! Обычно больше, конечно, болтает Арсений. Ему всегда есть что рассказать, а Сережа его с радостью слушает — Арсений это прекрасно знает, потому что Сережа очень часто помнит все, что Арсений ему говорил, и это… приятно. В прошлый раз Сережа говорил: — Мы, короче, сняли дом на июль, — он, видимо, шел по улице, поэтому звук его голоса мешался со свистом ветра, — на две недели. Еле выбили. — Ой, почему «еле»? Кто-то еще хотел? В тот момент Арсений щупал банку с фасолью, думая, нужна ли она им, — баночка красивая. Потом хранить что-нибудь можно в ней… — Не, — Сережа кашлянул, и до Арсения вслед за этим донесся глухой лай собаки, — я про цену. Мужик загнал такую, которой на сайте не было просто. Охуел вообще. — Точно… А только мы втроем едем? Сережа снова кашлянул, и Арсений, зависнув, нахмурился. Сережа что, заболел?.. — Хер знает. Чех с Юлей, может. И эти… — Ты болеешь? — перебил тогда Арсений Сережу, и тот замолчал. — Извини… Банка с фасолью посмотрела на Арсения с вопросом, и он сразу же отвернулся от нее, отходя к стеллажу с молочными продуктами. На полу была небольшая лужа из-за растаявшего снега с разводами грязи и следы от чьей-то обуви. — Да приболел. Только в ту секунду Арсений понял, что у Сережи немного хрипит голос — и он еле удержал себя от того, чтобы сказать Сереже, что ему нужно соблюдать постельный режим, и вообще никуда не ходить, и пить горячий чай, и пить лекарства, и сходить к терапевту… На деле же он сказал: — Поправляйся скорее! Зная, что Сережа не пойдет на улицу, если ему правда очень плохо, не захотелось ему докучать… — Обязательно. Короче. Ты че делаешь? И Арсений рассказал — как он вышел из школы, как ждал на морозе автобус, как не нашел себе места и стоял около окна, держась за поручень, как поговорил с незнакомой бабушкой, как сейчас стоял в магазине и не знал, что ему купить. И Сережа слушал его, потому что он знает, как это… для него важно — быть услышанным. Арсений ему доверяет. А Олегу он… не доверяет и боится это делать. Тот все еще смотрит на него, пристально, совсем не отрываясь, и Арсений мимолетом зацепляет взглядом кривую тонкую царапину на его щеке. От Олега пахнет сигаретами и жвачкой с арбузным вкусом — Арсений чувствует это, несмотря на то, что между ними расстояние в порог и арсеньевское желание спрятаться. Его надо пустить, а он не хочет. Не хочет его видеть, слышать, с ним разговаривать — взаимодействовать любым способом. Он бы сейчас потянул дверную ручку на себя, коротко улыбнулся, сказав «пока, соли нет», потому что ему очень… некомфортно рядом с Олегом, но с языка, который Арсений прикусывает, договорив, слетает: — Не стой в проходе, заходи. Олег делает шаг вперед, зацепляясь за дверь, и прикрывает ее. — Арсе-ений, — зовет он его, растягивая гласные, когда Арсений уже убегает на кухню, — не хочешь ко мне зайти тоже? О боже. Если бы страх Арсения можно было бы материализовать, то это был бы лохматый темношерстный чудик, всегда сидящий в углах, но никогда не сводящий с Арсения глаз — огромных, черных, поблескивающих. У него бы была открыта пасть и выставлена передняя лапа. Чтобы… чтобы в любой момент Арсения схватить. Олег не похож на этого монстра, но он похож на того, кто подтолкнет его к действию — заставит Арсения волноваться. — Нет. Сглотнув, Арсений выходит из кухни, держа солонку, и застывает, когда видит, что Олег стоит уже не у двери, почти слившись со стеной, а рассматривает плакат, висящий между туалетом и ванной. Его на днях повесила Марина, сказав, что это важно — чтобы плакат с какими-то героями из аниме был здесь. Арсений согласился — он любит такие яркие картинки, а еще любит, когда Марина предлагает ему поучаствовать во всяких… домашних штуках. — Ну почему? — Олег отходит от стены, и в его голосе проскальзывает заметная грусть. Поджав губы, Арсений отводит взгляд, ощущая, как кольнувшее чувство вины свернулось змейкой внизу живота. — Я просто… — он замолкает, подбирая слова, — у меня нет времени немного сейчас. — А когда будет — придешь? На губах Олега расплывается улыбка — такая, какая не должна пугать, но Арсения она… пугает. Его даже торчащая челка Олега напрягает. Он весь — это воплощение дурацкого, ужасного, отвратительного арсеньевского страха не суметь вовремя сориентироваться и дать… отпор? Олег, наверное, хороший. А Арсений словно нарочно это игнорирует — и хочет уже сейчас вытолкнуть его на лестничную площадку и закрыть дверь. Он бы никогда не смог этого сделать. Он даже… сейчас, когда хочет сказать, что он не хочет с Олегом видеться, не хочет с ним контактировать, общаться, дружить, только берет и: — Конечно. — На губах появляется мягкая улыбка, и Арсений искренне не знает, настоящая ли она. Если бы он умел летать в будущее, он бы обязательно согласился, сходил к Олегу и посмотрел, чего тот… от него хочет. Возможно, предчувствие Арсения не обманывает, и речь совсем не об обычном общении — вряд ли, конечно, Олег имеет намерение… переходить черту, но выглядит это именно так. — Спасибо, Арсений. Занесу тебе завтра вишню. Он говорит без вопросительных интонаций — предъявляет как факт, и Арсений только кивает, потирая щеку. Убеждение, что так быть не должно, полоснуло по языку, но за губы не вырвалось — спряталось между сжатых челюстей. — Больше ничего не надо? — Нет, пока. Олег дергает плечом, толкает дверь и вылетает в подъезд. Арсений видит, как тот подходит к собственной квартире, оборачивается, мазнув по нему глазами, и исчезает из арсеньевского поля зрения. Боже, блин. Выдохнув, Арсений закрывается, хмурится, ощущая, как навязчивая мысль, что он повел себя отстраненно и грубовато, жужжит в затылке и давит на позвонки. В голове странно-пусто, и только одна эта мысль не дает покоя — словно насмехается над ним. Арсений хочет заткнуть внутренний голос, но только заходит на кухню, щурясь от света яркой лампочки — они недавно поменяли старую на новую, — и вдруг вспоминает: картошка! Очень хочется продолжать обзывать себя, но картошка важнее: она может размякнуть, стать совсем… жижой, если ее не вытащить вовремя, и Арсений имеет смутное чувство, что он сам как разваренная картошка в мундире. Даже с селедкой не поешь… тем более, что Арсений рыбу не любит, она пахнет неприятно. Еще пару минут назад у Арсения было замечательное настроение: он решил приготовить им с Мариной картошку, подумал, что еще успеет сделать до ее прихода салат, но — Олег, и это, наверное, единственное, почему теперь ему хочется пойти в комнату и свернуться скукоженной креветкой на кровати. На кухне тепло, свет от настенной лампы падает на край столешницы, и он смотрит на него, медленно водя пальцем по бликам. В квартире тихо, но Арсению совсем не хочется включать музыку, телевизор в зале, — ничего не хочется. Только… дождаться ночи, чтобы лечь спать, и поскорее дождаться завтрашнего утра, чтобы так не давила тишина, чтобы другие комнаты не казались такими темными, холодными… и одинокими. У Арсения все правда хорошо. Просто в этой квартире всегда по-особенному… пусто зимой. Может, дело в том, что Арсений каждый холодный сезон переживает анабиозное состояние, а в этот раз так не получилось?.. Еще с середины декабря, когда Арсений обычно готовит себя к внутренней спячке, что-то поменялось: вместо желания спать появилось желание быть еще более активным, вместо закрывающихся глаз — еще более разожженная внутри внимательность к вещам снаружи, вместо чувства пустоты — наполненность, как будто Арсений все-таки смог отдать кому-то все, что неделями теснилось чувствами в нем. Но теперь он тут. И эта пустота тоже рядом с ним. Смотрит, изучает — и этим пугает. Арсений ее не любит. Он бы что угодно сделал, чтобы она ушла. Но она здесь: в периметре этой кухни, тускло-теплой, такой… дурацкой именно в эту секунду. Как бы Арсений не любил тут сидеть, порой из нее хочется сбежать. Но — Арсений напоминает себе и садится за стол, поглядывая на кастрюлю, — он варит картошку. На часах — половина двенадцатого. Заснуть получится где-то через… часа три. Постельное белье поменять надо, в душ сходить, картошку доварить, Марину дождаться: она еще в магазин хотела, может, позвонить ей… Арсений смотрит на телефон, лежащий почти на краю подоконника, и снова вспоминает про Олега. Он очень… неприятно общается. Он приносит Арсению фрукты, может сделать комплимент, но иногда кажется таким… наступающим, пугающим, что единственное, чего хочется — стать этой картошкой, варящейся в кипятке, и спрятаться за железной стенкой кастрюли. Встав со стула, Арсений подходит к плите, смотрит на эту самую картошку и немного поджимает губы. Именно в такие вечера ему больше всего не хочется быть одному. И хотя еще полчаса назад он мог сказать себе, что что-нибудь да придумается, теперь все таким легким не кажется, блин… Антон и Илья. Они Арсения смешат всегда. Он почему-то вспоминает про них сейчас, и эта мысль кажется такой… чужой, ненастоящей, но она есть — перед глазами словно встает среда, когда они вдвоем пришли к нему. Смеялись, шутили, рассказывали, как их выгнали с урока, и Арсений, елки-палки, несмотря на то, что понимал, что его это сильно не касается, все равно очень хотел поговорить с ними об этом, обсудить, может… поддержать, если это им было нужно. А он не знает, нужно ли это было. Как и то, что он предлагал им поесть, попить чай, — вдруг эти вещи все… им действительно были не так уж и нужны, да?.. Антону точно — Арсений, как бы не пытался, точно понять его эмоции не может. Макар более улыбчивый, открытый, это точно, это было видно по его позе, по расслабленной манере общения, а Антон… Арсений не может его понять. Он и не сможет, конечно. Чтобы понять — надо общаться, а они не общаются. И, боже, господи, блин, он не представляет, чтобы это вообще случилось. Антон сказал, что Арсений красиво нарисовал хамелеона. Он наблюдал за тем, как Арсений вычерчивал линию его хвоста, сказал про лягушку — Арсений точно это помнит! — но Арсений даже с учетом этого ощущает постоянное замешательство. Словно он что-то не уловил, что-то не понял. Что Антон что-то сделал такое — такое! — на что Арсений точно должен был обратить внимание, а он не успел. И от этого так… грустно иногда, обидно. Арсений постоянно пытается угнаться за чем-то, но никогда не может догнать — уже бежит из последних сил, пытается, но достигнуть никак не может. Нет, он бежит не ради того, чтобы понять Антона. Он… вообще не знает, зачем ему это и надо ли. Арсений не знает своей цели. Он постоянно делает какие-то вещи, что-то думает, придумывает, додумывает, вертит, переворачивает, разглядывает, ковыряет, но ни одно из этих действий не помогает ему, только хуже… ему делает. Лампочка на вытяжке мигает, и Арсений поднимает на нее медленный, заторможенный взгляд. По открытым щиколоткам пробегается сквозняк: на кухне открыто окно. И… боже. Арсений даже забывает о прохладе. Он забывает практически обо всем. О том, что думал вчера, о том, что думал утром. Его… так откровенно это достало. Иногда хочется подубасить себя по коленям, по щекам, по рукам, заставить перестать себя вести вот так — безалаберно, невнимательно… рассеянно. И в это мгновение Арсению кажется, что у него закончились все силы. Его бессмысленные, совершенно не нужные метания ни к чему не ведут. Смотрит ли он на Антона, думает ли о Леве, переживает ли, что не пишет часто родителям: он будто в никуда идет, блин, снова, опять, как всегда. Что год назад, что три, что семь, когда он еще только учился на первом курсе, — все… одинаково пугающее и напрягающее. У Арсения все хорошо, да вот только сколько он будет себе это еще доказывать?.. Чего ему не хватает? Где он оступился? А может, у него правда все в порядке и ему сейчас просто грустно? Когда Марина уже придет, блин. Сливая воду, Арсений засматривается на жирное пятно, виднеющееся на светлой плитке. Ее бы помыть, надо выделить на это пару часов на следующих выходных… Картошка вываливается из кастрюли в раковину. — О, блин… — Арсений гнёт брови, опуская уголки губ. — Ну нет… Пар поднимается к его лицу, слегка обжигая, и Арсений отклоняется, грустно разглядывая разваливающуюся картофелину. Как он и думал — даже с картошкой сегодня не ладится. Аккуратно вернув ее на место, Арсений жует нижнюю губу и выдыхает, передергивая плечами. Снова заставил себя грустить. Молодец, Арсений. Ты просто… умница. Это тебе было нужно сегодня, да? Дурачок. Обернувшись, чтобы взять со стола грязную тарелку, в которой до этого были макароны с котлетой, Арсений зацепляет взглядом пустой стул, на котором обычно, кроме гостей, никто не сидит. Кто бы мог прийти к Арсению сегодня?.. Сережа? Девушка, парень?.. Арсений не знает. Он боится кого-то звать. В голову заплывает картинка, в которой на этом месте сидит Антон. Уперевшись в стену затылком, он, наверное, разглядывал бы его кухню, что-то бы сказал… может, пошутил. Арсений даже не представляет. Но думать об этом, представлять это — приятно, отчего-то… тепло. Напряжение внутри рассеивается, и на его месте остается только чувство нежности, что-то мягко-теплое, такое, чем то ли хочется поделиться, а то ли запрятать на совсем. …Антон классный. Он Арсения всегда смешит и веселит. Еще на него приятно смотреть: с ним хочется, правда-правда, общаться побольше. И даже если Арсений не всегда понимает его, не понимает многих его эмоций… даже несмотря на это, хочется. Желаниям не прикажешь. Или как-то так, да. Схватив телефон, Арсений решает опубликовать фотографию, которую сделала Маргарита во вторник. Надо еще раз пройтись по галерее и поудалять лишнее, кстати… Блин. Может, Арсения и не все так откровенно достало. На кухне пахнет вареной картошкой и моющим средством. Снова становится прохладно, и Арсений переводит взгляд на форточку, убрав телефон на столешницу рядом с микроволновкой. Надо уже закрыть окно.

***

Без двадцати двенадцать — самое время выложить фотку. Антон ложится на бок, притягивает телефон ближе к себе и нажимает на оповещение, пришедшее буквально две секунды назад. Иногда Инстаграм тупит и присылает их спустя, ну, блять, час?.. А Антон потом дергается, не понимая, почему — то ли в жопе свербит от того, что он не успел увидеть все и сразу, то ли бесится, что Инстаграм — гребаное мудло, ограничивающее его в залипании на Арсения. Фотография открывается не сразу. Антон как раз успел переглянуться с одним из жирафов на стене и мысленно с ним поздороваться. Зевнув, он опускает глаза на телефон. Бля. Кажется… это профессиональная фотография. Арсений, улыбчивый, немного лохматый, смотрит в объектив, наклонив голову и слегка прищурившись. То, что за его спиной — гирлянды с желтоватым свечением на стеклах и столик в углу, — получается уловить лишь мимолетно, потому что взгляд все равно непроизвольно съезжает на Арсения. Антон посмотрел, не лайкнул, не прокомментировал и снова скрылся в раковине сталкерства, и, сука, проходит две секунды, четыре, а его профиль он так и не закрывает. Плечи Арсения обтягивает белая водолазка — он иногда ходит в ней в школе, не заправляя, поэтому сквозь ткань обычно выпирает ремень. Антон, каждый раз вспоминая о том, как раньше с подобных шмоток у него ржал, мысленно дубасит себя по лбу. Придурок, блять. Он надеется, что ничего лишнего в те моменты не сказанул. Теперь ему вообще не смешно. Хиханьки-хаханьки сказали ему: «Пошел ты нахуй» — и скрылись в щели между стеной школы и вонючим мусорным баком. Именно поэтому Антон никогда туда не пойдет и не сможет даже попытаться повернуть время вспять и что-то поменять. Смысла, нахуй, нет. Он уже как минимум полминуты смотрит на правое плечо Арсения, на складку съехавшей водолазки и на чью-то тень, падающую на ткань. Вопрос, где он был, появляется вторым. Первый: какого хуя Арсений такой красивый? Улыбается, выглядит настолько… радостным, что у Антона внутри все сжимается, стягивается и плюхается с глухим стуком вниз: куда-то, где валяется то самое «да я не влюбился, что за бред». Ямочки на щеках, приподнятые уголки губ, едва заметные морщинки у глаз, похожие на паутинки, которые плетет паук из комнаты Антона, любящий путешествовать от его розетки в угол и обратно, — от всего этого Антон плавится, как трехпроцентный битум на дорогах, а потом лежит и воняет. Воняет — в смысле не может никак перестать об Арсении думать. Нет, он может. Он отвлекается у Лены с математикой, отвлекается на уроках, отвлекается, когда сидит с пацанами в Дискорде, когда тискается с котами или пялится в пустоту без единой мысли. Но всегда — почти всегда — Арсений где-то там, вот-вот появится и снова напомнит о себе. Он даже похож на всех его котов разом. На Персика тем, что всегда ошивается где-то рядом, хотя его даже, блять, не звали. На Чупу тем, что голосом и привычкой мотаться там, где только можно, всегда привлекает к себе внимание, а на Мишу — тем, что, даже несмотря на то, что порой на него хочется позлиться, все равно вспоминается, что он классный и забавный. Про Милку Антон вообще молчит: она Антона привлекает на каком-то особом уровне, такая приятная и прикольная. Ее всегда хочется тискать. И Арсения, который смотрит на него через экран, тоже хочется потрогать. Подойти к нему, положить руки на плечи и провести ниже — пощупать руки, пальцы, погладить подушечки, может, коснуться тыльной стороны ладони. Выдохнув, Антон заходит в комментарии, думая о том, как с каждым днем у него все сильнее едет крыша. Антон, сука, клянется: летом, когда он только дрочил, под закрытыми веками был неопределенный размытый образ — Арсений, очевидно, но там отсутствовали точные очертания, не было ничего, за что Антон мог зацепиться конкретно. Теперь — пиздец. Он может начать дрочить, представляя, как Арсений снимает с себя одежду — раздевается для него, — а закончить с мыслью, как Арсений уже трогает его член, то плотно его обхватывая, то убирая руки. Раньше можно было просто пропустить о нем одну короткую мысль, а теперь этого мало: надо больше. Больше, блять, и больше с каждым днем. Антон охуевший. Взгляд, хмурый и напряженный, зависает на комментарии, появившемся буквально минуту назад: «сначала фоткаемся потом жрем все что есть». Антон коротко улыбается, но сразу же сжимает губы в тонкую линию, нажимая на профиль, который это написал. Какой-то Игорь непонятный. Кто это, блять. Антон листает его фотографии, которых толком-то и нет, не находит ни одной с Арсением, зато в подписчиках успешно отыскивает его ник — Арсений подписан на этот профиль. Дружбан, наверное. Или любовник. Двух жен Арсению мало. Хотя он гетеро. Хотя хуй знает. Сколько у него вообще любовников? Снизу слышится крик деда: либо на котов орет, либо футбол смотрит. Можно было бы спуститься к нему, но Антон буквально никакущий: он почти весь день убирался, а потом еще и делал домашку на понедельник, чтобы снова не получить пиздюлей. Макар занимался весь день тем же самым: кидал ему голосовые, которые Антон слушал, пока мыл полы на втором этаже. Экран немного потух, и Антон нажимает на него, снова хмурясь. Самый главный вопрос: Антон, ты нормальный? Какие, нахуй, жены? Даже не так: какие любовники? Арсений вообще тебе никто, это не твое дело, блять, с кем он спит, сосется, общается, встречается и тусуется. Несмотря на то, что очевидный факт, что Антона это не касается, всплывает перед ним как фары на машине деда — так же ослепляюще, — Антон и его шлет нахуй. Все нахуй. Вернувшись на профиль Арсения, Антон представляет, как тот сейчас лежит на кровати и, возможно, готовится ложиться спать. Время двенадцать, и Антон почему-то думает, что тот уже в час дрыхнет — не зря же он энерджайзер, наверняка к вечеру иссыхает. На комментарии, оставленным непонятным Игорем, стоит лайк. Арсений уже успел оценить. Антон, преследуемый странным навязчивым желанием ничего не упустить, в который раз проводит по экрану пальцем, обновляя: ждет, когда увидит арсеньевский ответ. Тот появляется практически сразу: «Не надо на меня катить все бочки и толкать на меня корыто!» Гений. Но Антон все равно улыбается. Его никто не видит, никто не скажет ему, что он смотрит на Арсения, никто не попытается, э, обвинить его в этом? Упрекнуть? Димка, конечно, вряд ли тогда с таким посылом интересовался, но, блять: он мог просто промолчать? Потому что — и это факт — если заметил Дима, то, скорее всего, заметил и Арсений. Антон уверен: каждый раз, когда он вытворяет при Арсении какую-то хуйню, тот только снаружи реагирует на это адекватно, а внутри он уже сто раз послал его, попросил оставить себя в покое, поваляться в канаве, ну и что-то в этом роде. Но это «толкать на меня корыто» устоявшуюся уверенность Антона, живущую в нем, кажется, с класса восьмого, что Арсений его покрывает матами, пошатнуло. Че, серьезно сидит там у себя дома и проклинает Антона? Он? Серьезно? А если ему с ним даже разговаривать противно? Бля-я. Уперевшись пяткой в стену, Антон тыкает в экран и не замечает, как случайно нажимает на «отправить сообщение». Видит белый фон, ник Арсения сверху в диалоге и уже всплывшую клавиатуру — хоть бери и пиши ему «привет, скучаешь?» Да, скучаешь. Правильно, Антон. Арсений же лежит сейчас, скучает, ждет, когда ему ебнутый девятиклассник с фейкового аккаунта напишет — с несколькими подписками, фоткой котика на аватарке и пустым профилем. Иногда Антон жалеет, что он не может с Арсением переписываться. Не может поговорить с ним, скинуть ему смешную фотку, или не очень, как-то… что-то о нем узнать. В те редкие единственные моменты, когда Антон позволяет себе по-настоящему погрустить, что он на самом деле не может ничего, в груди встает плотный, непробиваемый ком, который, как не стучи — не исчезает. Антон убеждает себя: это все хуйня, оно пройдет. Антон повторяет: ему похуй, ему никак. Но он говорит это себе уже больше полугода, а ничего не меняется. Он смотрит на Арсения, думает о нем — и неважно, рядом он или нет, — постоянно пытается что-то уловить или подслушать, потому что ему, блять, интересно. Он Арсения не знает от слов «охуеть как», но с каждым днем тот будто все сильнее и сильнее заставляет Антона к нему прикипать. Все это время телефон с горящим «отправьте сообщение» лежит рядом. Антон от греха подальше вырубает Инстаграм, но уже через мгновение, закусив губу, снова залетает к Арсению в профиль: проверяет, не написал ли он чего еще в комментариях. А Антону он писал бы с таким же энтузиазмом? Общался бы с ним, может. Ответ, ментально стукнувший Антона по затылку, ясен: нет. Арсению это не нужно. Вздохнув, Антон прикусывает щеку и выключает экран телефона. Кажется, еще полчаса назад в беседу что-то отправила Ира — наверное, бумажки какие-то, — но Антону даже щелкать на оповещение не хочется. Заебался. Опустив ноги на пол, он смотрит в окно, все еще не зашторенное, пропускающее ровным счетом ничего, только мрак. На улице холодно; весь день идет снег, поэтому завтра Антон никак не отвяжется от чистки. Мама тоже, наверное, пойдет: у нее нет смены. Спасибо, блять, а то если бы ее снова в воскресенье вытащили, Антон был бы счастлив, точно Персик, который снова не успел поесть, потому что другие коты уже все сожрали. Другие коты — в смысле Миша, решивший, что корма ему мало. Вздохнув, Антон кладет телефон на тумбочку, встает и потягивается, прикрывая глаза. Дома тепло, но он все равно передергивает плечами, когда по босым ногам проходится холодок. Окно надо закрыть, да. У Арсения в кабинете жалюзи никогда не закрыты. Антон замечал. Даже когда на улице полумрак, его уголок кажется таким… светлым, приятным. Антон любит у него сидеть. Прикольно, конечно, было бы и на нем, но вряд ли его жены и любовники позволят. Ладно, ему в первую очередь не позволит Арсений, но, блять… Антон открывает дверь, выглядывает в коридор, прислушиваясь. Тишина. Дед, наверное, уже ушел к себе. Мама в комнате: Антон слышал, как хлопнула ее дверь. А. Еще Арсений всегда — абсолютно всегда — предлагает им поесть, выпить чай, перехватить пряник или конфету. Он всегда такой добрый и любезный, что Антон невольно плавится, но пытается, сука, этого не показывать. Ключевое слово — пытается. Арсений, Арсений… такой он классный. И даже если бы Антон не был в него по уши и по ноги влюблен, он бы иначе не считал. На кухне как обычно горит свет, и никого, кроме пьющего из миски Чупы, тут нет. Антон медленно моргает, глядя на него, и слышит громкое бряканье. Чупа уже трется об его ноги, смотря на Антона в ответ, и просится так на руки. Если бы Антон не планировал оккупировать погреб, чтобы достать яблочное пюре — идея пришла к нему, когда он спускался по лестнице, — уже давно бы с Чупой в зал пошел и валялся бы на диване. Они планировали с пацанами сегодня пойти в Дискорд, но Димка все еще в гостях, Макар дрыхнет уже часов с девяти, а Журавлев, не появлявшийся в сети с вечера, наверняка развлекает младшего брата или делает с ним уроки. Антону, который провел субботу за уборкой и домашкой, остается лишь маяться и ждать момента, когда он захочет спать. Вроде к двум вырубать должно уже. Чупа смотрит на Антона немигающим взглядом. — Че? Громкий кошачий крик режет слух, и Антон, наклонившись, гладит Чупу от макушки до хвоста. Тот сразу же начинает мурчать и, отойдя от Антона, чуть ли не врезается в ножку стула, обтираясь и об нее. Улыбнувшись, Антон быстро хватает дедовскую фуфайку, напяливает ее и прислушивается, не вышла ли из комнаты мама. Не то чтобы он боится, что она даст ему пиздов, что он шатается тут ночью… Это уже привычное дело, просто будить ее не хочется, если она реально уже заснула. Распахнув дверь на задний двор, который вообще-то огород, только менее громоздкий, чем в деревне, Антон оглядывает мрачное пятно в самом дальнем углу — сарай. Дотуда шлепать всего ничего, но с такими сугробами хуй проберешься. Чупа выбегает следом, быстро протискиваясь между проемом и дверью, когда Антон ее закрывал, и остается сидеть на крыльце, пока Антон, щурясь в темноте, пытается добраться живым. Ему просто нужно пюре. И все, нахрен. — Да блять… Он кривится, когда снег заваливается в галоши и морозит неприкрытые щиколотки — носки короткие, а штаны уже старые: он их еще в восьмом классе носил. Вымахал как черт и даже не останавливается — еще в начале года, кажется, он был меньше на пару сантиметров. Соседская собака, такая же дикая, как Белый, ее хозяин, громко гавкает. Ее морда видна сквозь заборную щель, на которую Антон бросает быстрый взгляд, а затем прется через сугробы к сараю, который из-за снегопада и темноты напоминает ебаный замок с привидениями — небольшой, каменный и холодный. Спустившись в погреб, Антон практически сразу хватает яблочное пюре и прется назад, мимолетом зацепившись глазами за банки с клубничным вареньем, которое он еле отговаривает себя не тащить в комнату, чтобы пожрать его прямо так, ложкой. Ему пиздецки холодно, ноги отмерзли — ну а хули, почти минус двадцать, — но Антон почему-то уверен, что он не заболеет. Че ему, он во вторник после физкультуры на лыжах шестым уроком свалил домой расстегнутый и не переодевшийся. Алгебру седьмым отменили, и хотелось поскорее оказаться дома. Не заболел же, ну. — Заходи давай, — говорит Антон Чупе, когда тот, курлыкнув, встает и поднимает мордашку, смотря на Антона. — Хули встал, блять. Заходи. Он специально держит дверь открытой, чтобы пропустить Чупу первым и не оставлять его на морозе: этот хотя бы ночью в тепле сидит, Персик же мотается хуй пойми где каждый раз: то на дерево залезет, то на подоконник Антона с внешней стороны. Ленивой походкой, когда Антон вешает в коридоре фуфайку, из зала выходит Миша и сразу же запрыгивает на окно; рядом с ним стоит пустая железная миска. Он не отрываясь смотрит на Антона, но тот лишь отмахивается. — Ты ел, — произносит Антон, провожая взглядом Чупу, поднимающегося на второй этаж. Если Антон не закрыл дверь к себе, Чупа сейчас развалится либо у него на кровати, либо на кресле. — Я тебя кормил. Миша орет на Антона, продолжая на него смотреть. Тот, помыв руки и схватив ложечку, говорит: — Иди в жопу, дурак. Грозное мишино «мяу», пролепеченное им в ответ, Антон передразнивает. В комнату он возвращается максимально воодушевленный и удивляется, когда не находит Чупу у себя — значит, он пошел к маме. Поставив банку с яблочным пюре на тумбочку, Антон стягивает штаны, зевает и лезет на кровать, сразу же накрываясь одеялом. Коротко кашлянув, он хватает телефон и маленькую ложку, откупоривает банку и заходит в Инстаграм. Макар, Димка и Журавль так ничего и не писали, поэтому Антон вновь залетает на аккаунт Арсения. Он не знает цели, не понимает, что ему тут надо, но палец сам жмет на «Комментарии (3)», когда Антон открывает его последнюю выложенную фотографию. Помимо какого-то непонятного чела с горы Игоря и ответа Арсения Антон видит еще одного — хер знает, кто это, но его зовут Сережа. Нахмурившись, Антон смотрит на его лаконичное «лучший» и приподнимает бровь. Это еще кто? Кто из этих двоих тот самый друг, которому Арсений уходил помогать в декабре, если он тут есть вообще. Это его близкие друзья? Может, кто-то из них брат Арсения? Его парень-любовник? Да пошел ты нахуй. От мысли, что у Арсения даже где-то в другой вселенной мог быть парень, Антон сразу же поджимает губы, сильнее сводит к переносице брови и крепче хватает телефон в правой руке, пока банка с ложкой внутри стоит на его животе. Ебаный, блять, пиздец. Арсений же мог пососаться с кем-то из них. Даже если он не гей, не бисексуал, — он же мог, да. Он мог прижать кого-то к стене, его могли прижать к стене и лапать, лапать, лапать. Снимать с него одежду, садиться перед ним на колени, отсасывать ему. Он сам мог перед кем-то садиться на колени. Бля-ять. Антон закрывает глаза, сглатывает. Он стягивает губы еще в более плотную тонкую линию и пытается не заорать в голос от штормящей внутри ревности. Он с ней постоянно, но когда она берет верх — это пиздец. Он представил одну только картинку, такую нереалистичную, но в голове уже случается замыкание. И крутится бесконечное: он садился на колени, он садился на колени, он садился на колени, он… Кашлянув, Антон сгибает брови, трет лоб и мечтает о том, как выдавливает себе глазные яблоки. Чтобы не видеть Арсения, чтобы не видеть эти комментарии, чтобы не иметь возможности представлять изображения с самым разным содержанием: от той, где Арсений, прикрыв веки, медленно снимает с себя одежду, до той, где он в полумраке трогает руку Антона. Он не замирает, коснувшись пальца. Он ведет дальше — от ногтевой пластины к запястью, некрепко его обхватывая, поглаживая так… медленно, что у Антона бы не получилось отвести от него взгляд. От его лица, от его рук, от него. Такого пиздецки красивого и чуткого, что даже от одного кадра, возникшего перед глазами, уже что-то тянет, хрустя, внутри. Антон в очередной раз задается вопросом: что с ним происходит, когда Арсений, настоящий, созданный фантазией, неважно, возникает рядом? Комок чувств — злость, ревность, бессилие, желание что-то сделать — Антона бьет в затылок, и тот встречается с фантомной болью. На фотографии Арсений улыбается. Он «лучший». Где-то он съел весь лаваш и кто-то это видел. Ему пишут комментарии, он отвечает. У кого-то есть его номер. Адрес. Есть все. У Антона, кроме его имени, даты рождения, спизженной со страницы Вконтакте, и одного-единственного факта, что тому нравятся земноводные, больше ничего нет. У него никогда и не будет, да? И это единственное, на что Антон может ответить. Антон закрывает аккаунт Арсения, сглатывает, чувствуя, как что-то жмет в горле. Он будто уже который месяц пытается проглотить камень, булыжник размером с его сарай, но у него нихуя не получается, хотя он старается. Реально, блять, старается. На месте злости, раскатавшей в Антоне дыру, остается пустота. Думать о том, как Арсений с кем-то целуется, трахается, кого-то любит, тяжело. Представлять — сложнее в несколько тысяч раз. Это… как будто Антона хватают за затылок и со всей дури пиздят о кирпичную стену, ломают ему с хрустом нос. Антон зачерпывает ложкой пюре, облизывает ее и ощущает запах, сладкий и отсылающий куда-то в август. Как бы он не дергался, ему там было спокойно. Ира не писала в беседу о том, что у них в марте будет пробник по математике в другой школе, никто постоянно не спрашивал, пойдет ли Антон в одиннадцатый, Арсений не мелькал перед глазами каждую секунду, хочет он того или нет, а хроническая усталость, поселившаяся в Антоне где-то в декабре, не обвивала его позвонки и не заставляла чувствовать себя так… разбито и ебано. Антон не ревновал Арсения в августе. Ему было похуй. Вот тогда — по-настоящему. Наверное. Антон ничего не знает. Вообще. От балды, переключившись на основной аккаунт и особо не задумываясь, он щелкает на собственную историю, выложенную еще утром. Там Милка лежит на его коленях и огромными глазами смотрит на не попавшего в кадр паука. Тот как обычно ползал по стене Антона рядом с кроватью. Чувствуя, как на веки кто-то будто специально надавливает, чтобы их закрыть, Антон жмет на экран, чтобы посмотреть, кто сегодня тут шарился. Он листает знакомые ники — Макар, Журавль, Катя с Оксаной, Ира, Дарина, Димка один из первых — и распахивает широко глаза, когда видит среди десятка привычных людей Арсения. Че?.. Блять. Антону точно кажется. Да, у него галлюцинация, потому что откуда Арсений вообще нашел его аккаунт? Ладно, фейковый: там легко, Антон постоянно все истории Арсения через него смотрит, подписан на него, а здесь че за хуйня? Чтобы убедиться, что ему не показалось, Антон переходит на этот аккаунт и выдыхает, понимая: да. Арсений. Реально, блять, Арсений. Шлялся по его аккаунту. Сука, пиздец. У него там такое говнище в профиле: фотка с Макаром из деревни, Чупа с Персиком и его снимок, сделанный на фронталку. Еба-ать. Позорище ебаное. Арсений зашел к нему на аккаунт, он посмотрел его историю. Не подписался, ничего не лайкнул, просто посмотрел историю. Как он нашел его профиль? А нахуя ему это? На Иру же подписан, блять. Любопытный какой. Антон, нахмурившись, зажимает фотографию, смотрит на три красных сердечка в углу, которые он, честно, готов оставлять только Милке, на собственную стопу, обтянутую черным носком, и виднеющиеся щиколотки. Вроде ничего такого, над чем Арсений мог посмеяться. Он, конечно, не похож на человека, который будет ржать над, например, короткой штаниной, но Антону все равно стремно: это же не просто переглянуться в коридоре, нахуй. В какой момент это стало «просто», Антон думать не хочет. Он хмурится, щелкает боковую кнопку телефона и ложится на спину, отставив банку с пюре на тумбочку. Антон еще раз тяжело вздыхает и закрывает, зажмуривая, глаза. Тихо, совсем едва слышно одна мысль, вырвавшаяся из крутящегося потока, шепчет ему: «Просто признай, что тебе хочется, чтобы Арсений посмотрел еще одну твою историю, посмотрел на тебя». Сглотнув, Антон приоткрывает веки, сталкивается со мраком, слышит скрип кровати и прикусывает верхнюю губу. Несмотря на то, что еще несколько минут назад он был готов разорвать в клочья себе каждую эмоцию, если бы мог коснуться ее… Несмотря на то, что ему рвало башку, и грудь, и что-то в глубине живота от ревности, Антон точно признает. Он правда хочет, чтобы Арсений на него смотрел.