Дать задний ход

— Я не понимаю, почему все поверили автоботам? Почему никто не подумал, что они напиздели Сэму Уитвики? Я не понимаю… Антон вздыхает, откусывает от наггетса и, начиная ковыряться им в сырном соусе, продолжает: — А десептиконы? Они что, совсем долбоебы? Нет бы прикинуться хорошими челами, сделать вид, что это автоботы пидорасы и хотят забрать искру. — Наверное, дело в том, что это десептиконы пидорасы, — улыбаясь, говорит Димка. — Да блять, ну они что… ну типа… конченые совсем? Я бы сделал вид, что это автоботы охуевшие. Почему злодеи всегда такие тупые, придумали бы какой-нибудь космический межгалактический пиздеж, они же типа высокоразвитая цивилизация. Я хуею… — Хорош бубнить, — поворачиваясь, тянет Макар. — Опять он доебался. — Нет, ну реально… Наклонив голову, Антон доедает наггетс, вытирает руку салфеткой и облокачивается на спинку дивана. Он смотрит на проходящих мимо столика, за которым они сидят, девушек, их ровесниц, наверное, а потом скользит взором по Журавлю и Макару, которые провожают этих девушек глазами. Да… Антон немного улыбается, смотрит на картошку в небольшом бумажном пакетике, вытаскивает одну и, медленно откусывая, поднимает голову, встречаясь взглядами с Димкой. С того момента, как он спросил, почему Антон смотрит на Арсения, его не покидает ощущение, словно Дима все знает и смотрит на него не просто так. Что Дима должен знать, Антон не знает. Он ставит локоть на стол, упираясь подбородком в ладонь, и снимает блокировку с телефона. В беседу класса снова скинули какую-то шутку про уроки математики из группы а-ля «сгори в аду школа тупая». И нахер этим людям интернет? Никакого развития. — Да ты лох потому что, — смеясь, громко говорит Макар. Антон быстро смотрит на него и Журавля, который тут же возмущается: — Че это я лох сразу? — Это просто факт. — Тогда ты тоже лох. — Ладно. — Урыл, — говорит Димка. Антон фыркает. Реально. — Я просто однолюб, — мечтательно тянет Журавль, глядя вдаль. — Ты просто одноклеточный, — негромко добавляет Антон, утыкаясь в телефон, под смех парней. — Гриб, — соглашается Димка. — Поганка, — кивает Макар. Журавль, нахмурившись, смотрит на Антона. Вероятно, Антон не учел его тонкой душевной организации. — Да ладно, мы же шутим, — чуть улыбаясь, говорит он. Хохотнув, Макар выдает, повернувшись к Антону: — На колени. — Че, опять? — наклоняя голову, произносит Антон. — До дома уж потерпи. Макар толкает его в плечо, говорит: — Дурак. Антон поворачивает голову, смотрит в окно: на снег, который выпал совсем недавно и вот-вот должен начать таять, на какие-то чересчур медленные машины, съезжающие к кольцевому пересечению. Он давит в себе внезапное желание завыть и скатиться на пол и только прикрывает глаза, тихо выдыхая. Наверное, это непонятное апатичное состояние должно скоро пройти. Антон на это надеется. Через месяц, а может, и два, когда на улице будет тепло и вместо мертвого холода появится хотя бы что-то, блять, живое. Дерево там зеленое, червячки, облака ебаные. Сука! Как же Антон скучает по мохнатым облакам, это просто пиздец! Они же такие классные. Кучевые в хорошую погоду, похожие на белоснежный попкорн, или тонкие слоистые, растянутые на закате словно тягучая карамель, да даже, блять, дождевые, огромные, тяжелые. Антону нужны облака: он устал смотреть на одинаковое небо, это… давит. Словно он застрял в дне сурка, потому что даже небеса к нему равнодушны. Медленно моргая, Антон тянет с подноса чизбургер и разворачивает его, откусывая. — Пиздец у тебя сыр сексуальный, — говорит Макар, залипнув на руках Антона. Димка тихо смеется, Антон его смех подхватывает, рассматривая сырные уголки, торчащие из булок. Да, красивенько лежит. Уперевшись взглядом в каплю колы внутри пластиковой трубочки, Антон неспешно жует, чуть покачивая ногой, перекинутой через другую. — Пьете? — раздается в голове собственный голос. Тогда было так темно, пиздец: как не стремно было по улице идти. Или Антон уже не помнит, как там было? Темно или не очень. Может, там вообще фонари светили ярко. — Нет, я… Антон забыл. Только если есть повод? По праздникам? Иногда? Немного? — Иногда, — дорисовывает воображение, заставляя Арсения в голове широко улыбаться. Можно попридумывать чего-нибудь, но Антон, вытаскивая зубами из чизбургера огурец, только способен видеть снежинки, окутывающие рыжую лампу на высоком столбе. Если бы они сейчас так встретились, только они, наедине, Антон бы… Он не знает. Сказал бы какую-то чушь, как он уже это делал? Промолчал бы, как он тоже уже делал? Нахамил бы, ну конечно, гений мысли, он так тоже делал, еще и чаще остальных вариантов. Кусок человека. Антон тяжело вздыхает: ну почему он не доярка из Зажопинска, которая приезжает устраиваться в Москву уборщицей в большой офис и внезапно сталкивается с богатым владельцем этой компании Арсением Поповым, который падок на простых лохушек, сука, почему все не так-то? Наверное, Арсению бы пошло быть успешным: у него такое лицо, с которым надо моделью какой-нибудь быть. Ноги длиннющие, но не как у Антона, а… красивые. Смех приятный, вообще весь голос. Улыбка, теплая, блять, как телефон на солнце. И глаза… светлые такие, добрые и очень умные. Он словно… словно только прикидывается летящим и несобранным. Он наверняка отличный собеседник, вот только Антон боится, что удивить его он ничем не сможет. Антон отпивает колу, складывает упаковку от чизбургера, засовывая ее в пакетик от картошки, и откидывается на спинку дивана, постукивая пальцем по стакану. Он цепляется глазами за Димин телефон, который тот держит в руках, что-то печатая. Невольно хочется вытащить и свой из кармана, чтобы… ничего. Ему никто не пишет: да, вытащить телефон и полистать главный экран. Лайфхаки долбоеба, блять, ничего лучше не придумать. — Прогуляемся? — спрашивает Журавль. Антон смотрит на него, Димку и Макара, залипающего в игру на телефоне. Те что-то согласно бубнят, он бубнит тоже. — Может, с девочками увидимся? — говорит Димка, откладывая телефон. — Катя написала, что они тоже гуляют. Журавль тут же соглашается: знает, что Оксана почти всегда ходит куда-то с Катей. — Давайте только пять сек еще посидим, — тянет Макар, сползая по диванчику и продолжая пялиться в мобильный. — Угу, — кивает Антон, сползая рядом и глядя в экран. Он играет во что-то типа «три в ряд», настолько усердно хмурясь, что Антон начинает улыбаться. Блять, как же заебись, что им не надо каждый день надрачивать учебу. Антон даже к экзаменам особо не готовится: какая, нахуй, разница, если он пробники все сдает нормально. Вот бы еще в школу не ходить, или ходить, но только на историю и не раньше полудня. — Бога нет, — протягивает Макар, Антон смотрит в экран, на котором горит оповещение о потраченной жизни. — Бог есть, — говорит Антон. — Да, он живет на привязи к батарее в моей комнате. — Неправда, — улыбается Журавль, — я был у тебя дома, там бога нет. — Ты просто его не видишь, — отвечает, хмыкнув, Макар и покупает себе новые жизни. Поставив на стол стакан, Антон садится ровнее, смотрит сквозь Димку на людей, заходящих в помещение, говорит: — А если заняться с богом сексом, ты станешь богом? — Однозначно, — тут же отвечает Макар. — А если поебаться в жопу, то очко разорвется, ты сам сказал. — Эй, — Антон поворачивается в его сторону, — я такого не говорил. Макар ржет, двигая пальцами по экрану. Сидящий напротив Димка откладывает телефон, глядя на Антона. — Ты же понимаешь, что если у него дома живет бог, то ясно, откуда Макар знает, что после секса с ним рвется очко? — выгнув бровь, с легкой улыбкой спрашивает Димка. — Макар и бог лапают друг друга, — медленно кивает Антон, едва ухмыляясь. — Лапают… там… — Я поверил в бога, — вдруг произносит Макар. Антон смотрит на него, затем в телефон, наблюдая, как Макар собирает блестящие бонусы за пройденный уровень. — Ну раз поверил, — тянет Журавль, вставая и натягивая куртку, — можно и идти. Вздыхая, Антон тоже хватается за пуховик, лежащий за спиной, ныряет в него, чувствуя тепло от нагретого телом участка ткани, и немного ежится: рукам прохладнее, он надел какую-то слишком тонкую кофту. — А че, куда идем вообще? — спрашивает Макар, когда они уже выходят на улицу. Антон, уткнувшись носом в воротник куртки, снимает с телефона блокировку, залезая в диалог с мамой в Вайбере. — Не хотите в кино? Оторвавшись от экрана, Антон смотрит на Димку. — В кино? — Ага, они предложили. Антон чуть сводит брови: кинотеатры он не очень любит. — О, круто! — тут же загорается Макар. — А на че? Прикусив губу, Антон смотрит на открытую клавиатуру и пустую строку набора сообщения. Че маме-то писать? Он скоро домой или нет? Хочет он в кино или нет? Блять, слишком сложно. Можно дома поторчать, набраться сил, чтобы нихуя не сделать. Хотя есть небольшое желание убраться в комнате, навести порядок в шкафу с учебниками. Ну не свинья же он ебаная. — Антоха, — врывается в поток мыслей Журавль, — идешь? — М, да, — слегка кивает Антон, засовывая телефон в карман. Ну и нахуй он согласился? Ебланище чумазое, домой опять без сил приползет. У торгового центра, в котором находится кинотеатр, вечно толпятся люди. Обычно такие же подростки, как и они сами. В выходные дни это чувствуется особенно, но, что приятно, они все жмоты, и их прикалывает мерзнуть на улице, поэтому шанс того, что зал, который они выбрали, будет не забит, велик. Билеты, кажется, возьмут, или уже взяли, девочки. Как понял Антон, пока плелся рядом с Димкой, зарывшись в пуховик чуть ли не с головой, — они гуляли где-то рядом и будут ждать их уже внутри. — Я устал, — канючит Антон, когда они поднимаются на эскалаторе на второй этаж. — Ща отдохнешь, — негромко отвечает Журавль, стоящий позади. — Хоть бы они ВИП-зал взяли… Плачу любые деньги, — слегка улыбается Антон, опуская голову. С потолка свисают огромные конфеты: наверное, они из бумаги. Или из картона? Из чего? «из чего делают» Медленно шагая в сторону кинотеатра, Антон зависает, постукивая пальцем по корпусу телефона. Как их обозвать-то? «из чего делают подвесной декор в тц» Заебись вопрос, Гугл, отвечай. «Потолки в ТЦ: виды подвесных потолочных конструкций…» Антон, расстегивая куртку, нажимает на первую ссылку, которая очень неинтересно рассказывает про реальные потолки. Нахуй ему потолки, блять? Из чего та ебаная конфета сделана? Сука, да из чего? Вздохнув, Антон засовывает телефон в карман, снова шагая на ступеньку эскалатора. На третьем этаже кинотеатр со всегда приглушенным светом — что в залах до начала показа фильма, что в широком коридоре с диванчиками, что в туалетах. Мрак сраный. Антон плетется за Журавлем, который залипает в телефон, смотрит на Димку и Макара, идущих впереди и о чем-то болтающих, а потом замечает сидящую на одном из диванов Катю. — Приве-ет, — с улыбкой тянет Оксана, поднимаясь с места рядом, и приобнимает Димку, Макара, Журавля и самого Антона. Катя делает то же самое, а когда доходит до Антона, тот задается вопросом: нахуй они постоянно обнимаются, когда можно просто сказать привет? — Кать, — говорит он, — давай как нормальные люди. Он протягивает руку, глядя ей прямо в глаза. — Здорóво, — улыбается она, со всей силы хватаясь за ладонь и больно зажимая косточку мизинца. Антон приоткрывает рот, вытягивая руку, и только сейчас замечает, что на диване сидят не Ира и Дарина, которых он был готов увидеть, а какая-то незнакомая девушка, которая болтает с Макаром. — Привет, — здоровается с ней Антон, садясь рядом, и смотрит на Даринин рюкзак. Значит, они все же тут. — Привет, — мягко улыбается она, протягивая руку. Нормальный такой жест. Антон пожимает ладонь, едва ухмыляясь, и достает из кармана телефон, продолжая искать, из чего делают эти ебаные конфеты. Из пустоты появляются Дарина с Ирой и встают рядом с Катей и Макаром, о чем-то разговаривающими. Ира, правда, почти сразу садится рядом с Антоном. Тот смотрит на девушку возле себя и чуть щурится: она скользит взглядом по экрану его телефона. Он рассматривает ее будто… наигранно заинтересованные глаза и чуть приподнятые уголки губ. Антон откидывается на спинку дивана, смотрит на ее волосы, светлые по всей длине, ниже локтей, но темные у корней — красила, что ли, — и блокирует телефон. — Блин, а вы знакомы вообще? — спрашивает Макар, пиная Антона по носку ботинка. Антон качает головой, говорит, стараясь быть безразличнее: — А вы? — Да-а, — тут же ярко улыбается Макар. Антон приподнимает бровь: во-первых, как, а во-вторых, почему он так светло об этом говорит? — Мы гуляли летом пару раз. Заебись было, че щас не ходим… — Реально, — негромко посмеивается она, слегка щурясь. — Я только с тобой не знакома, — обращается она к Антону, немного развернувшись и не переставая улыбаться. — Меня Раисой зовут, — она снова протягивает руку, — имя бабкино, можешь звать Раей. Она проговаривает это с приятной легкостью и наплывом мягкой, теплой, окутывающей даже кончики пальцев радостью. — Почему? Прикольное имя, — Антон пожимает ей руку, задерживаясь и не сразу отпуская. — У тебя сестры Аделины нет? Или Аделаиды там? Рая приподнимает брови, немного зависая, а затем вновь улыбаясь. — Нет, а что? — Да так, — хмыкает Антон, — ничего. Я Антон. Он наконец отпускает ее руку, хватаясь за телефон, лежащий на коленях. — Кто билеты брал? — спрашивает Димка. — Я, — говорит Оксана, хватая с соседнего дивана сумку на длинном ремешке. — Сколько тебе скинуть? — Двести семьдесят. Антон заходит в приложение Сбербанка, смотрит на приветствующую его заставку и снова поворачивается к Рае. — Ты случайно не знаешь, из чего делают вот эти, — он показывает рукой неоднозначный жест, — подвесные декорирующие штуки под потолком в торговых центрах? — Из пенопласта? — улыбается она. — Ты лучше спроси, кто их делает. — Умпа-Лумпы, — как само собой разумеющееся, довольно хмыкнув, отвечает Антон. Рая негромко мягко смеется. У Антона закрадываются подозрения, что она их старше, потому что голос у нее более грубый, что ли. Ломаный, короче, приятный. Антон не очень любит тонкие голоса. У Арсения, вот, тоже прикольный, но он-то мужик. Когда он только получает уведомление о переводе денег Оксане, все уже начинают плестись ко входу в зал. Судя по деньгам, которые ему буквально от сердца пришлось оторвать, — зал все же ВИП. Антон засовывает телефон в карман джинсов, привычно касаясь того через ткань, и смотрит на Иру, неотрывно глядящую на него в ответ. Она вдруг уводит глаза в сторону, приподнимает подбородок, задирая нос, и заходит в зал. Она в последнее время какая-то… приторная. Как конфета, которую ты схватил из-за красивой упаковки и тут же засунул в рот, но она оказалась настолько сладкой, что ты даже немного не смог подержать на языке, сразу выкладывая назад на фантик. И взгляды у нее липкие, как от этой же конфеты, словно ты не в упаковку ее положил, а прокатил ладонями по лицу. Антон… наверное, понимает, от чего это. Наверное, Арсений тоже думает, что Антон липкий. Не хочет его трогать и даже видеть, потому что, только взглянув на эту… сладость, начинает тошнить. Возможно, Антон даже рад быть этой гадкой конфетой, которая настолько противна, что никому нахер не нужна. Лучше так, чем быть всеми теми съеденными конфетами, смешавшимися во рту в один ком растаявшего сахара. Ира Антону и правда как конфета. Только не фруктовая карамелька, которые он любит, а ириска, сломавшая ему в детстве уголок зуба. Она не противная, не вызывает отвращения, и на вкус достаточно приятная, разве что жевать ее Антон даже не собирается. Антон вздыхает, поднимаясь на последний ряд, и садится на место прямо посреди экрана. Поебать с кем, главное, чтобы было видно заебись. Он снимает куртку, подкладывая ее под спину, нажимает на кнопку на подлокотнике, вытягивая ноги на разложившуюся часть кресла, и снова заходит в диалог с мамой.

Я в кино Буду часа через три

Сообщения почти сразу загораются двумя фиолетовыми галочками. Ок Заебись. Антон убирает телефон, сползает ниже по сиденью и прикрывает глаза. Блять, на че он пришел вообще, даже не спросил. Интрига, да. Когда уже начинается реклама, Антон приподнимает голову, оглядываясь. Макар сидит рядом с Журавлем в левой стороне, Димка сел с Катей в правой, а Антон… Антон реально сел прямо посередине. Он быстро смотрит на Иру, оказавшуюся рядом, и отворачивается, подгибая ноги и закрывая глаза. Через одну рекламу фильма и предупреждение не снимать в кинотеатре, его плеча кто-то легонько касается. Он открывает глаза, немного поворачиваясь. Рая, наклоняясь к нему, спрашивает почти у самого уха: — Почему ты спросил про сестру? Антон хмыкает, садясь ровнее, и так же тянется к ее плечу. — Рая, если бы у тебя была сестра Аделина, как бы ты ее коротко звала? Он почти сразу отстраняется, вглядываясь в лицо и ожидая реакции. Рая сводит густые темные брови, приоткрывает рот, заставляя Антона улыбаться только шире. Она набирает воздух, открывая рот шире, тянет: — А-а-а… Реально? — смеется она. — Офигеть ты. Антон складывает руки на груди, смотрит на экран, бросая быстрый взгляд на улыбающуюся Раю. Поднимает голову на кружащиеся над ним пылинки, видимые от света прожектора, а опустив ее, встречается глазами с Ирой. Она отворачивается, потирая пальцы, и расправляет плечи. Антон щурится, скользит взглядом по ее скрещенным ногам, поднимается к лицу, смотрит, как она покусывает губы, и отворачивается сам, поставив локоть на подлокотник и подпирая ладонью подбородок. Ира выглядит как-то глупо — Антон рядом с Арсением выглядит глупо тоже.

***

Сережа протягивает Арсению блюдце с кусочком фруктового торта. Марина, сидящая рядом, бросает быстрое: — Ему мало будет. — Я уже и так салата наелся! Арсений смеется, на мгновение зажмуриваясь, и похлопывает себя по горящим щекам — он уже выпил два бокала вина, и все вокруг кажется таким забавным: напоминает атмосферу доброго и веселого мультфильма. — Накладывай ему еще два куска. Он утром ныл, что ему нельзя много сладкого, но… — Мари-ин, он потом блевать будет. — Сережа сам ставит блюдце перед Арсением, пока тот чешет нос и лезет в карман за телефоном. Они сидят уже… часа два или три, и за это время Арсений так и не сделал ни одной фотографии и не снял ни одного видео: мотался по квартире, встречая гостей, накрывая на стол и разговаривая абсолютно со всеми! И с Маргаритой, которая пришла с Сережей и которая с улыбкой рассказывала Арсению про то, что планирует создать в ближайшем будущем портфолио; и с Ваней, парнем Марины, который привел с собой друга по имени Женя, обсудив с ними планы на весну. Почему-то только один Арсений, кстати, хочет устроить небольшой огород на подоконнике! Женя работает в банке, и Арсений, узнав об этом, загорелся большим-пребольшим желанием расспросить его об этом: ему всегда было интересно, как все там работает изнутри… Иногда, когда он ходит в здание банка, чтобы снять наличные или положить деньги на карту, он замирает напротив терминала и удерживает себя от того, чтобы не потыкать на все доступные функции, чтобы утолить любопытство. Каждый раз его удерживали бабули и дедули, находившиеся — как назло! — рядом и ожидавшие своей очереди. — Эй-й, — вздергивает голову Арсений и тянется за чайной ложкой, лежащей между бутылкой с вином и тарелкой с нарезками. — Я не блюю… — Не пизди. — Ну правда! Марина смеется, вскидывая руку, чтобы, видимо, наложить себе чего-то, и Арсений бросает немного плавающий взор на ее запястье: браслет, который он подарил ей еще утром, смотрится красиво. Блестит… Переливается от света лампы как на солнце — ярко-ярко. И Марина выглядит просто замечательно! Не из-за браслета, нет! Она сегодня весь день улыбается, шутит, кажется такой расслабленно-прекрасной, что у Арсения невольно теплеет глубоко в груди. — У меня есть видеодоказательство, — вдруг говорит Сережа, хватая свой телефон, до этого находившийся около тарелки с крабовым салатом. Арсений, дернув рукой и чуть не уронив собственный мобильный, подрывается и говорит громко: — Удали! — Арс, — Марина, на секунду обернувшись в сторону коридора, улыбается и накладывает себе картошку, — ты только много не пей. — Да я не… — Ну и холодрыга, — внезапно слышит Арсений голос Вани, вернувшегося с балкона и дергающегося, будто облитый водой пес. Он и Женя уходили курить — не зря Арсений там прибрался! — Мы чуть не умерли. Арсений, опустив голову, отламывает кусочек торта и краем уха слушает, как Ваня рассказывает про обнаглевшего таксиста, отказавшегося везти их прямо к подъезду из-за непонятных грязных дворов, откуда фиг можно выбраться. Из-за того, что они не очень близко знакомы, Арсений не решается влезать в разговор, хотя Сереже и вернувшейся из ванной Маргарите, кажется, хорошо — они кивают, улыбаются, слушают. — А Женя где? — спрашивает Марина, наливая в фужер вино и ставя его перед Ваней: тот хватает его и кивает в сторону коридора. — Курит еще. Щас придет. Торт остался еще? — Так да, — говорит Сережа, — давай тарелку. Арсений, подскочив, берет со стола телефон и, сунув его в карман, произносит, чуть не запутавшись в ногах, пытаясь выйти из-за стола: — Пойду у Жени спрошу кое-что. — Я пока Марине видео покажу, где ты блюешь, — улыбается Сережа. Перед ним стоит пустая тарелка: он съел только картошку с курицей, и больше ничего. Голодный, наверное… — Не надо, пожалуйста! Выйдя в коридор, Арсений слышит смех ребят и прищуривается, шагая в зал. Из-за контраста со светлой, ярко освещенной кухней коридор кажется пещерой без намека на хотя бы тускло горящий факел… Когда Арсений в детстве ночами выбирался из комнаты, чтобы попить на кухне воды или сходить в туалет, он постоянно оборачивался на комнату родителей то ли из страха, что оттуда кто-то выйдет и будет его ругать, то ли из ощущения, что за ним кто-то наблюдает из-за угла. Арсений никогда не боялся темноты, но она его напрягает до сих пор, хотя ему уже… не десять лет. Обычно зимой, когда Арсению удавалось сбежать из дома в школу пораньше, он оставлял вещи в гардеробе, поднимался на второй этаж и садился на лавочку, глядя на темный коридор. Уроки могли начинаться через час, учителя приходили позже, из окон падал только свет фонарей, стоящих вдоль дороги, — и больше ничего. Зачем Арсений шуровал в школу так рано, он, блин, в курсе. Папа… он предлагал Арсению довозить его прямо до ворот, но этого с какого-то времени больше не хотелось. В этом длинном, неосвещенном коридоре он сидел с семи утра, наблюдая, как на этаж поднимаются учителя, ученики, его одноклассники — и больше ничего не делал. Не листал учебники, не рылся в рюкзаке, а только… смотрел. Арсений не боится темноты, но ему всегда нравится, когда есть свет — так всегда появляется возможность увидеть больше, чем есть во мраке. У них с Мариной в квартире коридор — это самая «тусклая» часть дома. Они включают там свет только тогда, когда приходят откуда-то поздно вдвоем, но такое… случается не так часто, поэтому всегда хватает света из других комнат — кухни, где они обычно сидят, зала или спальни Арсения. Как раз таки в зал сейчас Арсений делает медленные шаги, будто впервые пересекая его порог, и выглядывает в темноте балкона фигуру Жени: этот парень высокий, немного ниже Арсения, поэтому его голова все равно возвышается над зелеными листьями цветов, стоящих на подоконнике. Дверь Арсений приоткрывает тихо. Говорит: — Привет. Женя, обернувшись, немного ухмыляется. Между пальцев у него зажата сигарета, и Арсений замечает стоящую на подоконнике консервную банку от сайры: видимо, Марина им дала ее. — Арсений, да? — Да… Тебе тут не холодно? — А я толстокожий. Женя стряхивает об край банки пепел и подмигивает, отворачиваясь. Блин, ну вряд ли через окно сейчас хотя бы что-то увидишь: стоит непомерная тьма, потому что фонари на улицах в последнее время как будто… не помогают: старые лампочки дают свет, долетающий до этажа второго — максимум. — Разве это слово означает… — Арсений подходит ближе и одергивает свитер, пытаясь не говорить с длинными паузами, — того, кто… не мерзнет? — Я не смотрю на вторые смыслы. У меня реально прослойка нормальная такая. — Но ты выглядишь спортивным! Арсений прикусывает губу, разглядывая широкие плечи Жени, и поднимает взгляд на его лицо: тот, улыбнувшись, делает затяжку и выдыхает дым в приоткрытую форточку. Тот сразу же растворяется в морозном воздухе, едва долетая до торчащей ветки высокого дерева рядом. — Спасибо за комплимент, — прочистив горло, говорит Женя. — Мне просто не холодно. — Ты ходишь в спортзал? Женя приподнимает бровь, и Арсений, смутившись, отводит взгляд. Иногда он задает настолько… детские, дурацкие вопросы, что сразу же становится стыдно. На него так иногда смотрит папа, когда Арсений болтает какую-то чепухню, неконтролируемо вылетающую изо рта. В такие моменты Арсений начинает по-особенному ценить Сережу: тот никогда, хотя бы, блин, внешне, не показывает, что Арсений сказал или спросил что-то глупое. Просто… а вдруг не в спортзал? Вдруг он занимается дома, вдруг у него много своих тренажеров и… — Да. На Остужева который. С Ваньком ходим. — Клево, — улыбается Арсений, рассматривая электронные часы на правом женином запястье. Тот держит этой рукой сигарету и снова медленно стучит ей по банке. — А там дорогой абонемент? — О, — Женя поворачивает голову, и Арсений невольно расправляет плечи, широко раскрывая глаза и уставляясь на него в ответ: в груди появляется интерес. — Хочешь тоже? — Может… Это же вроде бы недалеко. — Ну-у, я бы не сказал. Тебе отсюда минут сорок идти. Арсений невольно ежится, когда сквозняк касается неприкрытых штанинами щиколоток, и трет кожу под нижней губой. Он бы очень хотел куда-нибудь ходить вечерами — на танцы, в спортзал, просто куда-нибудь, потому что сидеть дома иногда очень грустно и скучно… Марину тревожить хочется все меньше и меньше: у нее, кажется, наладилась личная жизнь и есть много дел на работе. Сережа физически не успевает — он даже сегодня с Маргаритой еле вырвался. У них с их бизнесом все действительно получается: место они выбрали людное, посетителей довольно много, да и наличие столиков с диванами дает о себе знать: к ним приходят не только поесть, но и посидеть за работой или с книжкой. Сережа сам об этом рассказывал сегодня, и у него так горели глаза, что Арсений не мог перестать улыбаться. Арсений в том, что у его друзей нет времени на встречи, никого не винит. Он просто… он порой забывает, что они все выросли. И что он тоже вырос. Они с Женей, наверное, ровесники, но с виду так, может, не скажешь — Женя стоит прямо, смотрит спокойно, не дергается лишний раз, а сам Арсений… неостановимо делает все наоборот. Все вокруг называют его «маленьким», словно тычут носом собачку, разбившую горшок с цветком, и никто не воспринимает его как… равного?.. Наверное, это очень-очень страшно и плохо, но Арсений точно не знает — он с собой не может сделать ничего. Пока Женя медленно тушит сигарету, едва шевелясь, Арсений успевает два раза обернуться на стоящую на балконе коробку от телевизора и шаркнуть по старому, но чистому линолеуму ногой. Все вокруг меняются, вырастают из детских и подростковых увлечений, по-другому смотрят на многие вещи, становятся какими-то там… взрослыми — это слово в голове Арсений произносит с передразнивающей кого-то интонацией, — а Арсений, все такой же испуганный этим большим миром и не знающий, куда ему деть в нем себя, продолжает стоять на месте. Водить стопой по полу и представлять еще неизвестную, далекую «счастливую жизнь». Кажется, это… называется синдромом отложенной жизни, да. Завтра будет по-другому, лучше, послезавтра появятся «лишние» деньги, на которые уж точно можно будет купить то кольцо с лягушкой из интернета, через неделю, да, можно будет достать из шкафа новую толстовку и надеть ее, а через месяц — купить себе много-много вкусной еды, потому что сейчас — нет, сейчас… блин, не время, жалко, и вообще… Боже, это… это так ужасно. — Ты чего приуныл? Женя, уже боком повернувшийся к нему, с вопросом смотрит на Арсения — мол, что, тебя так далеко находящийся спортзал расстроил? — Нет-нет, — Арсений мотает головой, — все хорошо. Я просто… задумался. — Абонемент там не дорогой, — видимо, по-своему расценив то, что Арсений вылетел из разговора, говорит Женя и пожимает плечами. Арсений знает, что никто не может считать только по одному его лицу все его эмоции, тем более, елки-палки, что человек-то незнакомый, но теперь еще сильнее хочется уйти к себе и спрятаться под одеяло от всего мира. — Можешь потом у Марины номер взять Ванин. Или через меня, как тебе… ну, это… будет удобнее. — Можно твой номер? — Давай телефон. Арсений, сглотнув, лезет в карман за ним и протягивает его Жене, разблокировав. Тот быстро вбивает цифры, сохраняя себя как «Женя спортзал», и с улыбкой возвращает его Арсению. — Спасибо, — выдыхает с ответной улыбкой Арсений. — Извини, что… — А ты что пришел-то? Арсений молчит пару секунд, прислушиваясь к громким голосам, доносящимся из кухни, и неопределенно ведет плечом. Фиг знает… про банк спрашивать уже не хочется: и так к человеку пристал, блин. — Да… просто. Женя кивает, продолжая улыбаться, и Арсений вдруг в этой привычке видит Леву — тот тоже практически все время улыбался и выглядел таким… открыто-приветливым, что внутри расплывались собственные шоколадные реки, сладкие, тягучие. — Слушай, извини за вопрос, мне просто интересно, я тут один холостой, или что. А то все по парочкам. Арсений, кашлянув, посмотрев на потолок, затем — на папоротник в коричневом горшке, а после уже на Женю, грустно улыбается: — Не один. — Больная тема? О боже. — Нет, нет, все порядке. — Какой ты… мутный. Фиг поймешь, что там у тебя. — А надо понять? — наклонив голову, снова улыбается Арсений. На плечо Жени, обтянутое черной тканью толстовки, падает свет из коридора — кто-то, наверное, пошел в туалет. — Даже не знаю. Арсений опускает голову, смотрит в линолеум, куда-то насквозь, будто желая увидеть чужой балкон этажом ниже, а Женя мгновение спустя спрашивает: — Пососемся? Арсений выпучивает глаза. — Что?.. — Бля, — смеется Женя и сильно хлопает Арсения по плечу, заставляя того дернуться и чуть ли не отпрыгнуть пружинкой к двери, — я шучу. Расслабься, чел. «Чел» — так говорит Игорь… Надо написать ему, а то Арсений давно с ним не общался. Но Женя — боже, что он вообще предлагает! — Извини, — добавляет тот, и Арсений медленно кивает, сглатывая. Он смотрит в окно — на протоптанные мутно-бурые дорожки около подъезда и покрытую белоснежно-сияющим от света луны лавочку. — У меня шутки тупые. — Ты… гей? — Упаси бог, нет, — как-то слишком быстро отвечает Женя. «Упаси бог». Поджав губы, Арсений кивает и отворачивается, чтобы выйти в зал — находиться на балконе больше не хочется. — Эй, — Женя касается его плеча, — я обидел тебя? — Ничуть. — Извини еще раз. — За что? — Арсений, положив ладонь на ручку пластиковой двери, кидает на Женю взгляд: тот стоит практически рядом, и от него пахнет сигаретами и резковатым одеколоном. Женя мнется и, наверное, правда чувствует себя виноватым — это видно по его сжатым губам и прямому взгляду, не закрывающемуся, а наоборот, так и говорящему: «да, я сказал что-то плохое». Только что для него плохое — предложение Арсению поцеловаться или «упаси бог», очень тонко отсылающее к тому, что он… гомофоб? — Да я хрень ляпнул. Про «пососаться». — Понятно. Арсений, поджав губы, выходит в зал, быстро пересекая его, чтобы Женя не успел снова его догнать. Тот вряд ли будет, конечно, блин, но разговаривать с ним, хотя бы как-то контактировать не хочется очень-очень сильно: словно это «упаси бог» в Арсении желание общаться с этим новым человеком разломило… на два, а то и на четыре куска. Марина, завидев Арсения, сразу же машет рукой, подзывая к себе. Ее взгляд немножко… плавающий, и Арсений невольно изгибает губы в улыбке, когда замечает, насколько ей хорошо — видно по румянцу на щеках и блеску в глазах. — О-о, тут Сережа как раз говорил, как ты в универе облажался. — Боже мой, — Арсений садится за стол и, стоит ему заметить зашедшего на кухню Женю, немного хмурится. Это, наверное, видит Сережа — он смотрит сначала на Женю, потом на Арсения и приподнимает бровь. — Я даже не хочу спрашивать… — Да это, помнишь, когда ты, я и Лева поперлись в клуб, а ты набухался. — Извините, — Маргарита, до этого отпивающая вино, ставит фужер на стол и улыбается, — но все истории с Арсением обязательно связаны с алкоголем? — Это совпадение! — восклицает Арсений, у которого на имени Левы что-то содрогнулось внутри. — Ага, — Марина поднимает руки и поправляет высокий хвост. — На самом деле, я обожаю ассоциировать Арса с бухлом. Сережа и Марина смеются, Маргарита с Ваней улыбаются, а Женя, примостившись с краю на шестом стуле, притащенном из зала, смотрит куда-то вниз — кажется, в телефон. Арсений после разговора с ним чувствует себя… неловко: и не из-за предложения поцеловаться, потому что так и Сережа шутит с друзьями, а из-за дурацкого и даже, блин, идиотского «упаси бог». Возможно, он не гомофоб. Но… эта фраза словно говорит об обратном. Наверное, Женя думает, что ориентацию можно сменить. Это могло бы позабавить, если бы не так испугать — сколько еще таких людей вокруг, думающих, что это — выбор?.. И даже если «выбор» — то однозначно плохой, неправильный, из ряда вон. Арсений никогда не вступает в перепалки, никогда не хочет доказывать что-то или менять точку зрения, потому что, блин, это отнимает много сил, а толку… никакого. Женя не плохой, наверное, но лезть к нему в голову с желанием что-то там сломить, как он одной фразой с хрустом треснул по намерению Арсения познакомиться с кем-то новым, не хочется тоже. — Мы все обожаем. Он такой типа… лапочка, да только лапочка с банкой пива в руках. — Я редко пью пиво! — С бутылкой вина. — Бля-я, — Марина смеется. — А что у вас там с тем другом вашим было-то? «Другом», как же. Если Арсений не ошибается, когда Сережа поехал домой, они с Левой потрахались в туалете того клуба. Арсений, когда Сережа начинает говорить, даже не пытается его останавливать, а только смотрит на Ваню — тот почему-то молчаливый весь вечер. Ему некомфортно?.. — Да Арсений нажрался как скотыняка. А потом полез на танцпол. Всех разнес там. — О-о, ты танцуешь? — спрашивает Маргарита, улыбаясь шире. У нее красивое, очаровательное блестящее платье — Маргарита в принципе напоминает кого-то воздушного, светлого. Арсению такие люди нравятся. Он сам… хотел бы быть таким. — Не то чтобы танцую, я… — Рит, он, это… скорее, танцует в свободном направлении, — специально громко говорит Сережа, склонившись к уху Маргариты. — Это какой-то особый поповский стиль. — Мне ка-ажется, я вижу его каждый раз, когда мы убираемся. Он как балерина тут порхает. Марина, сказав это, делает глоток из фужера. — А какого ты знака зодиака? Рыбы, получается? — спрашивает Маргарита, чуть приподнимая плечи. — Да. Мы с Арсением рыбе-ехи. Арсений, немного улыбаясь, опускает взгляд, смотря себе в коленки, а когда поднимает его — сталкивается глазами с Женей. Тот с прищуром уставляется на него в ответ. Он даже… будто больше не слышит голоса Марины, Сережи и Маргариты, переставших обсуждать Арсения и их с Мариной знак зодиака и уже переключившихся на талант Маргариты в фотографии, а видит только карие глаза Жени — темные-темные, почти черные. Почему он вообще на него смотрит?.. Что ему надо, блин. Женя, наверное, просто глянул на него, потому что уже через секунду он отворачивается к Ване, о чем-то с ним перешептываясь. Наверное, да. Наверное, Арсений просто увидел то, что хотел видеть — чтобы на него обратили, блин, внимание. Когда Сережа и Маргарита собираются уходить, Арсений, уже почти отрезвев, стоит в коридоре и разглядывает плакат, висящий на стене. Сережа дергает его за плечо: — Мне Лева недавно звонил, кстати. Ох, блин. Низ живота потянуло. — Как у него дела? Голос предательски дрожит и становится на несколько интонаций тише: почти шепот. — Он тебе вообще не звонит, что ли? Прикусив нижнюю губу, Арсений медленно качает головой. Он знает, что Лева ему никогда не позвонит, чтобы спросить, как у Арсения дела, потому что… никто из них не хочет обсуждать то, что было два месяца назад на балконе. Но он, наверное, напишет ему двадцатого — через пятнадцать дней. — Да просто… не выходит как-то. И не стыдно, Арсений, снова обманывать, да? — А, лан. Короче, он себе квартиру с пацанами снял новую. Ну, с которыми у него там группа их. — Я очень рад за него, — улыбается Арсений, чувствуя, как от этого натягиваются уголки губ. Нос покалывает. — Надеюсь, у него все хорошо. — Ясен хуй, это же Лева. — Сережа застегивает куртку и кидает взгляд на Маргариту, стоящую позади Арсения. Тот оборачивается и видит, что они о чем-то разговаривают с Мариной — видимо, они подружились. Это… очень хорошо. — Я ему сказал, что у тебя тоже все ок. — Он спрашивал? — Конечно. Всегда спрашивает. Арсений, замерев, смотрит Сереже в глаза и надеется, что на его лице не вырисовываются одной красочной гущей все эмоции — и волнение, и удивление, и тоска, и осознание, что… Леве на него тоже не все равно. Пусть уже и не в романтическом смысле, это… это пройденное, но ему не безразлично, и от этого низ живота снова тянет, но не холодом — а теплом. — Вы не ссорились с ним? — Нет, нет. Если бы… — Ладно. И… Арс. Я же не соврал ему? — В чем? — невольно широко открыв глаза, спрашивает Арсений, трогая кончиками пальцев край свитера. — Что у тебя все нормально. А то ты какой-то вздрюченный. Сережа смотрит на Арсения с неприкрытым волнением, и от этого сильно-сильно сжимается сердце. Вот-вот — и взорвется. Не нужно… ему об Арсении волноваться. У него все хорошо. — У меня все правда хорошо, Сереж. Наверное. Каждая буква этого несказанного слова дрожит в глотке. Сережа, кажется, верит ему или, блин, хотя бы делает вид: кивает, накидывая на голову капюшон пуховика, и зовет Маргариту. Та приобнимает Марину за плечи, мягко ей улыбается и подходит к ним с Сережей. — У тебя красивый свитер. Весь вечер хотела сказать, — смеется Маргарита. Сережа улыбается, глядя на нее, и Арсений в его взгляде узнает взгляд Левы, когда у них было все хорошо — радостный, с блеском, очень… влюбленный. Даже любящий. — Спасибо, — выдавливает он из себя, проведя языком по нижним зубам. — А у тебя красивое платье. — Ему сто лет! — Все равно красивое! — А у меня что красивое? — спрашивает Сережа и смеется. Арсений, хихикнув, тыкает пальцем в его куртку: — Ты в ней как пингвиненок. — Кстати, да! — Маргарита чмокает Сережу в щетинистую щеку. — Так, все, что начали. Погнали. После сережиного «погнали» все внезапно закручивается в карусели — и только один Арсений, прислонившись к стене между ванной и туалетом, наблюдает из-под округленных глаз за скрывающимися в подъезде Сережей и Маргаритой, за воркующими Ваней и Мариной на пороге кухни, за Женей, который так и продолжает сидеть за столом, ковыряясь в телефоне. Ни слова не сказал, когда вернулся. Он… странный. Он вызывает смешанные эмоции: что-то между волнением, как будто перед Арсением — разувающийся в коридоре Сережи Лева, и напряжением, словно это… Олег, пришедший к нему за солью почти в полночь. Поэтому, когда Марина и Ваня уходят, чтобы проводить Сережу и Маргариту, Арсений прикусывает губу и смотрит в чужую щеку, точно пытаясь… увидеть ответ на так и не оформленный в буквы вопрос, пульсирующий сигналами в голове. Почему Женя так… его цепляет? Его поза — расслабленная, открытая. Он смотрит на все вокруг него спокойно, прямо, не пряча взгляд. Даже его рука, держащая телефон, не напряжена. Арсений поправляет лезущую в глаза челку, выдыхает и думает: пойти сразу в комнату, дожидаясь Марину, или зайти на кухню?.. Боже, почему он так переживает! Посмотрев на широкие плечи Жени, когда проходит мимо него, Арсений делает шаг к столешнице и собирает грязную посуду в раковину. Он надеется, что Женя не будет с ним разговаривать или хотя бы пытаться завести диалог, потому что… блин! Арсений за одну секунду, когда они еще были на холодном балконе, растерял любые порывы в сторону Жени — и вопросы про его работу, и заинтересованность в том, чтобы ходить с ним в спортзал, и… банальное желание узнать что-то о нем еще. Когда Арсений встречает новых людей, ему всегда интересно — абсолютно все интересно. Он наблюдает за походкой, манерой общения, тем, насколько человек внешне открывается, за мимикой и жестикуляцией, и это происходит на каком-то… неосознанном уровне, он даже не успевает себя останавливать, когда вдруг понимает, что уже пытается какую-то информацию о человеке считать. И Женя — не вписывается. Этим он… напоминает Арсению Антона Шастуна. Женя словно… калейдоскоп. Смотришь на него, вглядываешься — и ничего не понятно, все перемешано, запутано. С Антоном так же. Арсений стал с его классом и с ним самим общаться чуть теснее еще… в сентябре этого учебного года, а все никак не может уловить что-то: как будто это «что-то» выскальзывает из ладони, стоит только зацепиться за это кончиками пальцев. Это «что-то» — сыпучее, рассеивающееся. Совсем неуловимое. Включая воду и хватая моющее средство, игнорируя чужое нахождение сзади, Арсений думает: а если Антон или кто-то из девятиклассников, с кем Арсений старается поддерживать связь, сказал бы фразу наподобие «упаси бог» в контексте… гомосексуальности — что бы Арсений почувствовал? Как бы он себя почувствовал?.. С Женей, незнакомым, по-настоящему чужим человеком, Арсений сразу закрылся — словно внутри него отключился механизм, отвечающий за готовность начинать общение. Антон, Дима, Стас, девочки и другие мальчики — все они стали Арсению приятными собеседниками не только по «рабочим» вопросам, но ведь еще и… обычным. Стас, который отвечает за школьную газету, часто рассказывает про своих животных — и это так интересно! Потому что Арсений очень любит, когда окружающие его люди делятся чем-то, что приоткрывает занавесу их жизни за пределами учебы. Наверное, если кто-то из них и отрицательно настроен ко всему «нетрадиционному», то Арсений надеется об этом не узнать. Он не сможет сделать, как с Женей — уйти на кухню и не дать человеку возможности с собой больше разговаривать. В школе ему придется и дальше общаться с теми, кто, например, является расистом или гомофобом. А таких, блин, много — Арсений, не раз с этим за всю жизнь столкнувшийся, знает. Лева всегда говорил, что не стоит даже обращать на таких внимания, потому что они забирают много сил, но… Арсений никогда не мог, как Лева, перестать — ему страшно, тревожно и до жути обидно, что так много людей думают, что все делится на хорошее и плохое и что если ты парень и тебе нравятся девушки, то ты — нормальный, хороший. Арсений наполовину, да?.. Хороший наполовину, правда? — Так что, — вдруг громко произносит позади Женя, и Арсений чуть не роняет в раковину, откуда не до конца ушла в водосток вода, губку, уже немного потрепанную жизнью, — тебя ждать с нами на тренировках? Прикусив ранку на нижней губе и поморщившись, Арсений, не оборачиваясь, быстро отвечает: — Я… подумаю. Он чувствует, как Женя смотрит ему в затылок — и сразу тянется мокрой ладонью к нему. — Хорошо. — Женя замолкает, и Арсений уже успевает облегченно выдохнуть, но тот вдруг продолжает: — Ты как ребенок. Тебя так обидели мои слова? Арсений невольно хмурится и усерднее трет блюдце, на котором засох шоколадный крем. Боже, Женя может просто… не спрашивать у него ничего?.. Пожалуйста? И, конечно, — «как ребенок». Арсений поджимает губы. — Что ты хочешь от меня? — негромко спрашивает он, быстро обернувшись, и успевает только увидеть, что Женя отложил телефон и теперь сидит на краю стула, уперевшись локтями в колени раздвинутых ног. — Да ничего. Просто зачем обижаться? — Не тебе… говорить мне, что мне делать. — Арсений выключает воду, вытирает руки полотенцем и тихо вздыхает. — Ты мне вообще никто. — Да я не лезу. Просто, ну, во взрослой жизни нелегко постоянно быть таким. — И каким же? — Извини, просто по-детски как будто реагируешь. Арсений смотрит на него, не понимая, как он… дошел до того, что незнакомый, боже, блин, человек указывает ему на какие-то его… качества, порицательно тыкая в них пальцем — как в огромную проблему. Он и сам… о себе все знает. Ему не надо об этом говорить. — Это… не твое дело. Женя ухмыляется — не так, как на балконе, когда от этого что-то затрепыхало внутри, а как-то… некрасиво, грубо и… высокомерно. Это похоже на защитную реакцию: когда хочется казаться увереннее, чем ты есть на самом деле, посредством подобных… улыбок. — Я просто дал совет. — Я же просил об этом. Арсений хмуро смотрит на приподнявшего бровь Женю и даже не слышит, когда хлопает входная дверь — будто в эту секунду, наполненную раздражением и усталостью от всех этих дурацких разговоров, все вокруг перестает существовать. И есть только это — обида, упирающаяся иголочкой в переносицу, и ощущение несправедливости: кто Женя Арсению такой, чтобы давать ему совет? Вернувшаяся Марина, наверное, видит очень странную картину: Арсений, застывший около столешницы и крепко сжавший кулаки, смотрит на Женю, продолжающегося ухмыляться, но уже не так смело. Может, Арсений все-таки… ударил в точку. Но, зная таких людей, Арсений уверен: это бессмысленно. Хотя откуда он таких людей вообще знает, а?.. — Вы чего как мумии? — Марина подходит к столу, допивая из фужера шампанское, и оглядывает Арсения: — Все нормально? — Безусловно, — отвечает Женя тихим голосом. Арсений аж ежится, но виду не подает — продолжает стоять с сжатыми губами и сведенными бровями. — Говорили про спортзал. В перспективе. — О, ты тоже хочешь ходить? — спрашивает зашедший следом за Мариной Ваня и садится рядом с Женей. — На… наверное. Арсений запинается и, опустив взгляд, вдруг чувствует себя проигравшим — сколько бы лет ему не было, он все еще остается ребенком. И… ладно, боже, если ему об этом говорит близкий, может, с нежностью и умилением — это даже нравится иногда! — но чужой, совершенно… блин, левый человек, знающий Арсения от силы несколько часов?.. Как он дошел до такого? — Круто, мы практически каждый вечер там зависаем. Присоединяйся. Арсений, натянуто улыбнувшись, сталкивается взглядом с Мариной и кивает. Почему-то смотрит именно на нее — как на единственного человека, кому… он может здесь довериться. Ночью, когда Ваня и Женя уже уходят, Марина стучится к нему в комнату и прислоняется виском к дверному косяку. Спрашивает: — Что произошло? Женек тебе что-то сказал? Одеяло становится тяжелым, а подушка — каменной. Арсений выдыхает, жует нижнюю губу и машет рукой, мол… неважно. Боже. — Нет, просто… мы немного друг друга не поняли. — Он иногда резкие вещи говорит. — Марина кашляет в кулак и скользит взглядом по арсеньевскому потолку, зацепляясь за люстру. Добавляет: — Поэтому не парься, если че. — Я не буду… спасибо, — улыбается уголком губ Арсений. — Вот и правильно. Тебе же завтра не надо на работу? — Агась. Буду спать как убитый… Марина смеется, пару раз кивая, и тоже улыбается: — Спокойной ночи, Морфей. — Жаль, не Зевс… — С твоим характером только Морфей. Спи. — Сладких снов! Марина, махнув рукой, прикрывает дверь, и Арсений ложится на бок, смотря в незашторенное окно — на стоящий на балконе кактус и пустую вазу, куда Арсений хочет ближе к лету поставить какие-нибудь красивые цветы… Сон накатывает постепенно — Арсений, сомкнув веки, слушает тихие шаги Марины по квартире, думая о том, какой сегодня… насыщенный был день. Ему очень хочется повторить себе шепотом под нос — чтобы никто-никто точно не услышал, — что он взрослый, что он ответственный, но… это ведь неправда. «Во взрослой жизни нелегко постоянно быть таким». Наверное… Арсений эту фразу понимает как никто другой лучше. Ему никогда не было легко.

***

Антон провожает взглядом идущих по школьному двору Макара, Журавля и Димку и вздыхает. Время на телефоне показывает половину четвертого, но идти домой так и не хочется: с утра Антон посрался с мамой, и она, когда он вернется, заставит его драить весь дом, а он слишком заебался. Неужели, блять, просто нельзя перестать к нему лезть, че всем от него надо вечно. — Ты че, не с нами? — спросил тогда Макар, когда Антон сказал, что пойдет один. Они остановились в коридоре около лестницы, ведущей вниз, на второй этаж. Все равно Журавлю и Макару на тренировку ехать, а Димке — к репетитору. Один Антон собирается шататься хуй пойми где, лишь бы не сталкиваться дома с мамой. — Не, — мотнул головой Антон. — В туалет еще схожу. Журавль сказал что-то про то, что они с Макаром сейчас опоздают на маршрутку, Димка говорил с Катей, спускающейся с Оксаной отдельно от других девочек, а Антон лишь махнул рукой и свернул на третий этаж — уборщица спускалась на второй и, наверное, уже здесь все помыла. Лужа около двери в мужской туалет говорит именно об этом. Хмурясь и стягивая рюкзак с плеча, Антон поворачивает голову, смотря на кабинет Арсения — ключ торчит, значит, он там, и этот факт заставляет Антона разозлиться на весь этот мир еще сильнее: аж челюсти до боли смыкаются. Антон резко дергает на себя дверь туалета и залетает в него, ощущая запах хлорки и моющего средства, которых, ясен хуй, недостаточно, чтобы затмить отвратительную вонь. Когда-то — на дискотеке год или полтора назад — именно здесь Журавль чуть не сломал туалет и набухались его одноклассники, которым потом дала пизды вся школьная администрация. Теперь Антон, бросив рюкзак на подоконник, одергивает толстовку, за которую сегодня, спасибо, блять, не отхватил от стоящего в холле директора, и, скривив губы, оглядывает помещение. Он скользит медленным, уставшим взором по плитке на стене и зацепляется за порванные на окне жалюзи — их разодрал шестой или пятый класс, а новые так и не купили. Вся школа в пизде, все кабинеты, парты, стулья, шкафы — чуть ли не на соплях держатся, но зато проблемой остается, конечно, сука, девятиклассник в белой толстовке, ведь это «не по уставу школы». Ой, да идите нахуй. Ему эта школа — до пизды. Мама с утра приебалась к нему за то, что Антон, видите ли, слишком грубо сказал «че», когда она встала около лестницы и просто смотрела на него. Потом наорала — Антон наорал на нее в ответ, а после, не допив чай, съебался из дома, потому что его все заебало, и он даже отказался от предложения деда его подвезти. Погода была хуевая, водители не пропускали на пешеходных переходах и у школы стояла стая собак — все вокруг словно намекало Антону о том, что мир охуел в край. Что было на уроках — Антон не помнит. На информатике, химии и краеведении он пинал с Макаром хуи, огромные такие, которые ладонью не обхватишь, на истории и русском писали контрольные работы, и Антон, удивительно, даже не списывал, а на алгебре после физры он просто сидел мертвый — разглядывал трубы со слезающей краской и думал о том, что мог бы в теории удариться лбом в спортзале об лавочку, если бы грохнулся во время бега. Еще и Арсений постоянно мелькал — начались разговоры про поездку на каникулах в конце марта, и тот забежал к ним на краеведение, чтобы промыть им мозги на пару с Ксенией Олеговной. Арсений предложил Ире составить список со всеми желающими поехать, а потом с улыбкой и с неприкрытым интересом рассказывал о том, чем они собираются там заниматься — че, реально настолько схватило челика?.. Зато улыбка у него будто стала еще красивее за выходные — Антон, сидящий на второй парте второго ряда, уперся щекой в ладонь и наблюдал за его лицом все то время, пока он говорил. Несмотря на то, что Арсений занес его второй аккаунт в черный список и что он в последнее время с ними вообще не разговаривает словно, весь занятой, гоняющийся туда-сюда, Антон все так же продолжает на него залипать. Как будто ему все больше и больше надо — а одного короткого взгляда в коридоре становится уже мало. Это правда… похоже на помешательство, — думает Антон, запрыгивая на подоконник, перед этим вытащив из кармана телефон, — с этим бы сделать что-то. Но это бессмысленно, он знает. Ладно: несмотря на ебаное бешенство, крутящееся внутри весь день, Антон, осознав, что Арсений является одним из сопровождающих в поездке, еле удержал себя от того, чтобы не подпрыгнуть с вытянутой рукой и не заорать, что он готов быть первым в списке. Но хуй знает, хватит ли денег на всю эту херобору и будет ли вообще смысл ехать, если… ну, очевидно, что наедине побыть с Арсением не получится. Поэтому просто захлопнись и завали ебало — так он сказал себе на уроке, когда Ира пустила листочек по партам. Но Макар, кажется, был бы не против — вписал в себя и поржал, вернувшись к открытому сайту со ставками. Антон, кстати, был благодарен, что Макар не болтал на ухо, а сидел молча практически весь урок — они с Журавлем не вылезали из телефонов, за что даже не получили от Ксении Олеговны, потому что ей было похуй и она ушла с середины урока, а Антон просто… смотрел на радостного Арсения. У него горели глаза, и они красиво светились от солнечных лучей, падающих из окна. Арсений иногда жмурился, вставал так, чтобы быть в тени, но лучи то и дело касались его — мазали по ткани светлой водолазки, задевали его шею и подбородок, делая их более бледными, что даже казалось чем-то… странным? Арсения нельзя назвать бледным — у него кожа будто налита перманентным румянцем, который не уберет даже холод. «Мне нужно тебя сфотографировать», думал, кусая губы, Антон, но понимал, что шанса сделать это даже втихаря — нет. Откинувшись затылком на окно, Антон ежится и поднимает взгляд — открыта форточка. В телефоне абсолютное ничего: только оповещение от научного канала из Ютуба о трансляции про вред мусора в океане, пришедшее еще полчаса назад. Антон щелкает на него и, хмыкнув, сразу же закрывает приложение — все закончилось. Нажав на иконку Вайбера, Антон заходит в диалог с мамой и видит, что та была в сети десять минут назад, но даже ничего ему за день не написала. Ну, блять, и не надо — Антон тоже не будет сообщать ей, что домой придет позже обычного, потому что ему сейчас так… похуй. Вот так же, как Арсению — на него. Блять, Арсений… Антон прикрывает глаза. Он стучит ногой по стене под подоконником и надеется, что все это скоро закончится. «Все» — значит все вообще. Дверь вдруг приоткрывается, и Антон сразу же садится ровнее, открывая глаза и замирая. Еб твою мать. Зашедший в туалет Арсений будто растерянно притормаживает, замирая и смотря на Антона. Он как-то нервно ему улыбается, подходя к раковине и включая в ней воду. Спину немного продувает, но Антон даже двигаться не хочет, только убирает на подоконник телефон и облизывает губы. Блять, вот бы он что-нибудь сказал, посмотрел на него, улыбнулся нормально. — Тебе не холодно? — негромко спрашивает Арсений, быстро глядя на Антона. Он не улыбается, не дергается, просто… смотрит, просто… говорит. — Холодно. Давай, сука, согрей меня. Но Арсений, очевидно, остается на месте: промывает тряпку, покусывая губу, и едва шевелится. Поворачивается к нему через пару секунд, моргает медленно и наклоняет голову. — Ха… — Арсений звучно выдыхает, но делает это так, словно с этим выдохом из него выйдет, может, накопившаяся тоска: сейчас, на удивление, он выглядит именно так. Будто не было никогда того Арсения, который с вечно широкой улыбкой мотается по школе, со всеми общаясь, а есть только это: какой-то тяжелый груз на его плечах, точно Арсений жалеет всех голодающих в мире детей разом, точно он… забрал себе все неизлечимые болезни. — Закроешь окно? — Нет. Арсений с явным удивлением приподнимает брови и заметно мешкается — положив тряпку на край раковины, он замирает напротив Антона, переступая с ноги на ногу. Не ожидал, да? Что теперь сделаешь? Голос Арсения по-непривычному тихий: — Да?.. — Да. Холодно мне, а окно хотите закрыть вы. Антон прищуривается, чуть улыбаясь, но осознает, что нихуя ему не весело — только больше ебано стало с приходом Арсения. Такого тоскливо-грустного, словно очень уставшего Арсения, которого хочется укутать, накормить и уложить спать. Арсений приоткрывает рот, наклоняя голову, и медленно шагает в его сторону. Сглатывая, Антон на пару секунд задерживает дыхание, разглядывает выбивающуюся из темных брюк водолазку, на ее закатанные рукава, и капли, стекающие с руки, которой Арсений поправляет челку. Судорожно выдыхая, Антон облизывает губы. У него сейчас слюни ручьем польются. Он двигается задницей ближе к стеклу, зачем-то раздвигая ноги, хотя мог бы вытянуть их в одну сторону, чтобы не мешать Арсению. Тот смотрит сквозь Антона, его веки немного прикрыты, уголки губ опущены, но на секунду — всего одну секунду — он быстро изгибает их в подобии улыбки и подходит ближе, медленно вскидываясь. Арсений поднимает руку, окончательно вытягивая водолазку из брюк, и хлопает форточкой, щелкая, чтобы закрыть окно. Они никогда не были так близко. Они не стояли так близко вечером на улице в ноябре. Они не стояли так после дискотеки зимой. Они так… никогда. Антон разглядывает шею Арсения, наполовину спрятанную воротником, смотрит на темные волосы. Господи, блять, у него еще и легкая щетина, какой пиздец, пиздец. Он не смотрит, он… он его глазами облизывает. Он бы его и не только глазами хотел облизать. Проходит, наверное, секунда или две, когда Арсений медленно опускает руку и уже, видимо, собирается отойти, но Антон — неожиданно для самого себя — крепко хватает Арсения за плечи, замечая, как тот сводит брови к переносице, и чувствуя исходящий от него сладковатый запах. Его запах, да. Такой приятный, совсем не приторный. Кто-то из них сглатывает — и Антон не уверен, кто именно. Антон отталкивается от окна, двигаясь ближе, успевает заметить расширяющиеся глаза Арсения, со всей силы жмурится, сжимая пальцы на плечах, и впечатывается в его губы. Внутри что-то холодеет. Ему так страшно. Просто пиздецки страшно сделать хотя бы что-то: открыть глаза, оторваться, убрать руки или, наоборот, прижаться сильнее. Арсений не двигается вообще — как будто даже не дышит. И Антон не знает, что пугает его сильнее: что Арсений так и не пошевелится или что он оттолкнет его. Его руки, наверное, висят по швам, глаза, может, распахнуты, и он весь — застывшая статуя, к которой Антон так… по-идиотски, без спросу, как будто она могла дать согласие на это, полез. Сердце никогда не стучало так громко. И под зажмуренными веками проносится: только не отталкивай сейчас, не надо, не делай этого. Арсений, пожалуйста, просто лучше не двигайся. Антон, прижавшись к его губам, чувствует, как мнется под его пальцами арсеньевская водолазка, чувствует тепло, исходящее от его тела, — и больше ничего вокруг не существует вообще. Антон, как, кажется, и сам Арсений, перестает дышать. — А… — выдыхает тот, приоткрывая рот и больше никак не шевелясь. Антон почти физически ощущает, что надо перестать, надо убрать руки, надо отодвинуться, надо… надо не целовать его, надо отстать. Он едва высовывает язык, коротко касаясь губы Арсения, понимая, что эта секунда последняя, и отрывается, не убирая рук с плеч еще какое-то время. Он сглатывает, касаясь ладонями подоконника, нащупывает пальцами телефон и опускает голову, прерывисто дыша, словно, если он будет делать это чуть громче или чаще, его побьют. Арсений отходит. Делает шаг назад и снова замирает. Ничего не говорит, ничего не делает, и Антону от этого так хуево. Он даже головы поднять не может, на него будто кто-то давит, заставляя глядеть в пол. Антон не представляет, что Арсений вообще сейчас думает. Схватив лямку рюкзака, Антон все-таки смотрит на него. У Арсения все так же приоткрыты губы, распахнуты глаза и чуть сведены приподнятые брови. Антон стискивает зубы, накидывает, спрыгивая с подоконника, рюкзак на плечо и перехватывает крепче телефон. Быстро шагая к выходу, он поджимает живот и берется за дверную ручку, на мгновение оборачиваясь. Арсений стоит все так же, смотрит, наверное, в окно, и Антону так… стыдно. — Извините, — негромко произносит он. Отвернувшись, Антон выскакивает из туалета и уносится вниз по лестнице. У него нет сил думать.