Дать задний ход

В ванной тихо: Антон слышит только разбивающиеся о воду капли, стекающие с крана, и журчание, когда двигается сам. Он покачивает головой, водя ей по пальцам, зачесывает волосы, а затем упирается лбом в ладони. Настолько долго он сидит в воде, что даже задница уже онемела. — Антон, ублюдок, — выпрямляясь, говорит он, — какой же ты мудак. Антон вздыхает, ложится, опуская голову на край ванны, и медленно сползает ниже. Вытянув ногу, он касается пальцами висящей над краном мочалки и, соскользнув, уходит под воду, ударившись локтем о стену. От неожиданности Антон вдыхает, глотая воду, и резко выныривает, кашляя. — Ты такой… — тянет он, отплевываясь, — тупой… иногда, что мне даже страшно… Он приподнимается, снова ложась на край ванны и выбрасывая за ее бортик руку. — Вот если бы… ты не был таким тупым… то все было бы нормально… Динозавры тоже наверняка умерли из-за твоей тупости, дебил. И наводнения все тоже из-за тебя, — зачем-то продолжает он, хотя и сам прекрасно знает, что его вины нет. — Наверное, все сдохли от твоей тупости, даже бабушка не вынесла такого тупого внука… Я бы вообще тебя за это съел, Антон. Все беды от Антона. Родили ребенка? Не называйте Антоном. Особенно Шастуном. Потом еще разведетесь. Тоже из-за него, наверное. Антон жмурится. — Потом он… еще будет пидором, лезущим к мужикам в рты, — взмахивая руками, словно выступая перед кем-то, с дурацкой улыбкой произносит он. — И в штаны, дай только возможность. Он парень такой… ебнутый, — тише заканчивает Антон, закусывая губу. Какое же он… — Ни-что-же-ство-о, — прикрывая глаза, шепчет Антон. Господи, как же ему стыдно. Словами не описать. Ощущения такие, словно он безмозглый ребенок, отрезавший кошке усы, и теперь он не в состоянии взять на себя ответственность за случившееся. И усы уже не прилепить, и перед кошкой стыдно, ей вообще на душе погано, хуй знает, как к ней подступиться. И самому тоже хуево, что слов не подобрать. Поглубже вздохнув, Антон опускается под воду, не закрывая глаз. В детстве он тоже так делал: только вокруг плавали игрушки, а не фантомные призраки собственных проебов. Он выныривает, садится, глядя в мочалку, висящую над краном, и дергает на себя затычку из слива. — Нет, ладно, похуй. Вскочив, чуть не поскользнувшись в воде, Антон убирает ладонью со лба волосы и выскакивает из ванны, хватая полотенце. — Ну, бывает, — бубнит он, елозя им по голове. — И это вообще не то. Ниче не было. Пф, поцелуй. Хуйня. Кто вообще не целуется? Все целуются. Да. Антон наматывает на лицо полотенце, тянет за края и жалобно стонет. Блять, ну что он наделал, как так можно было вообще? Он садится на корточки, закрывая замотанное полотенцем лицо ладонями. Какой же ужас, какой же стыд. Как ему теперь в школу ходить? Как с людьми общаться? Как вообще жить? Антону даже страшно думать, каково было Арсению и как он чувствует себя сейчас. Еще страшнее думать, что кто-то может узнать о том, что он наделал. Арсений… Арсению вообще это все не надо было, он вообще не виноват, но если кто-то узнает… Его точно посадят. Блять! Вскочив на ноги, Антон снимает полотенце с головы. Что же он наделал! Мало того, что Арсений считает его теперь больным не только на голову, но и на все остальные части тела, так у него еще и проблемы могут быть! А если кто-то все видел! Это полный пиздец! А вдруг там были камеры! В кабинках были люди! Антон шлепает себя ладонью по лицу. Какие камеры? Какие люди? Никого не было. Там точно было пусто, ведь Антон торчал в туалете задолго до прихода Арсения. Но вот… перед Арсением Антон обосрался конкретно. Проблема еще и в том, что убирать за собой он не стал, а просто смылся, бросив Арсения одного, в комнате полной говна. Да, вот что сделал Антон. Ну какая же он свинья. Почесывая живот под футболкой, Антон выключает свет в ванной и плетется на кухню, где что-то готовит мама. Он встает в дверях, облокачивается на косяк и смотрит ей в спину. Жуть: у нее сын придурок конченый, а она даже не знает. — Чего? — обернувшись, говорит мама. — Ниче, — бубнит Антон, не отрываясь от косяка. — Говна объелся? Мама отворачивается, продолжая заниматься своими делами: кажется, не обращает на Антона никакого внимания. Но он знает, что она, вероятно, ждет какого-то ответа с объяснением. — Угу, — кивает Антон и идет к лестнице. Он смотрит на первую ступеньку: на ней развалился Миша. Наверное, обожрался и спит довольный. — Че Мишка такой дохлый? — Ну а что ему еще делать. Поспит сейчас — опять орать будет. Антон вновь кивает, перешагивая по две ступени сразу. Когда он уже почти оказывается на втором этаже, мама кричит: — Я щи приготовила, будешь? — Я не голодный, — зависая на пару секунд, говорит Антон. — Ты ел сегодня вообще? — уже чуть тише спрашивает мама. Антон приседает на корточки на одной из верхних ступенек так, чтобы он видел маму. Нет. — Конечно, — улыбается он, вспоминая, что должно быть в холодильнике: — Там картошка была, может, дед уже доел. Подскочив, Антон уходит в комнату, закрывая за собой дверь, и трет лицо. А хуй знает, что ему делать сейчас. Он пинает рюкзак, валяющийся у кровати, к столу, вытряхивает из него тетради и учебники, кладет их перед собой и садится на стул. В комнате темно: только небольшое количество света от луны падает в комнату. Антон подскакивает, раздвигая шторы, и снова садится на стул, сползая по нему ниже, закидывает ноги на стол. Он смотрит на ветви яблони перед окном и расслабляет лицо, выпячивая нижнюю губу. Что же делать теперь. Антон тянет ко рту руку, начиная покусывать заусенцы на большом пальце, но почти сразу одергивает ее, скривившись. Он щурится, пытаясь вглядеться в палец, но, ничего не сумев увидеть, осматривается в поисках телефона. Тот валяется на кровати: Антон, кажется, поставил его на зарядку, сразу как пришел. «Лишь бы, сука, спрятаться», — думает про себя Антон, слезая со стула. Он смотрит на выключатель какое-то время, все же щелкая по нему. Пялится на кровавые ранки на пальце. Нахмурившись, Антон поджимает губы. Какого дьявола вообще. Злобно выключив свет, Антон выдергивает телефон с зарядки и возвращается к стулу, садясь. Палец жжет и пощипывает с того момента, как Антон на него глянул. Да, пока он ничего не видел, проблемы не было — для него даже не существовала эта боль. Он кладет телефон на стол, вытягивает на него ноги и зализывает языком ранки, пялясь в стену. — Извините, — сказал Антон перед тем, как сбежать из туалета. Извините, — крутилось на кончике языка, пока Антон спешно накидывал на плечо рюкзак, несясь по грязно-снежной тропинке. Извините, — раз за разом отдавалось в голове эхом, когда Антон, заходя домой, понял, что даже куртку не застегнул. Извините, — и сейчас где-то внутри себя слышит Антон, закусывая подрагивающую губу. В уголках глаз собираются слезы, нос покалывает, и Антон невольно дергается, когда мама открывает дверь. — Ты чего тут делаешь? — спрашивает она и включает свет. В комнату не заходит — Антон не слышит шагов. Он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. — Я? Уроки, — тихо говорит Антон, садясь ровнее, и хватает первую попавшуюся под руки книгу. — Вот, физику, — уверенно отвечает он, показывая маме перевернутый вверх тормашками учебник по литературе. Он смаргивает уже и так скатившиеся по щекам слезы и, спешно проведя ладонями по глазам, аккуратно поворачивает голову в мамину сторону. — А что? — спрашивает Антон. — Просто, — мама уже начинает прикрывать дверь, — подумала, ты спать лег. Выпей римантадин, спокойной ночи. Антон кивает. — Спокойной. Выключив свет, мама закрывает дверь и уходит к себе. Антон вновь проводит по глазам, быстро шмыгая, и тянет к себе телефон, снимая блокировку. Чуть снижает яркость и тыкает по иконке Контакта. Головой он даже не совсем понимает, зачем туда лезет, но руки сами двигаются, делая что-то без руководства разума над ними. Антон что-то нажимает, заходит куда попало, перескакивает из одного приложения в другое, а сам смотрит сквозь телефон и шмыгает. Рая, с которой Антон познакомился на выходных, отправила ему заявку в друзья. — О, кактусы, — сказал Макар, шагая рядом с Антоном по магазину в тот день. — О, кактусы, — улыбнулся Антон и ткнул пальцем в один из них. Маленький кактус в коричневом горшке оказался совсем не колючим, с тонкими небольшими иголками и цветочком, криво торчащем сбоку на верхушке. Макар повторил за Антоном, коснувшись кактуса рядом, и тихо хихикнул. — Ткни вот этот, — указывая пальцем, предложил Антон, на что Макар так же потрогал кактус, почти сразу отдергивая руку. — Ай… — Больно? — Чешется теперь, — надув губу и протирая подушечку указательного пальца, ответил Макар. Похлопав его по плечу, Антон оглянулся, заметив Оксану, идущую в их сторону. — Все, валим, — сказала она, подходя чуть ближе. — А эти где? — спросил Макар. — А хуй с ними. Антон, не задавая вопросов, пошел за Оксаной и, пока та стояла в очереди на кассе, поплелся к столу рядом с выходом, где их ждали Катя и Рая, залипающая в телефон. Когда он встал рядом с ними, Катя тяжело вздохнула, сказав: — Сейчас я расскажу историю. Макар остался стоять на кассе с Оксаной; Антон быстро посмотрел на них и снова повернулся к Кате, кивнув, готовый слушать. — Короче, когда я была маленькой, мы с бабушкой и дедушкой ездили на море, — Антон вновь кивнул: помнит, что Катя каждое лето уезжает с ними в Крым к родственникам. — И, в общем, мы сидели на пляже и что-то мы… а, мы собирались идти купаться. Снимаю я, такая, носки, и прилетает ворона, берет, блять, и хватает мой носок! — Нахуя? — зачем-то спросил Антон. — А я не знаю! Схватила и улетела. Дедушка потом бегал за ней. — Вернули носок? — улыбаясь, поинтересовалась Рая. Катя кивнула: — Ага. Разговор тогда как-то быстро закончился, и они продолжили стоять молча. Антон от скуки попялился на посетителей, на кассира в смешной шапке и глянул на Раю. Та, улыбаясь, смотрела в пол, у нее на веках блестели какие-то штуки — не тени, что-то другое. Тени, кажется, не прозрачные, а эти выглядели так, словно она новогодним шаром по лицу проехалась. Только через какое-то время бездумного глядения на Раю Антон понял, что делает это слишком долго, и спешно развернулся, впечатываясь носом в Макара. Антон шлепает себя рукой по лицу. Ну какой же стыд: он даже на Арсения настолько долго без мыслей не смотрел. Ладно бы он действительно хотел что-то в ней разглядеть — так нет же, блин, просто задумался и уплыл куда-то. Блять, Арсений еще. Кто бы подсказал: что теперь делать? Пробежавшись глазами по странице Раи, Антон тыкает на иконку, добавляя ее в друзья, и встает со стула. Он оглядывается, засовывает телефон в карман и выходит из комнаты. Повсюду темно, мама все повыключала, и Антон практически на ощупь шагает по лестнице, трогая руками стены. Когда он был маленьким, то тоже мог зачем-то выйти ночью из комнаты и без дела слоняться в темноте по дому. Правда, чтобы так сделать, он должен был не засыпать, потому что сон у него всегда был крепкий и просыпаться среди ночи Антон привычки не имел и не имеет до сих пор. Сейчас же он спокойно включает свет на кухне, не боясь, что родители его за это будут ругать. Антон пару секунд смотрит на шкаф, где лежат лекарства, помня про мамины слова, но так его и не открывает. Он не болеет, он просто… немного устал. Вздохнув, не забыв при этом по-дедовски прохрипеть, Антон садится за стол, оперевшись на него локтями, складывает руки, ложась на них подбородком. Тревога, не прекращающая расти с того самого момента, как Антон выбежал из школы, сказала Антону сходить в пень. У него последние пару часов вообще такое ощущение, что он стал более тревожным, чем сама тревога. Но сейчас это… немного потише, разве что стоит ему только вспомнить, что он наделал, как у него потеют легкие. Пол в зале скрипит, и Антон почти сразу оборачивается на звук, вглядываясь в темноту. Из комнаты медленно выплывает Персик, сверкнув глазами, отражая свет лампочек. Антон молча пялится на то, как Персик тоже на него пялится. — Че сел, блять? Делать нехуй? Антон встает со стула, начиная вышагивать из стороны в сторону, а затем поворачивается к Персику, который, кажется, так и не двинулся с места, и говорит, отворачиваясь: — Сейчас я поведаю тебе, мальчишка, историю о том, как я, будучи капитаном космического пиратского корабля, повстречался с огромной звездной черепахой-камнем. Персик, которому вообще, видимо, было не до Антона, уже куда-то ускакал. Глянув в сторону, где он сидел, Антон только вздыхает, немного грустно улыбаясь. — Ничего ему не интересно. Обернувшись, Антон замечает сидящего у холодильника Чупу. Тот глядит на него и, щуря глаза и наклоняя голову, помахивает хвостом. — Ты слушал, да, малыш? — с улыбкой спрашивает Антон. — Извини, у меня пропало настроение разговаривать. Чупа продолжает вглядываться в Антона поблескивающими от света лампочек глазами. — Хочешь сказать мне, что я дурак, да? Я знаю. Потупив взгляд, Антон вновь прокатывает воспоминания об этом дне. Лучше бы он вообще не наступал. — А-а-а… блять… Антон трет лицо, шагая к коридору. — Эй, ты. Эй! — зовет он спящего Радика. — Гулять пойдем? Радик оживляется, потягивается и, зевнув, начинает топтаться у выхода из дома. Когда Антон открывает дверь и выпускает пса на улицу, в дом задувает холодный мартовский ветер. Совсем скоро будет тепло, думает Антон, но до этого тепла надо как-то дожить. Сидящая на перилах небольшой уличной лестницы Милка, у которой во рту торчит пойманная ею мышь, застывает на секунду, а затем срывается, убегая за угол дома. Антон выглядывает из-за двери, после выходя на улицу и вовсе закрывая ее. — Эй! Кошка! Ты же принесла показать, куда убегаешь! Антон спускается, подбегает к углу, за которым скрылась Милка, и приседает на корточки. — Милочка, умничка, — нахваливает ее он. — Молодец, хорошая девочка. Умница. Милка снова пускается в бега с мышью во рту и пропадает из виду в темноте. Хмыкнув, Антон наклоняет к плечу голову и засовывает руки в карманы спортивных штанов. Он опускает взгляд, уставляясь на поблескивающий снег, и, прикрыв глаза, отрывками прокручивает сегодняшний день. Антон промаргивается, садится на ступеньки, ведущие ко второму этажу гаража, сплетает пальцы в замок и пялится на шатающегося по двору Радика. Воздух пахнет свежестью, какой-то гладкой, острой, думает Антон, медленно моргая. Идиотский поцелуй, который он всеми силами выкидывал из головы, снова всплывает, как бревно, на котором ты в детстве вырезал, что любишь Майнкрафт, а в сознательном возрасте решил утопить это бревно в реке. Антон вспоминает, как притянул к себе Арсения, как трогал его, как нелепо поцеловал. Это все настолько ярко и настолько размыто одновременно, что становится не по себе. Словно Антон это придумал. И словно он делал это каждый день. Событие, которое случилось, но которое не происходило никогда. Еще немного, и у Антона крыша поедет. Он улыбается, прислоняясь виском к ледяным перилам лестницы, и закрывает глаза. Нет, это было. Он сделал это. Он, какой-то школьник, поцеловал мужика, которому уже третий десяток идет. Антон как-то слышал, что девушкам, у которых проблемы с отцом, нравятся взрослые мужчины — он тоже по этому пути идет? Антон смеется. Антон истерично ржет, закидывая голову. Антон лишь на секунду распахивает веки, глядя на безоблачное темное звездное небо, чувствуя, как покалывает от подступающих слез глаза. Ком, застрявший в горле, вырывается наружу сдавленным стоном. Не в силах остановить льющиеся слезы Антон только сжимает зубы, тихо подвывая. Он роняет голову, запуская пальцы в волосы и сжимая со всей силы пряди. Антон жмурится, прикусывая дрожащую губу; катящиеся по щекам горячие слезы тут же леденеют. — Пожалуйста, прости меня, — хрипит он. — Прошу. Он всхлипывает, закрывая лицо руками, дрожит не то от холода, не то от нарастающей снежным шаром истерики. Антон рыдает не в силах остановиться, плачет, захлебываясь слезами, размазывает их по лицу, давится и все продолжает трястись. Гавкающий в паре метров от Антона Радик начинает раздражать с каждой секундой все больше. Подскочив на ноги, Антон кашляет, шмыгает и кричит: — Заткнись! Заткнись! Замолчи, блять, закрой свой рот! Глуховатый Радик явно не понимает, почему Антон дергается, и продолжает лаять, привлекая к себе внимание. — Перестань, сука, прекрати! — не переставая плакать, орет Антон и спускается с лестницы. — Хватит, — вставая напротив пса, уже тише говорит он. Антон оттягивает руками вниз брови, закидывает голову, жмурясь, и наконец спокойно вздыхает, не давясь и не задыхаясь. Он убирает руки от лица и смотрит на Радика какое-то время. Тот молча, приоткрыв рот, смотрит в ответ, будто улыбаясь. — Спасибо, — произносит Антон, почесывая Радику уши. Антон вздыхает. — Пиздец какой-то. Наверное, Антон постоит тут еще какое-то время, приводя мысли в порядок. Наверное, он зайдет домой и поставит чайник, просидит на кухне еще несколько часов и только потом пойдет спать. Наверное, Антон будет чуть спокойнее завтра. А еще, наверное, Антон если и не запомнит этот день на всю жизнь, то однозначно потревожится хотя бы пару лет. Может, ему просто сменить школу?

***

Когда Антон заходит в четверг утром в школу, он думает не о том, что сегодня по биологии обещали контрольную или что у него не до конца сделана домашка по репетиторской математике, а занятие уже в пять вечера. Нет, вообще нет: ему так на это похуй. Когда он открывает дверь и оглядывает стоящих в холле учителей, он боится там увидеть лицо Арсения — его лицо, когда тот посмотрит на него. Антон думает: там может быть ненависть, непонимание, замешательство, отвращение — и понимает, что не готов видеть вместо арсеньевской теплой улыбки, его ласкового взгляда и мягкости, тонким, но уже не уходящим слоем размазывающейся по всему нему, что-то, что будет иметь… ту самую отрицательную, больше всего Антона пугающую окраску. Те полчаса после уроков во вторник, что Антон провел в туалете, сейчас кажутся долгим, до сих пор не вылетевшим из головы сном. Каким-то кошмаром, почти сонным параличом: когда и не пошевелишься, когда парализует, но мозг все крутит, вертит, выворачивает мысли наизнанку. Это… это пиздец. Пиздец. Весь вчерашний выходной день Антон не мог выбросить из головы ни секунды произошедшего. Неважно, была ли рядом мама, у которой не было смены на работе, мотался ли туда-сюда из зала на кухню и обратно дед, не приходил ли в гости друг мамы и их семьи, вообще похуй: Арсений, его губы, его распахнутые глаза, прямая спина и слова, которые тот Антону не сказал, движения, которые он так и не сделал, вот что у Антона старой заевшей пластинкой крутилось в голове. Застыл и вряд ли даже обернулся на Антона, когда тот вылетал из туалета в коридор третьего этажа. Антон… блять, он понятия не имеет, что это было. Что было до, что было после и что с ним сейчас, когда он, остановившись у двери, пропускает девочек-восьмиклассниц, выходящих из гардероба. Кто-то из них украдкой смотрит на Антона, не скрывая улыбки, но он только сводит брови и протискивается к свободному месту, чтобы переобуться. В груди все теснится, когда он вспоминает широко распахнутые глаза Арсения, когда Антон от него оторвался — блять… блять, он правда поцеловал его, — и плечи невольно вспарывают бесконечные мелкие мурашки. Страшно увидеть его сейчас. Но страшнее — понять, что Арсений больше ни слова ему не скажет, что он подумает, что Антон ебнутый, что он даже не захочет на него смотреть. Подожмет губы, отвернет голову и сделает вид, что его не существует: ни тебе улыбчивых «привет» и «как дела», ни коротких, но до ужаса необходимых взглядов, совсем мимолетных, ни банального… а, ничего. У Антона не было ничего, что можно было бы назвать «банальным». А когда Арсений стал относиться к нему более дружелюбно, более мягко, чем когда-то давно, когда существовала четко прочерченная грань, не дающая Антону и его друзьям прийти к Арсению в кабинет попить чай, свалить к нему, когда их выгнали с урока, послушать Арсения, говорящего не о ебаной школе, — Антон, точно схватив молоток, все взял и разрушил. «Все», что было «банальным» и на самом деле не существующим. У него, честно, отключились мозги: в момент, когда он стиснул крепкие арсеньевские плечи и прижался к его губам, в нем отказало все, что могло только отказать. Это… сюрреализм. Такого, сука, не бывает, хотя Антон доказал обратное. Скорее всего, Арсений не дал ему по роже только по одной причине: он еще понимает, где они находятся и кто перед ним. Антон стер все эти сраные границы еще осенью, когда его дурья голова потеряла в закоулках разума «Сергеевич» к его имени и когда в мыслях появился тот Арсений, который — его. Ладони потеют сильнее, и Антон, сведя глубже брови, смотрит на поблескивающую от бледно-желтоватого света лампочек в гардеробе влагу между безымянным и указательным пальцами. — Привет. Кинув взгляд в сторону, он видит Иру, которая поправляет черную вязаную жилетку. Она только-только подошла к нему: до этого Антон стоял один. — Привет, — кивает он и вздыхает. — Что у нас сейчас? Антон спрашивает это на автомате, даже не задумываясь: пусть его рот будет занят хотя бы какими-то словами, иначе он точно сойдет с ума. — Биология. Контрольная. Медленно кивая, Антон трет лоб, надеясь, что Ира уже ушла. Но она все так же стоит рядом, будто ждет чего-то. Это обычно раздражает, потому что у Иры есть совершенно идиотская привычка оттираться поблизости в самый неподходящий момент, но сейчас Антону, честное слово, так поебать. Проведя языком по нижней губе, он произносит: — Спасибо. — Пожалуйста. Антон, потерев лоб, краем глаза видит, что, отвернувшись, Ира идет на выход из гардероба и сталкивается в дверях с Дариной, которая сегодня сменила, кажется, бежевую парку на блестящий серебристый пуховик: тот выглядит теплее, чем ее прошлая куртка, в которой она ходила зимой. Дарина машет Антону ладонью и улыбается. Антон, натянув уголок губ, улыбается ей в ответ, уже представляя, как заебется к концу шестого урока: у них сегодня физика, и сто процентов Анастасия Павловна начнет загонять про ебучие экзамены. Антон отворачивается, сжав губы. На Иру, которая обернулась на него сейчас, смотреть не хочется — с воскресенья, когда они все вместе ходили в кино, ее взгляд словно стал еще более неприятно-липким, напоминающим такую же липкую ловушку для мух. Антон же себя чувствует не мухой, а раздавленным шлепанцем муравьем — шел себе шел, а потом прихуячило к земле и ничего не сделаешь. Блять. Если Арсений точно так же думает про взгляды Антона, считая их такими же противными и липучими, лучше пусть он об этом, блять, никогда не узнает. Антон вздыхает. Имя Арсения стало константой в его голове — чем-то, что возникнет в любом случае, о чем бы ты не думал, в какие дебри бы не уходил. Это настораживало летом, пугало осенью, напрягало зимой и обрушивается свалившейся ответственностью за случившееся сейчас — только в первую полноценную неделю марта. Ощущение, что весь девятый класс — это один бесконечно длинный-длинный день. И сейчас Антону хочется заснуть, чтобы очнуться где-то, где не здесь. Лучше бы он до сих пор был в деревне, спал на скрипучей кровати, не мог нормально подрочить и постоянно бычился с мамой и дедом, чем вот это — гребаная русская рулетка, когда непонятно, ебнет или нет. Его вдруг дергают за плечо, и Антон вздрагивает, потому что рылся в маленьком кармашке рюкзака, вытаскивая оттуда пустую упаковку от жвачки и чек из «Пятерочки», и не заметил, как к нему кто-то подошел. Обернувшись, он видит улыбающееся лицо Макара: — Антоха, это пизда. И правда. Только Антону больше подойдет слово «пиздец», большой такой, глубокий. И выхода из него никакого, кроме как перевода в другую школу. Вряд ли, конечно, это спасет его от Арсения, но хотя бы получится не трепать тому нервы своей ебаной головой. — Че случилось? — спрашивает он, хватая рюкзак и поправляя челку, до этого скомкав все бумажки и выбросив их в мусорное ведро около двери. Похлопав себя по правому карману штанов, Антон по привычке проверяет, на месте ли телефон, и поднимает взгляд на Макара. — На следующей неделе ГТО, физрук сказал нам участвовать. — Я не буду. Александр Николаевич должен пойти нахуй — если ему надо, пусть сам участвует, раз такой умный. — Кстати, справедливо. — Макар кивает, и они вдвоем выходят из гардеробной. Антон, на секунду задумавшись, почему он не увидел Макара сразу, смотрит вбок — Арсения среди учителей так и нет. В животе скручивается мутью какая-то херня: наверное, банальный страх его, Арсения, встретить. Внутренний голос, будто рассмеявшись, добавляет: как будто не ты сейчас пытаешься его сам найти. — Так вот, — продолжает Макар, когда они огибают столпившихся младшеклашек. Антон выдает тихое «м» и слышит: — Ты же не регистрировался, ну и, короче, он точно тебя не затащит. — Угу. — А мы с Журавлем попремся. — Сочувствую… Макар бросает на него взгляд, быстрый, непонятный, но Антон не поворачивает головы: смотрит вперед, на дальнюю дверь в кабинет биологии, медленно шагая по коридору первого этажа. — Ты сдох? — спрашивает Макар и кладет ладонь на его плечо. Его привычка, раньше Антона раздражающая, сейчас кажется чем-то неотъемлемым, как от макаровского рюкзака нашивки или как от Миши — его желание пожрать. — Все норм. Все норм, повторяет себе мысленно Антон, надеясь, что у него получится не оборачиваться и не смотреть на проем, ведущий к лестницам: вдруг Арсений пройдет. Мимо него пробегают какие-то семиклассники или шестиклассники, громко смеясь и толкаясь, и Антон делает небольшой шаг от них. Уже довольно светло, бледный свет падает практически незаметной широкой полосой на рисунки, наклеенные на стену по случаю восьмого марта, и Антон зависает на ярко-красной розе с черными пупырышками — наверное, чтобы их сделать, над бумагой потрясли влажной кисточкой. — И где эти чертилы? Макар встает напротив кабинета биологии, а Антон медленно вертит головой, с удивлением понимая, что ни Журавля, ни Димки среди их одноклассников нет. — Они ничего не писали? — Не-а. Щас. Пока Макар тянется к телефону, Антон все же смотрит на проем. Никого. Господи… спасибо. Конечно, даже если бы тот и был тут, это бы ничего не изменило, но фальшивое спокойствие, появившееся от осознания, что они хотя бы не на одном этаже, осторожно разгладило волнение внутри. — Журавль внизу с братом, щас придет. Димка… о, он даже не заходил. Макар качает головой так, будто тем, что парни опаздывают, они окончательно предали их клуб «больше никогда не опаздывающих». Антон улыбается: — Не переживай, придет твой ненаглядный. Макар, тоже улыбнувшись, хмыкает и вскидывает веселый взгляд на Антона, убирая телефон в карман. Говорит чуть тише и тянет палец к плечу Антона, медленно тыкая: — Может… нам свалить сегодня… Такие предложения от Макара поступают практически регулярно, но каждый раз появляется причина, дурацкая или нет, почему надо остаться. Антон, раздосадованный невозможностью съебаться из школы, потому что на него сегодня здесь давит буквально все, озвучивает, склонив голову к Макару, это: — Нам месяц назад дали пиздов. — Бля-я, точняк. Как жаль, что не получится подышать свежими выхлопными газами и насладиться этой прекрасной грязью и лужами на улицах… Антон тихо посмеивается, опуская голову и наблюдая за собственной ногой, выводящей кривой узор на плитке. Когда по коридору разносится оглушительный звон, оповещающий об уроке, Антон с облегчением, что Арсений так и не появился, заходит с Макаром в кабинет, поправляя челку, приземляясь на первом ряду. Он бы рад сесть подальше, куда-нибудь в самый конец, но надо создавать имитацию бурной деятельности, а в компании Андрея и Милуша это не получится. Когда Антон достает из рюкзака тетрадку с рисунком кувшинок и фламинго, в которой он пишет, кажется, уже года два, в класс, дождавшись, пока все зайдут, заплывает Оксана Васильевна — сегодня в клетчатом платье и платком на плечах. Антон бы хотел посмотреть на Арсения в чем-то клетчатом тоже. Он красивый, ему все пойдет. Сжав челюсти, Антон утыкается взглядом в потресканный уголок парты. Несмотря на то, что, с одной стороны, то, что Арсения нет — это хорошо, с другой, у Антона где-то на середине урока, когда его чуть не вызывают к доске рассказывать про биогеоценоз, ладони не только как обычно потеют, но и начинают подрагивать, точно изнутри кто-то спицами судорожно протыкает ему кожу. Одна мысль, ебаная, дебильная (хотя с чего бы), появляется и потихоньку сжирает Антону мозг: что, если Арсений написал заявление по собственному?.. Такое же могло быть, да. Ну, чисто теоретически. Блять, ну если бы Антон был на месте Арсения и его поцеловал какой-то малолетний клоун и по совместительству его тайный поклонник — естественно, блять, не весело бы было. Где же Арсений? Спокойный голос Оксаны Васильевны заставляет Антона кинуть взгляд на дверь: — Заходите. — Здрасьте. И… извините за опоздание. — Здравствуйте, извините, можно? На пороге кабинета стоят Журавль и Димка: запыхавшиеся, покрасневшие, они в упор смотрят на Оксану Васильевну и ждут приговора — прошло почти минут двадцать от урока. Антон переглядывается с Макаром, который удивленно приподнимает брови. Почти слышится его фальшиво-грубо-нежное «гоблины». Когда им все же дают зайти, те плюхаются за парту перед Антоном и Макаром и оба отмахиваются, когда те синхронно тянутся к их плечам с явным вопросом на лицах. — Потом, — бросает Димка, поправляя очки. — Заебумба все, — улыбается Журавль и достает — происходят удивительные вещи — и тетрадь, и дневник, и учебник по биологии. Его, видимо, не смущает, что прямо перед ним находится стол Оксаны Васильевны. Той, правда, похуй уже — она стоит за кафедрой и пишет что-то на доске. Антон, потерев лицо, смотрит в окно, чувствуя приятное тепло, исходящее от трубы рядом, и разглядывает частные дома где-то вдалеке. Он медленно моргает и ощущает, как медленно уплывает мыслями куда-то далеко отсюда, думая про то, что левая задняя кроличья лапка, обычно считающаяся символом удачи и везения, на самом деле… какой-то акт живодерства, что ли. На перемене перед четвертым уроком удается занять место в столовой — следующим стоит английский, так что особо никто торопиться не собирается. — Так что? Все? Наш договор не опаздывающих расторжен? Макар, словно погрустнев, смотрит на сидящих перед ними Дим. Антон улыбается и опускает взгляд на лежащий перед ним телефон: панель уведомлений пустая, ни одного оповещения, ни одного сообщения. Арсений эти два дня так ничего и не выкладывал. Димка вздыхает и откусывает пирожок с капустой, пока Журавль, достав из рюкзака бутерброды, обернутые фольгой, громко говорит: — Да бля, короч. Пашка посеял телефон где-то, и мы ходили искали. Приходит Димка, я ему такой: погнали со мной. И мы шатались, нахрен. — А Паша на уроке был? — спрашивает Антон, быстро окинув взглядом столовую на присутствие кое-кого. Кое-кого, к сожалению или к счастью, здесь не было — а уже четвертый урок сейчас будет. Теперь… вообще не смешно. Как будто могло, да. Макар хотел узнать, какого хрена эти оба опоздали, еще на прошлых переменах, но и Димку, и Журавля забрали в радиорубку, чтобы снова там что-то настроить — вернулись они только сейчас и не были на алгебре и физике. А Антон там знатно настрадался: и Ирина Николаевна, и Анастасия Павловна внезапно приебались к нему ни с того ни с сего. Первая за то, что Антон не носит тетрадь и пишет на криво порванном листочке — в клеточку, между прочим, — а второй, видите ли, не понравилось, что у Антона не сделана домашка. Что, блять, такого, как будто теперь из-за этого их школа рухнет. Макар тоже ничего не сделал, и они еле отвязались от Анастасии Павловны с обещанием к следующему уроку все выполнить. И поперлись в столовку: тут людно, едят младшие и средние классы, но им все же удалось выхватить стол рядом с раковинами, почти в самой тени. Журавль, предложив всем по очереди бутерброд и получив отказ, прожевав, говорит: — Так да. А мы ебались с телефоном его. — Это уже серьезно, — тихо произносит Антон с улыбкой. — И как… удачно все прошло? — ухмыльнувшись, спрашивает Макар. Димка, покачав головой и рассмеявшись, отвечает за Журавля, открывшего рот и зависшего на прошедшей мимо Оксане. — Да, он был в туалете на первом. — Секс? — спрашивает Антон серьезным голосом. — Да, — так же серьезно отвечает Димка. — Зачетно. Оксана, улыбнувшись им, подходит к соседнему столу и садится там с Катей, Дариной, Ирой и Ксюшей — тоже их одноклассницей, которая появляется в школе через раз. Все же, не скрывая этого факта, Антон ей немного завидует. — Вы видели! Кусок батона и вареная колбаса падают на развернутую фольгу, когда Журавль с мечтательной улыбкой смотрит в сторону девочек. — Ты тоже заметил? — спрашивает Макар, повернувшись к Антону. — Да, — кивает он. — Мне не показалось! Димка, вытащив чехол, сняв очки и протирая стекла, с улыбкой тянет: — Не-ет, Дим, все реально. — Он молчит пару секунд и добавляет: — Там действительно девочки. Женский пол. Макар посмеивается, утыкаясь лбом в плечо Антона, и Антон не скрывает улыбки, чувствуя, как ощущение так и не ушедшей, но скрывшейся на время тревоги вновь колошматит его по органам. Вспоминается взгляд Арсения, его губы, глаза. Его неподвижность и выбившаяся из-под ремня водолазка. Валяющаяся тряпка и сжавшиеся на плечах руки. Руки Антона. Ему до сих пор кажется, что он слышит звук льющейся из крана воды, бьющейся непрерывным потоком об раковину. Как будто Арсений еще не подошел к нему, не потянулся к ебаной форточке, не замер, очевидно, удивившись, что Антон его схватил. Антон боится представить, что Арсений о нем подумал. Но он осознает: если бы время повернулось вспять, Антон бы вряд ли что-то поменял — как это можно сделать, когда он смог поцеловать того, кто ему так… сильно нравится. Пусть безответно, пусть губы Арсения даже никак не пошевелились, но это было. И Антон, конечно, иногда дурак, но в тот момент он правда забыл обо всем, даже о том, что будет, когда он все-таки отстранится. Это в любом случае произошло бы, но… А Арсений смотрел. Так смотрел, что у Антона до сих пор чувство влюбленности, чистое, текучее, словно укрепившееся окончательно, царапает длинными когтями сердце. Звук бьющейся посуды заставляет Антона вздрогнуть и обернуться: какая-то девочка уронила пустую тарелку, когда несла ее обратно. В столовой на секунду повисает тишина, но практически сразу она разрушается звуками хлопков и громких свистов. Макар и Журавль тоже аплодируют, улыбаясь, а Димка пару раз стучит ладонями друг об друга и переглядывается с Катей, пока Антон, мазнув по ним взглядами, замирает, увидев в дверях столовой Арсения. Тот быстрым шагом проходит мимо высоких колонн и останавливается около окна. Если бы сердце Антона могло издавать хотя бы какие-то звуки, то сейчас оно бы жалобно прописклявило что-то непонятное и начало дрожать. Антон, опустив обе ладони на колени, сжимает их, чувствуя, как кожа на костяшках чуть ли не натягивается до предела. — А-а, Дима-а, — Журавль наклоняется к Димке, пока Макар фоткает, приблизив, разбившуюся на полу тарелку. — По литре че делать надо было? — Тест, по-моему. По Гоголю. — Изи катка, — говорит Макар, улыбаясь и убирая телефон в карман. — Тебе надо? — Ты мой герой. — Журавль, когда Макар передает ему через стол тетрадь, тянется за ней и посылает воздушный поцелуй. — Сочтемся. Антон, немного улыбнувшись, выдыхает сквозь крепко сжатые зубы и кидает быстрый взгляд на Арсения, надеясь, что ни Димка, ни кто-либо еще этого не заметит. Арсений разговаривает с какими-то пацанами из старших классов, окружившими его так, что Антон, иногда отрываясь, чтобы посмотреть на потолок или коридор, видит только, как на худой арсеньевской щеке лежит светлое пятно от солнца, рвущегося через огромное столовское окно, и как тот вертит головой, глазея то на одного, то на другого. И какого хера они вокруг него так крутятся? Чуть ли в рот ему не заглядывают. Внутренний голос услужливо напоминает Антону, как он сам занимался тем же самым, но, блять, в буквальном смысле. Как же сильно хочется себя заткнуть. — Антох, а ты че? Ты не будешь делать? Макар, подвинувшись к Антону, смотрит на него с улыбкой. Антон, расправив плечи и потерев лицо, приподнимает уголок губ и качает головой. — Не хочу. — А она тетради собирать будет или устно спросит? — спрашивает Журавль, подняв голову от раскрытой тетради, немного мятой в нижнем уголке. — Хз, — коротко говорит Димка. Мимо них снова проходят смеющиеся с чего-то девочки, и Антон провожает взглядом помпон на даринином рюкзаке, пока Журавль зависает на Оксанке, а Димка — пересекается глазами с Катей. — Не будет собирать, мне кажется. — А нахуй задавать это? И делать. Журавль, как всегда, предельно лаконичен, и Антон с ним полностью согласен. В этот же момент старшеклассники идут с Арсением на выход из столовой, и у Антона во рту снова скапливается слюна, которую он медленно сглатывает и которая словно липнет к горлу, не давая возможности вдохнуть. Он смотрит на прямую спину Арсения, на его плечи и — быстро съезжая взглядом — на бедра. — Антох. Антон моргает и поворачивает голову, смотря на Димку. — М. Этот звук даже не похож на «м», это больше… вырвавшийся хрипом выдох, который стынет холодом в легких. — Видел трейлер к этому… к «Оно»? Антон молча кивает. Он заставляет себя даже на миллисекунду не скашивать взгляд: Арсений почти ушел из поля бокового зрения. — Да. — Ты похож на того клоуна, — с веселой улыбкой говорит Димка. — Глаза разъезжаются. Не выспался? — Да нормально все. — Антон быстро отмахивается, невольно раздражаясь: то Макар с утра спрашивает, все ли окей, то Димка. Просто… не надо его трогать. Все заебись. Все просто заебись. Антон самый счастливый человек в этом мире. Нет никого, кто смог бы в этом ощущении счастья обогнать. Он на первом месте среди всех семи с половиной миллиардов. Блять, самый, нахуй, первый. Жаль только, что счастье это Антон чувствует как что-то горько-противное, что-то, что карябает ему медленно двигающийся сейчас по зубам язык, как что-то, что заставляет сжимать под столом кулаки. — Давай я тебе масса-а-ажик сделаю, — вдруг елейным голосом говорит Макар, растягивая губы. — Расслабишься. — Он профессионал, кстати! — Журавль, подняв голову, закрывает тетрадь и пихает свою себе в рюкзак, а макаровскую — двигает ближе к нему. — Руки золотые. — В следующий раз платно, сорян, бро. — И сколько? Макар ухмыляется, и Антон в эту секунду отводит взгляд, смотря на загоревшийся от уведомления телефон. На мгновение становится до ужаса страшно, что это Арсений опубликовал что-то в Инстаграме, потому что Антон не хочет видеть его ник, не хочет понимать, что тому… что ему? Вот что ему, Антон? Внезапно не похуй на тебя? Да он забил хер еще в тот момент, когда ты хлопнул той ебаной дверью и сбежал. Антон тянет к себе телефон, смотрит на сообщение от МЧС — завтра обещают сильный северо-западный шквалистый ветер — и вздыхает. Он так сильно устал. Ни на каком он не на первом месте. Сидит где-то в самом низу и даже там пытается высмотреть Арсения, такого… такого притягивающего, зачем-то нужного, какого-то хуя прилипшего к антоновскому сердцу подобно наклейкам на его шкафу — тем самым, которые он даже спустя столько лет не хочет отдирать. — Я передумал, сам себе пусть массаж делает, — говорит Макар, и Антон его голос едва слышит: в ушах шумит. Димка качает головой и улыбается, когда Журавль, вставая и закидывая рюкзак на плечо, возмущенно тянет: — Э-э-э, братишка, так не делается. Макар только улыбается, Димка тоже собирается, вставая, а Антон… Антон внезапно хочет отсюда домой. Когда они выходят из столовой, он молится кому бы то ни было, чтобы Арсения тут не было, но ему не везет: тот стоит около теннисного стола, облокотившись на колонну рядом. Разглядывает висящие около двери, ведущей в спортзал и актовый, яркие рисунки, наверное, — туда тоже их налепили перед праздником. Арсений уже один. Наверное, потому, что сейчас уже будет звонок. Если бы Антон мог, он бы с ним здесь не одни сорок пять минут простоял. Сердце бьет по ребрам набатом, когда Антон, идущий с краю, смотрит на Арсения. И оно же издает судорожный стук, когда Арсений, медленно опустив голову, смотрит на Антона. Боже, господи, блять. Блять. Макар, кажется, здоровается с Арсением, Димка и Журавль говорят, что уже с ним сегодня виделись, а Антон… у него сохнет язык. Арсений немного улыбается, глядя на них всех, и Антону кажется, что он фальшивит. У него аж кружится голова, словно от одной только улыбки на лице Арсения его вестибулярный аппарат теряет весь контроль. — Привет. Спокойный, тихий голос. Дрожащие ресницы, румяные щеки. Антон, надеясь, что его голос звучит ровно и четко, говорит: — Здрасьте. Арсений смотрит на него лишь секунду, а затем отворачивается, опуская взгляд куда-то в сторону ножки теннисного стола. Макар что-то говорит, но Антон будто не слышит. Щека Арсения, гладко-мягкая, наверное, на ощупь, едва заметно розовеет, но это видно благодаря свету висящей над ним люминесцентной лампы. Антон прикрывает на секунду глаза. Понимает: вот теперь точно пиздец. Арсений окончательно ненавидит его. И, наверное, заслуженно. Потому что Антон себя ненавидит тоже. Он бы хотел, наверное, сказать что-то: не смотреть, то и дело пряча по-настоящему стыдливый, взволнованный взгляд, не щупать в кармане телефон, будто тот, прижатый тканью, мог как-то Антона сейчас спасти, нет — он бы хотел сделать хотя бы что-то, чтобы Арсений не был… таким. Таким — в смысле… блять, боже, пиздец. — Арсений Сергеевич, — вдруг начинает Макар, и Антон сглатывает, чувствуя, как в зоне груди перекатывается заостренный осколок паники — как быть, как себя вести, как не ебнуться сейчас в край и не сорваться на извинения прямо тут, — а вы же не кинете нас на произвол судьбы с Ксенией Олеговной? — Когда? Арсений переводит на него медленный взгляд. Антон смотрит на арсеньевское ухо — слегка покрасневшее. — Ну, когда мы поедем. А то это… она же нас сожрет. Димка улыбается, а Журавль громко вздыхает — из-за того, что ему нужно следить за братом, он не может никуда поехать, — но ничего не говорит. Антон встает ближе к нему, все еще смотря на Арсения. Осколок словно карябает первое попавшееся ему ребро — не получается даже выдохнуть нормально сначала. Какой же он придурок конченый, неужели все настолько плохо у тебя, еблан? — Нет, — Арсений, моргнув, улыбается и тихо посмеивается. — Я вас с ней не оставлю. Его смех Антон в себе перемалывает точно маленький камень — с хрустом, с осознанием, что тот звучит не так звонко и радостно, как раньше. Это он виноват, да. Блять. Лучше бы… лучше бы он тогда поскользнулся на мокром полу и съебался из школы — мама все равно забыла про их утреннюю ссору, и все было нормально. Но перед Арсением все еще хочется извиниться. Не один раз. Сделать что угодно, чтобы тот расслабился, не вертел так часто головой, не прятал глаза, как будто… Антон ему противен — и это факт, — но сейчас, сука, снова ничего не выходит. Да и есть ли в этом смысл? Нахуй Арсению его извинения? Что они изменят? Антон действительно поцеловал его позавчера, и никакое оправдание, никакое «простите» этого не изменит. Арсений вообще, наверное, даже больше слушать его не захочет. — Наш герой, — говорит Макар, и его голос едва ли затрагивает антоновский слух. Блять. А вот Антон… что, сука, он вообще себе позволял все это время? Перестал, хотя и мысленно, обращаться к Арсению по имени-отчеству, писал ему в личку откровенную хуйню, сталкерил и сталкерит его аккаунты в социальных сетях, сохраняет все фотографии, лезет… блять, везде, куда только можно, но на самом деле нельзя. И даже лезет в его рот — красивый, теплый, но, сука, не для него, он… он… он не имеет права даже думать, какой он. А он думает. Постоянно. — Антоха сдох. Антон мелко вздрагивает, выдыхая, и одергивает рубашку. Они все еще стоят около столовой, но теперь все — и Арсений, господи — смотрят на него. — Идем? — спрашивает Димка. Антон даже не хочет комментировать макаровское «Антоха сдох», а только отмахивается и выдает быстрое: — Голова болит. — Может, домой? Я провожу тогда, — заглядывает ему в лицо Макар. — И я, — говорит Журавль. Димка только кивает, чуть хмуро поглядывая на него через снова слегка замутненные стекла очков. Арсений же кусает губы и чуть подается к ним — его руки спрятаны за спиной, он, видимо, упирается ими в колонну у теннисного стола. — Да норм все, вы че, — Антон поправляет рюкзак и выпрямляется. Арсений сразу же прижимается плечами к колонне — как будто испугавшись. Какой же пиздец. — Мы не дадим тебе умереть… — с улыбкой произносит Макар. Антон кивает и, пока Макар наклоняется к Журавлю и они что-то смотрят в телефоне, быстро смотрит на Димку — тот кивает ему, наверное, спрашивая, все ли нормально, и Антон только кивает в ответ. На Арсения в эту секунду посмотреть страшно. Впервые, может быть, настолько. — Мальчики, звонок сейчас уже будет. Голос Арсения Антон впитывает в себя так, будто никогда его больше не услышит: негромкий, неторопливый, совсем спокойный. Красивый, боже, какой же красивый — весь он. Арсений, Арсений… — А-а, все, лафа закончилась, — Журавль, сказав это, смеется, и Антон сразу слышит Макара: — Наша стая расстается с вашим прайдом. — У меня прайд? — улыбается Арсений, и уголок его губ подрагивает. Антон снова сглатывает слюну: он помнит, как приятно было провести по ним языком. Какой Арсений был горячий — внутри и снаружи. Как же Антон себя заебал. Надо отвернуться. Попытаться, ладно. — Да… только вам еще львицы не хватает. Арсений поджимает губы — всего на секунду, но Антон замечает, — а потом сразу же улыбается и легко говорит: — Идите давайте, волки. Журавль пару секунд негромко воет, Макар ржет, подталкивая его в спину, а Антон, облизнув губы и встретившись на мгновение с Арсением взглядом, отворачивается, чтобы пойти рядом с Димой вслед за Макаром и Журавлем. Ему очень хочется обернуться, чтобы узнать, смотрит ли Арсений ему вслед, но, когда он поворачивает голову, будто бы потирая плечо, Арсения уже нет — только колонна и валяющийся около нее теннисный шарик, слившийся со светлой плиткой. Наверное, нет дня, когда Антон бы ненавидел себя больше — поспорить с сегодня может только вторник. — А че у тебя голова болит-то? — спрашивает Димка, с любопытством глядя на него. — Да хз, — пожимает плечами Антон, — ретроградная литература. Дима улыбается, усмехаясь, и Антон отводит взгляд — смотрит на коридор впереди, на смеющихся Макара и Журавля и думает: «Наверное, этот день опережает все остальные». Тогда Арсений хотя бы с ним разговаривал. Хотя бы не боялся на него… посмотреть.