Дать задний ход

Арсений, наверное… где-то ошибся. Блин, точно, да. Так не бывает. Он смотрит на вытянутую перед собой руку, на то, как подрагивают пальцы, и сглатывает, ощущая островато-прерывистое покалывание в носу. Перед глазами — не раскрытая ладонь, а все никак не рассеивающийся мираж подоконника с пылью в уголках и пятном от акварельных красок на краю, словно кто-то забрызгал ими пластик. И вода из крана все еще капает, отдаваясь навязчивым «кап-кап-кап» в голове. Арсений пытается быть с собой честным всегда. Но эту неделю он упрямо продолжает себя обманывать. Говорить себе: этого не было, такого не могло произойти, не с тобой, не с тобой, с кем угодно еще, но нет, нет, нет… боже, разве такое случается? Разве это реальный мир, не проделки его разума, нет? Нет? И… Антон… его поцеловал? Антон? …кап, кап, кап. Этого же не было, правда? Арсению никто не отвечает. Он вообще ничего не слышит, ничего, просто, боже, тишина… а внутренний голос, который обычно любит ехидничать и над самим собой смеяться, забавляться, вдруг пропадает, и от него остается разве что эхо да арсеньевское желание, чтобы тот вернулся. Потому что точно в тот момент, когда Антон врезался в него всем собой, в Арсении все затихло, точно резко перезагрузившись. Все быстро и нескончаемо вертящиеся шестеренки, все механизмы, все горящие яркими, никогда не потухающими лампочками чувства — все схлопнулось, потонуло, точно тот маленький островок спокойствия, за который Арсений в последний месяц цеплялся как мог, надеясь, что все закончится, что все пройдет, что Антон просто на него смотрит, что это все неправда, что… Арсений лупасит себя по лбу и сильно давит на кожу, зажмуриваясь. У него от одной только мысли, от одной только картинки, как Антон тянет его за плечи ближе к себе, начинает болеть голова и трясти низ живота. Арсений словно… попал в дурацкую ловушку. И ему так страшно, так, блин, страшно, как будто то, что произошло, четкой и длиннющей трещиной разломило ему жизнь, и у него больше не будет возможности посмотреть на себя в зеркало без… испуга и тревоги. Видя Антона в школе, Арсений испытывает вперемешку со страхом еще и замешательство, глубокое, закручивающееся в нем водоворотом вопросов: почему он это сделал, зачем это произошло, как теперь быть, что Арсений должен ему говорить… как он должен говорить? Он вообще должен?.. Поток мыслей-вопросов, ожидаемо оставшихся без ответа, потому что Арсений, блин, не знает совсем ничего, что бы он там не пытался понять, прерывается щелкнувшим и загудевшим холодильником. Арсений приподнимает голову от стола, смотрит на стоящую на плите маленькую кастрюлю с рисом и не может вспомнить, когда он в последний раз ел. Может, часов в одиннадцать на перемене?.. Голода будто до сих пор нет. Марина уже второй день не дома: вчера она сказала, что останется у Вани, а утром прислала сообщение, где попросила Арсения заплатить за интернет. Несмотря на кричащее желание попросить ее вернуться, Арсений только отправил ей «ок!», ощущая себя самым отвратительным человеком на земле. Его поцеловал… ребенок. Блин, наплевать на собственные любопытство и интерес к Антону — просто наплевать! Это не сравнится с тем, что случилось тогда, не сравнится с тем, что Антон, которому… сколько?.. Лет шестнадцать? Пятнадцать? Арсений ненавидит в этой ситуации никого сильнее самого себя. Он не может обвинить Антона, потому что — а за что? Что он бы сделал? Не хочется даже… начинать ковыряться в ответе на вопрос «почему он это сделал». Потому что Арсений боится столкнуться с осознанием, что он мог поцеловать его ради… шутки? А если не ради шутки — то ради чего? Что теперь делать? Пальцы дрожат. Арсений глядит на указательный, который то и дело соприкасается со столом, ощущая шероховатую поверхность белой скатерти, и сгибает его, сильно прижимая к внутренней части ладони. — Мне так… — шепчет Арсений себе под нос, — страшно… Эта фраза «мне так страшно», сказанная тихим, подрагивающим голосом, не уменьшает тревогу, не позволяет Арсению расслабиться, она просто… вылетает из его рта, будто кто-то здесь, на кухне, где горит только лампочка на вытяжке и где задвинуты все занавески, его может кто-то услышать. Арсению очень страшно. Он… он даже не знает, чего боится. И эта неизвестность, скользкая, холодная, накрывающая его куполом, никуда, конечно… не девается. Остается с ним — и стекает слезами по щеке. Это даже, блин, уже смешно. Арсений судорожно вытирает щеки, быстро моргая, но глаза становятся все более и более влажными, а лицо мокнет, давая каплям скатиться по шее и падая прозрачными мелкими кляксами прямо на стол. Хочется побить себя по рукам из-за того, что они водят дрожащими касаниями по лицу. Хочется побить себя по щекам из-за того, что по тем стекают соленые теплые, непрерывные слезы, проскальзывающие между приоткрытых губ и капающие на футболку. Кап, кап, кап. Арсений поднимает голову, закрывает глаза. У него закладывает нос. С ресниц падает еще одна слеза, оставляя влажную, поблескивающую дорожку на щеке, — а за ней вторая, третья, четвертая. Это чувство страха, стесненное волнением, напоминает внутри не шторм, не цунами, это напоминает… тихий берег неизвестного острова, где каждый шорох, каждый удар волн о песок и валяющиеся там камни, звучит как выстрел пулями из пистолета, где пули это сказанное шепотом «мне страшно», а пистолет — рот. Арсений плачет, вытирает щеки и начинает плакать еще сильнее. Хоть бы все это закончилось. Пожалуйста. Поднявшись из-за стола, он только собирается выйти из кухни, как раздается звонок в домофон. Арсений замирает, дыша открытым ртом, и медленно шагает к двери. Он снимает трубку, пытаясь выровнять едва ли не истеричное дыхание, и слышит знакомый голос: — Арсений? Можешь открыть? Я у вас толстовку забыл. Женя говорит быстро, торопливо, и Арсений, осознав, что на улице холодно, сразу же открывает дверь, отходя. У него заплаканное, распухшее лицо, а он не пытается взять полотенце, чтобы хотя бы как-то привести себя, блин, в порядок, не пытается умыться — не пытается сделать ровным счетом ничего. Ему так… все равно сейчас на все. Больше, чем страшно. Пусть Женя забирает толстовку, пусть что-то говорит, пусть делает что угодно. Арсению все равно, все равно. Он просто хочет, чтобы это закончилось, чтобы все вернулось, чтобы все снова было хорошо. Спокойно. Пожалуйста, просто спокойно. Когда Женя дергает на себя дверь в квартиру, потому что Арсений ее заранее уже приоткрыл, он замирает на пороге и удивленно приподнимает брови. — Ты плачешь? Что случилось? Арсений мотает головой, шмыгая, и пытается улыбнуться. Получается, наверное, только некрасивая, ужасная, жалкая гримаса. Похоже на клишированную сцену фильма о любви: если бы они встречались, то Женя бы, по сценарию, должен был бы броситься к нему и обнять. Ну какой же Арсений… придурок. Женя растерян, и Арсений хочет ударить себя еще сильнее за то, что позволил смутить человека внешним видом — старой растянутой футболкой со следами от слез, домашними шортами и покрасневшим, мокрым лицом. — Все нормально, — тихо говорит Арсений, быстро проводя ладонью по щеке. — Что-то произошло? Арсений, сглотнув и шумно выдохнув, медленно качает головой. — Может, тебе что-то нужно? — Нет-нет, ни… ничего не надо. Женя сжимает губы в тонкую линию и быстро оглядывается, будто сомневаясь, что они в прихожей одни. — Я Ваньку сначала позвонил, если что. А там ему Марина сказала, что ты дома должен быть. Вот я и заехал. — Хорошо, — кивает Арсений, выдыхая. Живот от всхлипов все еще подрагивает, и Арсений кладет на него ладонь. Ежится. Откуда-то проскальзывает сквозняк. Ему, на удивление, не хочется, чтобы Женя побыстрее уходил или перестал его расспрашивать о чем-то: в любом случае Арсений ему ничего рассказать не может, а если тот немного задержится, не будет ощущения, что Арсений остался совсем один. Хотя бы можно себе это придумать. Пофантазировать. Застрять в этой сцене из неизвестного фильма, где от реальности — разве что окружающий их реквизит. И в следующую секунду увидеть на чужом лице улыбку — неширокую, но приятную. Наверное, не фальшивую. — Марина сказала, что толстовка в зале на комоде. Найдешь? — Да. Да. Конечно. — Арсений говорит немного отрывисто, так, словно каждое слово перед тем, как выскользнуть изо рта, застывает на кончике языка и думает, стоит ли ему вырываться наружу. Развернувшись, чтобы не видеть лица Жени, Арсений быстро идет в зал, снова трогая лицо — слезы уже почти высохли, но горящие щеки все еще не остыли. Толстовка и правда лежит на комоде: аккуратно сложенная, она находится между стопкой журналов и бутылкой из-под газированной воды. Надо выбросить, думает Арсений, хватая одежду и оборачиваясь: на пороге зала стоит Женя. Смотрит на него, чуть приподняв уголок губ. Упирается плечом в дверной косяк, и у Арсения появляется чувство, что его застали за чем-то очень интимным и продолжили глядеть на него без слов, как будто так и должно быть. — Ты плачешь только тогда, когда никого нет дома? — Что?.. — тихо спрашивает Арсений. Делает небольшой шаг и останавливается напротив Жени на расстоянии вытянутой руки. В зале пахнет мятой и ромашкой: Марина где-то купила мешочек с сухими растениями и поставила его около телевизора. — Ты… по-странному интересный такой. Возможно, Арсений бы принял эту фразу как упрек, но тот совсем не вяжется с веселой улыбкой на чужих губах. — Почему? — Свет нигде не горит, — начинает Женя, поднимая руку и показывая большим пальцем на коридор позади него, — тихо вообще. А когда я тебя увидел, ты типа… как будто, ну, не тут был. — Мне все это… говорят. — Что ты странный? — Что я улетаю. Женя тихо смеется и спрашивает: — Но возвращаешься же? Арсений наконец протягивает Жене толстовку и, глядя, как тот удовлетворенно кивает, улыбается уголком губ: — Я очень стараюсь. — Это ж как надо улететь, чтобы разреветься… Все внутри как под давлением сжимается. Арсений опускает плечи, руки и голову — смотрит куда-то в Женин живот, водя средним пальцем по ткани штанов. Перед глазами будто снова возникает Антон. Его взволнованные глаза, где Арсений не успел рассмотреть ничего, кроме… страха, испуга размером с арсеньевский собственный. Его «извините», сказанное в спину, впечаталось почти ожогом в кожу сквозь одежду. Он сам словно до сих пор находится не здесь. Не дома, не у себя в квартире. Жени здесь нет, никого нет. Он словно все так же стоит посреди туалета, смотрит на закрытую форточку, на испорченные жалюзи, на покоцанный подоконник. А за ним — раковина, об которую все так же разбиваются капли, падающие из, казалось, до конца закрытого крана. И звук: кап, кап, кап… Боже. Очень… хочется оглохнуть. Перестать думать, вспоминать, все это видеть. Арсений понимает, дает себе это признать: он так сильно… устал. — Может, расскажешь? — Нет, — сразу отвечает Арсений и громко выдыхает. — Спасибо, я… просто нечего рассказывать. — Это личное? Или что-то с кем-то случилось? — Это… я не знаю. Что-то с кем-то действительно… случилось. И Арсений не знает, кто в этой ситуации в выигрыше. Наверное, ни он, ни сам Антон. Антон… боже… — Эм-м, а, ладно… я пойду? Или остаться тут? Арсений неопределенно кивает, вздыхая, и, медленно отходя, садится на край разложенного дивана: сегодня он собирался ночевать тут из-за шумящих этажом ниже соседей. Почему-то в этой комнате он чувствует себя менее… одиноким: как будто определение слова «зал» само по себе подразумевает что-то не-личное, менее… пустое. Арсений волнуется, переживает, страшится и… не представляет, что будет завтра, как в принципе и каждый день. Еще учительское совещание… надо не забыть. Да. Боже, еще и поездка! До нее осталось всего недели две! А Сережа еще спрашивал, что Арсению подарить на день рождения и будет ли он праздновать! Он будет? Надо спросить, удобно ли это вообще… Это вроде понедельник и… — Так что? Голос Жени, приглушенно-свистящий, будто шуршащий, долетает до арсеньевского слуха и щекочет ухо. — Со мной все в порядке. Ты не обязан оставаться. — Мне… эм, все еще неловко за наше знакомство. Я наплел фигни, знаешь. Потрогав щеку, словно по-настоящему опухшую, надутую от впитавшихся в кожу слез, Арсений поднимает взгляд на Женю, который, сложив руки на груди, стоит перед ним. Арсений почти касается коленками его ног. Он смотрит в потемневшие глаза, выхватывает оттуда что-то похожее на «я виноват» и медленно растягивает губы — улыбка выходит обрезанная, будто неполная, но у Арсения все еще что-то до боли тянет в груди и сжимает с силой легкие. — Ничего страшного. Ничего страшного, что у Арсения не получается контролировать в жизни абсолютно все, что с ним происходит. Ничего страшного, что многое кажется пугающим и что из-за этого не получается… держать, блин, все в узде, какой-то некрепкой и постоянно вырывающейся из пальцев. Ничего страшного, что… тот, к кому Арсений непонятно что чувствует, что-то между вроде-бы-равнодушием и неподдельным интересом, внезапно поцеловал его, что теперь Арсений не знает, что с этим делать и как в этом — обескураживающем, будто стягивающем с него кожу — быть. Его могут уволить. Арсений мелко вздрагивает и резким движением подскакивает с дивана. Его могут уволить. Это… это… боже. — Ты чего? Женя кладет руку на его плечо и пару раз сжимает. — Нормально все, — говорит, застыв, Арсений. — Ну, я бы так не сказал. Может, ты заболел? Чужая ладонь тянется к арсеньевскому лбу, но он ее перехватывает. Не отпускает. Женя, приподняв брови, смотрит на Арсения. В темноте зала его глаза выглядят совсем… черными, будто бездонными. Похожи на раскрошенный уголь. — Все хорошо у меня. Правда. — Ну… ладно. Не впадай в панику только. — Я не впадаю. — Арсений медленно разжимает хватку, давая руке Жени опуститься, и выдыхает через приоткрытый рот. Женя кивает и прячет два пальца в кармане. Через ткань джинсов там виднеется прямоугольный большой телефон и, наверное, ключи — Арсений слышит, как они звенят. Не по себе: Женя молча смотрит на него, кусая верхнюю, более пухлую губу, и будто пытается придумать, что сказать, потому что сам Арсений — весь сжавшийся, чувствующий, как снова покалывает кончик носа, будто приближающиеся слезы готовы вспороть ему кожу, — только теребит край футболки и не представляет, как ему с этим всем сейчас справляться. Он не плачет часто сейчас, как… когда-то. Как было в период расставания с Левой, как было, когда он жил с родителями, как было, когда он себя загнал в какие-то дурацкие дебри и рамки, которые все еще удерживают его от многих вещей, точно наручники, но надетые на все — и на руки, и на тело, и на его разум. Их бы, блин, снять и бросить куда-то далеко-далеко, чтобы даже при самом большом-большом желании он их больше не нашел. Но у Арсения не получается. Он себя без этих наручников не видит совсем. — Это будет тупо сказать, — начинает Женя, когда они все-таки возвращаются на кухню и Арсений предлагает попить чай до того, как тот уедет, — но я постоянно бросаюсь на тех, кто… эм, кто касается темы ориентации. Че-то такое. Арсений, поджав губы, вспоминает, как плакал до прихода Жени, и морщится. Спрашивает: — Твоей, ты имеешь в виду? Стул скрипит, когда Арсений садится на него напротив Жени. — Да. Это как-то называется, я, это, не помню. Я думал, что… — Женя трет лоб и чешет макушку. Поднимает прямой взгляд на Арсения, сразу же осторожно улыбнувшегося. — Что я не натурал. Теперь думаю, что точно. Но не понимаю. Арсений, выдохнувший, расслабивший плечи и немного — мозг, двигает к Жене упаковку с печеньем и пиалу с конфетами. Тот переключился быстро: еще пару минут назад он говорил о том, что он становится невероятно раздражительным в пробках и что он не любит дорогу от работы до дома, а теперь… вот так. В горле вяжет невысказанной грустью, что сам Арсений о теме ориентации так открыто говорить не может. Он пытался, пытается, но это всегда похоже на… психологическое насилие над самим собой. Когда вроде и «правильно», а вроде и хочется заткнуть себе рот первой попавшейся под руку тряпкой. Наверное, кто-то раньше проделывал это с ним — не буквально, но… Боже, Арсений не хочет в это соваться один. Он знает: психика не выдержит. Может… когда-нибудь. — Такое бывает, — пару раз кивает Арсений, дергая фантик от шоколадной конфеты. Он не совсем удивлен, что Женя, видимо, не гетеросексуален. Еще тогда, на балконе, его насмешливый выпад в сторону Арсения с «упаси бог» дал это… если не понять, то уловить. Арсений продолжает негромким голосом: — А то, что ты… бросаешься — это защита. — Защита? — Да. — Арсений снова согласно дергает головой. Кидает быстрый взгляд в сторону коридора, думая, что, если бы Марина была дома, вряд ли бы Женя остался здесь дольше, чем на пару минут. — М-м… Это… это похоже на установку, когда хочется напасть первым, чтобы потом тебя… никто не обидел. — Типа эта защита и у меня, наверно. Да? Женя уставляется прямо на него — Арсений, разглядывающий стену за ним, замечает это периферией зрения, но отвечать на его тяжелый взгляд не хочется. А он тяжелый — цепляющийся и словно отчаянный. — Она… да. Но ничего страшного, правда, — сразу вскидывается Арсений, потирая лоб. — Это нормально. Он улыбается, сглатывая «но не тогда, когда я пытаюсь сказать это себе», потому что речь не о нем. Себя сейчас разве что нафиг послать хочется — за апатию, надумывания и катастрофическое копание в дурной голове. Своей дурной голове. — Ты не… натурал? Арсений прикусывает нижнюю губу и тихо выдыхает. Зажимает фантик между большим и указательным пальцами. Стул Жени тоже скрипит. Он подается к Арсению и говорит: — Извини, мне просто тогда показалось. — Что я гей? — Ну, типа ты обиделся на мои слова. Кожа на щеках розовеет. — Я подумал, что ты гомофоб и… Мне неприятно стало. — Да, я заметил тогда. У Жени на лице — улыбка. Не веселая, не радостная, не даже грустная. Улыбка, так и говорящая: «Я все понял. И видел». — Ты мне просто понравился. Арсений чувствует запах чая с бергамотом и пар, волнами долетающий до покрасневших от волнения и смущения щек. — В романтическом смысле? — Немного. — Женя усмехается и тихо смеется. Говорит быстро, торопливо, как будто Арсений его выгонит из-за стола и из квартиры за эти слова раньше, чем он закончит: — Извини. Я впервые это так прямо кому-то сразу… вот так сразу признался. Арсений кивает, улыбаясь уголком губ. От осознания, что Женя прямым текстом сейчас ему сказал, что ему понравился Арсений, все внутри подрагивает. От незнания, что говорить, от понимания, что Арсений вряд ли сейчас ответит взаимностью, потому что, блин, он вообще ничего не понимает! Почему все вот так быстро! Женя улыбается. Смотреть на его лицо, когда на нем улыбка, а не глубокая морщина между бровей — гораздо легче. — Ну ты же понимаешь, что это не какая-то ответственность. Просто ты, это… приятный такой. Доверие появляется. Вдруг — желание оправдаться. Что-то объяснить, рассказать. Но у Арсения на одном плече тяжелым весом лежит мысль о том, что его поцеловал Антон, а на другом — этот… почти нежный, будто обнимающий взгляд Жени. Сам Арсений себе ни там, ни тут места не находит. Эти дурацкие выдуманные им наручники словно только сильнее сковывают руки. — Конечно… Да. Спасибо тебе. Женя сжимает губы. Смотрит на закрытые занавески, на стоящую перед ним железную кружку с изображением клубники, на Арсения. И повторяет уже ранее сегодня сказанное, но без вопроса: — Я пойду. В коридоре он надевает куртку, ботинки. Хватает с комода толстовку, которую принес из зала. Почти не смотрит на Арсения, и тот в его движениях, будто специально замедленных, видит попытку задержаться и в то же время желание скрыться. — Дать тебе мой номер? Этот вопрос вырывается сам: Арсений его не обдумывает. — Твой? Женя вскидывает на него удивленный, но — Арсений с облегчением отмечает — более расслабленный взгляд. — Да. Давай телефон. Ему протягивают мобильный, и Арсений быстро вбивает свой номер, не поднимая на Женю глаз. Ему кажется, что тот даже не смотрит на его руки: только в лицо, сейчас немного опущенное. — Спасибо. — Женя улыбается, убирая телефон в карман куртки. Арсений кивает с ответной улыбкой и тянется ладонью к собственному плечу, сжимая его: становится прохладно. — Не плачь больше. Арсению так говорят все. Но Жене он только кивает, открывает ему дверь и еще пару секунд смотрит, как тот быстро спускается по лестнице и машет ему рукой. Боже. Арсений, закрывая квартиру, с сожалением думает: если бы он мог, он бы никогда больше не плакал. Но он не может. И это то ли… смешно, то ли очень грустно. Уже следующим утром Арсений, смотрясь в зеркало, чистит зубы и думает про вчерашний приход Жени и его слова. Он так… не был похож на себя того, каким Арсений запомнил его в день рождения Марины: словно в нем что-то изменилось, может, раскрылось с другой стороны. Вряд ли можно сделать точные выводы, потому что ни Арсений его не знает, ни Женя не знает Арсения, но, блин… Арсений иногда очень хочет поговорить со вселенной, если бы та могла вступить с ним в диалог. Спросить ее: почему так вышло, что Женя пришел именно вчера? Узнать точно: зачем… почему Антон его поцеловал? Что это собой повлечет? Будет ли это что-то страшное? Ладно, блин. Арсений может называть себя дурачком, но, если сложить в голове яркую, четкую картинку всего произошедшего за последние полгода, можно, наверное, предположить, что Антон к нему… неравнодушен? Арсений застывает с щеткой во рту, ощущая мятно-морозный запах, витающий в ванной, и удивленно смотрит на себя. Будто отражение, немного замыленное из-за пара, немного ускользающее, может ответить на все его вопросы. На прошлой неделе Арсений просто, блин, не позволял себе спрятаться в этой гуще любопытства, страха, непонимания и… запутанности, но на выходных — и он прекрасно знал, что так будет! — будто сорвался клапан, схлопнулся, и теперь весь этот дурацкий «псевдоконтроль» таится слезами в уголках глаз и кончиком острого тонкого лезвия — в переносице. Он уже не видит себя без этой мысли, воспоминания, что Антон его поцеловал. В голову постоянно лезут вопросы: «А было ли вообще когда-то иначе? Разве я не всю жизнь об этом думаю?» От касающегося лица солнца Арсений, выскочив на улицу, прячется: идет по тени вдоль подъезда, прячется под козырек остановки, садится на правую сторону автобуса, а уже подходя к школе, достает зонт, потому что накрапывает дождь, и ускоряет шаг, чтобы… чтобы не ощущать, как весь этот мир, большой, контрастный, словно не имеющий никаких границ, смотрит на него — откуда-то сверху, без конкретной точки на небе. Как будто сам Арсений разглядывает себя со стороны в лице всего мира. Видит: скользнувший по воротнику кожаной куртки белесо-желтоватый луч и брызнувшую каплями на край штанов лужу, появившуюся от вчерашнего дождя. Замечает: на лице мелькает улыбка, но такая… быстрая, будто испуганная, как будто повсюду его окружает опасность. Арсению от себя самого страшно. Он даже… неделю назад таким зашуганным не был. — Здравствуйте! Его обгоняют девочки из девятого класса — Катя и Оксана. Они, кажется, даже не успели уловить сорвавшееся с арсеньевских губ «привет»: махнули ему и скрылись в холле школы. Успокоить себя получается только в кабинете: протиснувшись через толпу младшеклашек на первом этаже и быстро добравшись до третьего, постоянно здороваясь с детишками, Арсений стягивает с себя куртку, вешая ее в шкаф, и плюхается, выдохнув, на стул. Потерев щеки, зажмуривается. Все же хорошо… все было хорошо. Все должно быть хорошо. Давай, правда. Все в порядке. Антон… он никому не скажет. Он же хороший. Он очень хороший. «Но это не значит, что вас никто не видел. И откуда тебе знать, какой Антон?» Скользнувшая тихим голосом по разуму фраза заставляет Арсения выгнуть брови и сильно прикусить губу. Он почему-то верит… по-наивному верит, что Антон никому ничего не скажет, что это не было подстроено ради шутки, что его не хотят подставить и… всякое такое. Арсений все еще пытается быть с собой честным. И он знает: его до сих пор от произошедшего потряхивает. Будто Антон поцеловал его не ровно неделю назад, а вот, блин, прямо сегодня, пару минут назад, — Арсений даже не успел подойти к кабинету, как его магнитом затащило в туалет, а там… там Антон. Губы иррационально подрагивают. Арсений заставляет себя выдохнуть, но этот вялый поток воздуха застревает в глотке. После того, как Антон ушел, Арсений еще минуту, кажется, не отрываясь смотрел в уголок подоконника. Повернулся, поправил волосы, потер щеки и словно даже не сразу, блин, смог осознать, что здесь было. Помнил: он зашел, чтобы промыть тряпку именно в туалет для мальчиков, а не учительский, потому что в учительском, как, елки-палки, назло, не работал кран. Точно помнил, что увидел Антона вторым делом — когда вскинул взгляд от ботинок, чуть не споткнувшись об порожек. Это… боже, сюрреализм. Арсений почти… готов начать молиться, чтобы никто об этом не узнал. Он трет губы, точно на них остался заметный для всех отпечаток антоновского касания, и лезет в рюкзак, доставая оттуда блокнот. Он практически ничего туда не пишет в последнее время: все остается в голове, не выраженное буквами на бумаге, — и смотреть на пустую страничку с ручкой, некрепко зажатой между пальцев, сейчас особенно… не по себе. «Мне немного страшно сейчас…», начинает писать Арсений и, нахмурившись, перечеркивает каждое слово, круговыми движениями шариковой ручки скрывая их. Мне немного страшно, мне немного страшно. Это «немного» — фальшь, блин. И, Арсений, ты об этом прекрасно, ой как прекрасно знаешь! В подростковом возрасте, когда он сильно злился на папу или на маму, он мог написать что-то вроде… «я чуть-чуть злюсь». Никогда — «я очень сильно злюсь». Потому что, как бы сильно не хотелось что-то подубасить, каким бы сильным не было желание поругаться, пообзываться и накричать на кого-то, было вот это: я чуть-чуть, я немного, я слегка. И сейчас: Арсению немного страшно. Если только «немного» внезапно… стало иметь другое значение. Чего-то огромного, исполинского, масштабного. Дурак. Какой же ты… дурак. Придурок. Стукнув себя по лбу ладонью, Арсений закрывает с хлопком блокнот и, испытывая злость к самому себе, кидает его с размаху обратно в рюкзак. Лучше бы ты просто… исчез. Эта мысль пугает, вздергивает, как будто Арсению не двадцать четыре, как будто… ему снова пятнадцать. Перед глазами — застывшие картинки-фотографии. Валяющаяся у двери подушка, которую Арсений, не зная, как выразить злость, бросил, и капли-разводы на страницах школьной тетрадки. На учительское совещание Арсений опаздывает. Он практически весь день просидел у себя, потому что было страшно выходить в коридор — гораздо страшнее, чем на прошлой неделе, — но все равно столкнулся с Антоном и Ильей на одной из перемен после того, как к нему приходила мама одного второклассника. Он каждый раз пытается сводить контакт с Антоном к минимуму, но сегодня не вышло: Антон и Илья стояли у его кабинета, чтобы отдать ему ведомости, переданные Мартой Олеговной. Арсений пытался… держать лицо: не хочется, чтобы Антон понял, что ему не по себе от разговора с ним. Антон Арсению небезразличен в каких-то аспектах, Арсений знает. И Антону он, наверное, — тоже. Только в каком смысле? Так же, как у Арсения — легкие любопытство и интерес, не переходящие границу, или же… правда по-другому? Поэтому, наверное, даже привычное радостное «привет» встает поперек с тем выдохом, до сих пор теснящим горло. Рядом с именем Антона у Арсения мелькает ярким-ярким сигналом знак «притормози». Но у Арсения не получается. В кабинет химии, где было совещание, он пришел, когда все учителя уже собрались, — прямо, блин, впритык, когда убедился, что голоса уходящих после уроков детей уже стихли. — Извините за опоздание, — негромко говорит он, прикрывая дверь сто четвертого кабинета. На него оборачиваются некоторые учителя, а Анастасия Павловна, стоящая перед всеми, только машет рукой, мол, быстрее-быстрее. Арсений пару раз кивает, подбегая ко второй парте первого ряда, за которой никто не сидит, и плюхается на стул. Он не сразу понимает, о чем все болтают, поэтому немного отвлекается, глядя на дрожащий луч солнца, скользнувший через не закрытое жалюзи окно, и пытается его коснуться. — У меня маленький ребенок, я не могу поехать, к сожалению, — произносит новая учительница английского. Арсений, выпрямившись, кидает на нее взгляд, уставляясь на ее светлые волнистые волосы. Он не помнит ее имени, потому что ему еще не доводилось с ней общаться, но, кажется, она очень хорошая: детям нравится. — Это же надолго вроде. — Неделя. Вся каникулярная. В субботу вернемся. Ксения Олеговна, кивнув на слова Анастасии Павловны, восклицает: — Еду я, Арсений, вон, Сергеевич, — она машет ладонью в его сторону, и Арсений весь подбирается. — Да и из родителей кого-то затащить надо, который свое чадо ненаглядное не оставит. — Ладно, — вздыхает Анастасия Павловна. — Тамара Владимировна сегодня не смогла прийти, — позади Арсения сразу же раздается шепот, и он слышит что-то вроде «снова отпуск», — но я ей все сообщу. Она попросила еще напомнить, что надо провести классные часы и напомнить всем про то, как надо вести себя в общественных местах. И про поведение на открытых водоемах. — Да видела я недавно наших. Орут как бешеные, а. — Кого видели? — спрашивает Ирина Николаевна, наклонившись к активно жестикулирующей Ксении Олеговне. Арсений, поправив воротник рубашки, наклоняет голову и разглядывает висящие на стенах таблицу Менделеева и портреты химиков — узнает самого Менделеева и Бертолле. Ему не очень нравилась химия в школе, но работать с формулами и уравнениями было интересно! Один раз учительница принесла какой-то раствор в колбочке, и Арсений весь урок проерзал на стуле, желая подержать его или выйти к доске. Ничего так и не получилось: им запретили прикасаться ко всему на учительском столе. — Наша компашка из десятого. А потом гляжу — и на тебе! Ай-я, говорю. Девятый наш тоже там. — Который «Б»? Русланов там? — Не-не, «А». Эти… Макаров, Позов и… — О-о-о, а они у меня щас опоздали. Ксения Олеговна и Ирина Николаевна, видимо… забывают, что они на совещании, поэтому, пока Анастасия Павловна, наклонившись над столом, пишет что-то на листочке, те не замолкают… Арсений улыбается, представляя, как бы они смутились, если бы сейчас сюда зашла Тамара Владимировна, и хихикает в ладонь. — Э, — его кто-то толкает в плечо, — тебе оно надо? Это Александр Николаевич: вечно хмурый и серьезный, он пристально смотрит на Арсения, к нему обернувшегося. — Что «надо»? — Да ехать с ними, бл-. Арсений, улыбнувшись, ведет плечом и отворачивается, не имея желания продолжать этот диалог. Он не знает, надо ли ему это, но надо кому-то, поэтому… значит, надо. Это же важно, в конце-то концов! Он вновь смотрит на учительницу английского, соскальзывая взглядом на сидящую параллельно ей Ксению Олеговну, все еще щебечущую, но уже шепотом, с Ириной Николаевной, и думает, опуская уголки губ: «А если бы кто-то из них узнал, что произошло со мной и Антоном неделю назад? Они бы… они бы осудили». Это даже, блин, не вопрос. Арсений передергивает плечами. Они бы осудили. Пожаловались. Косо посмотрели — и это мягко сказано. Аморально. Этого не должно было произойти. Это ужасно, господи, так ужасно. Потерев глаз, Арсений промаргивается и приглаживает челку, ощущая, как кончики пальцев снова начинают подрагивать. Боже, как же ему… страшно. Словно ничего в этом мире страшнее, чем это — липкое, холодное, вцепившееся в него острыми ногтями — ощущение, нет. Это, конечно, неправда, но блин. Арсений пытается быть с собой честным, правда. Всю эту неделю пытается. Но получается какая-то чепухня, и в глазах снова почти появляются слезы. Экран телефона вдруг загорается. Арсений, подтянув его к себе, кусает губы и смотрит на сообщение от контакта «Женя спортзал». Сердце, словно взволновавшись, начинает стучать быстрее, и Арсений, выдохнув, нажимает на оповещение. Привет, как дела? Не хочешь прогуляться ? Арсений, крепче схватив телефон, сразу же набирает ответ:

Привет, я хочу

Выключив экран, Арсений медленно поднимает взгляд от парты, понимая, что между учителями вновь идет бурное обсуждение чего-то — кажется, экзаменов. То, что Женя ему написал, это… Арсений не знает что. Но он пишет ему «я хочу», сам в этом сомневаясь. Он пытается быть с собой честным. И, как со знаком «притормози», у него тоже ничего не получается, потому что как бы он этого не отрицал, как бы не пытался отвлекаться и избегать этой мысли, за эту неделю Антон не стал ему противен, не стал тем, кого психика начала воспринимать как что-то плохое, — Антон не перестал вызывать интерес. И это пугает больше всего.

***

Утром среды Антон просыпается рядом с Милкой, и это, по праву, уже лучшее утро за эту неделю. Она, свернувшись в небольшой пушистый комок, лежит на антоновской подушке и обтирается шерстью об его рот. Будильник звонит уже в третий раз, и Антон, чуть повернув голову, тянется за телефоном — часы показывают половину восьмого утра: до уроков ровно час. А че первым вообще?.. Химия… биология? Антон, прикрывая глаза, вздыхает и кладет ладонь на Милку: та сразу же издает тихое «м-р» и потягивается. Антон гладит ее мягкую шерстку, проводит кончиками пальцев по ее животу и шепчет тихое: — Ну какая же ты-ы, — он зевает, медленно моргая, и улавливает мурчание, — хоро-ошая… Вечером Антон специально не захлопнул дверь, чтобы к нему пришел кто-то из котов; больше всех он ждал именно Милку, потому что она такая ласковая и мягкая, но не был бы против увидеть и Чупу или Персика, правда, они бы спать ему не дали. Первый бы тарахтел и постоянно бы обтирался об Антона, если бы тот хотя бы как-то пошевелился, а второй залез на стол, скинул бы оттуда какой-то рандомный предмет — ебаный карандаш или ручку — и начал бы гонять его по комнате, потому что спать Персик не умеет совсем. Мишу можно и не ждать — он по ночам у мамы. А Милка хорошая: не будит его, не роняет предметы, спит рядышком на подушке и даже во сне радует присутствием. Антон уже хочет открыть рот и сказать, как сильно ее любит, но телефон, лежащий на тумбочке, гудит. Тяжело выдохнув через нос, Антон слегка приподнимается, придерживая Милку, чтобы та не упала, и ежится, ощущая сотни мурашек на плечах. Господи, блять, как же хочется по утрам тепла, а не холода. Пока Милка стекает с Антона ближе к стене и устраивается там, Антон поглаживает ее левой рукой и берет телефон: на экране висят несколько уведомлений из Контакта. Их беседа с пацанами и Лена — та просит перенести завтрашнее занятие с четырех на шесть. Пиздец, это самое отвратительное время: мало того, что идти по ебаному району, где дорог нормальных нет и фонари толком не работают, уже после восьми вечера, так еще и после этого придется дома что-то делать — вряд ли Антон после уроков найдет в себе силы сразу сесть за домашку, которой по приближении каникул становится все больше, сука, и больше. Макар на этот счет выдал самую лучшую в мире фразу: «А нахуй мне это делать, когда мне это нахуй не надо», — и Антон ему до сих пор мысленно хлопает, потому что сам придерживается того же, но получить пизды они боятся оба. Считай, всего месяц или полтора прошло с момента, когда мамы им тонко намекнули, что они охуели. — Бля-а, — тянет Антон, раскрываясь и испытывая очередной мандраж от прощания с одеялом. Дождь, грязные размытые тротуары вдоль домов, лужи, темень повсюду, холод — все это толкает мысли Антона к тому вечеру, когда он встретил Арсения после репетитора. В последнее время он практически постоянно вспоминает тот момент: может, потому что тогда было легче и не было этого… поцелуя, может, потому что тогда еще не было той непонятной херни с шапкой в коридоре, а может, в ноябре все казалось более легким и… простым, да. Простым. Не таким, как сейчас, чем-то изуродованным. Арсению тогда тоже лучше было, наверное. Может, у него там отношения реально были. Может… есть сейчас. А Антон полез. Ну не пиздец? Антон моргает, сглатывая, и медленно переводит взгляд на экран телефона: он не замечает, как уже открыл беседу с парнями, и зависает. Честно, заебало так вылетать. Он еще и опаздывает, отлично. Встав с кровати, Антон медленно листает беседу, читая сообщения Макара и Димки, написанные ночью в районе двух: они какого-то хрена решили обсудить, есть ли среди них четверых шпион и кто им может оказаться. Теория про Журавля Антону понравилась больше всего: действительно, куда он пропадает по вечерам и правда ли Паша его брат, может, он просто прикрывает Журавля? Илья Макаров ну короче решили антоха не шпион ты не шпион я тоже нет дима да Дмитрий Позов А чего это ты себя так быстро отмел, где аргументы Илья Макаров держи я не шпион потому что мне мама не разрешает антону тоже тебе не знаю видимо, шпион и ты тоже Антон фыркает и смотрит на время, прошедшее между этими и следующими макаровскими сообщениями — почти двадцать минут разницы. Димка ему так и не ответил: заснул, наверное. Сам Антон лег спать раньше них всех: вырубило часов в десять, — до этого он снова пересматривал фотки Арсения в галерее и искал в Ютубе видео про советских серийных убийц. Илья Макаров ты реально спишь хотя о чем я шпионы по ночам работают тоже хорошего рабочего дня Антон читает утреннее сообщение Димы, где он пишет короткое «благодарю», и печатает, стоя посреди комнаты в трусах и белых носках:

Антон Шастун

Макар, надо вернуться к Журавлю Димка чист А Журавль реально подозрительный Пропадает где-то…

Улыбнувшись, представив, как Журавль прочитает это все потом, Антон натягивает темные джинсы и наклоняется, чтобы убрать с ткани чью-то рыжую шерсть. Милка в этот момент перемещается на его подушку и спит, превратившись в пушистый клубок. Антон нежно смотрит на нее, надевая белую рубашку, и жалеет, что не может остаться сегодня дома рядом с ней, такой теплой и мягкой. Но ему надо уже идти — дед куда-то упиздил, никто Антона не довезет. Мамы тоже нет: у нее смена. Бля. Антон спускается со второго этажа, столкнувшись на первой ступеньке с Мишей: тот, громко наорав на Антона, сразу же прыгает на окно, присаживаясь у пустой железной миски. — Ой, отъебись, — отмахивается Антон, оставляя телефон на столе, и открывает холодильник. — Че бы сожрать… На верхней полке лежит докторская колбаса, и Антон уже думает взять ее, как зависает и захлопывает дверцу холодильника: внезапно затошнило от всего. Поставив чайник греться, Антон садится за стол, проверяет сообщения и открывает Инстаграм. Может, ты что-то выложил. Антон кусает губу, нажимая на аккаунт Арсения, и вздыхает: ничего нет. Нет, у Инстаграма нет сбоя с оповещениями, нет, у Антона не тупит интернет — ничего действительно нет уже… две недели? Ни истории, ни фотографии, ни видео. Арсений словно забыл, что у него есть тут профиль, и обратное доказывает лишь вкладка, где видно, оценивал и комментировал ли он чьи-то публикации. Вчера вечером он лайкнул видео Криса Хемсворта, где он занимается… э-э, в спортзале? Бля. Антон включает на ролике звук и разглядывает его рельефное тело: скользит взглядом по плечам, груди, зависает на шортах, — и сглатывает: пиздец он, конечно. И… Арсений это лайкнул. Выдохнув, Антон трет лоб, нащупывая вылезший за ночь прыщ, и обводит его кончиком пальца. Боже, блять… пиздец. Пиздец. Не хочется двигаться, не хочется никуда идти, не хочется, чтобы даже мысли в голове возникали — настолько в одно мгновение пропадает желание ко всему. Непонятно, причина ли тому Арсений, но в реальности Антон продолжает сидеть за столом, хотя чайник уже закипел, из зала прибежал Персик, и вообще, блять, что-то вокруг происходит, но не хочется обращать ни на что внимания. Застыть, выключить телефон и просто ни о чем не думать. Как будто мозг превратился в растекшуюся по черепной коробке жижу и теперь не мог функционировать должным образом. Раньше Арсений заставлял Антона поскорее идти в школу, смотреть на него, выглядывать в коридорах, а теперь Антон заебался настолько, что мысль об Арсении только тянет что-то в груди и вынуждает с каким-то непонятным переживанием бояться столкнуться с ним где угодно. Что я буду делать, если увижу Арсения? Если я буду в этот момент один? Я же даже слова сказать ему не смогу нормально. Идиот, блять. Придурок, вот ты… лучше бы ты сразу в другую школу перевелся. Что бы он сказал маме? Как бы она отреагировала? Восприняла бы она слова Антона всерьез или сказала бы, что он снова объелся говна? Антон сводит брови и убирает телефон в карман. Он думает, что надо пойти взять рюкзак и уже выходить из дома. Зачем только чайник грел — непонятно. Коты, несмотря на уже опустевшие миски, покормлены, Антон уверен. Мама перед работой всегда насыпает Мише корма, а остальным наливает суп или дает что-то еще. Дед покормит их потом, — думает Антон, медленно надевая в коридоре куртку и зацепляясь взглядом за приоткрытые запястья. Она за зиму стала совсем короткой: выглядит так, словно он ее с седьмого класса носит, хотя на деле всего-то полгода. Ни Макар, ни Журавль в беседе так и не появлялись, зато Димка всех предупредил о том, что в холле школы стоит директриса и проверяет у всех сменку и форму. Антон, уже дошедший до перекрестка, откуда бессмысленно было бы возвращаться, облегченно выдыхает: хорошо, что надел рубашку, а то идти назад был бы не вариант. — Я успею, тебе сто раз сказать? — вдруг слышит Антон через наушники и вздрагивает, когда какой-то мужик проходит мимо него и задевает его плечо. Антон выключает звук, щелкнув по динамику — уже который день подряд его тянет на электронную музыку, — и приподнимает бровь: дорога узкая, что ли? — Че тебе надо? Да алло… да, да, я привезу этот костюм. Че ты звонишь? Оглянувшись, Антон видит девушку с коляской, и ускоряет шаг: мужик, который куда-то торопится и успевает привезти костюм, идет с пустыми руками и едва ли следит за тем, один ли он тут или есть еще люди. Сморщившись, Антон снова включает музыку, натягивает на макушку капюшон и опускает голову. Сейчас у него нет настроения с кем-то сталкиваться, разговаривать, пытаться быть… активным. Бесит. Падает мокрый снег: Антон видит темнеющий мелкими кляксами асфальт и надеется, что не попадет под обещанный дождь, — еще этого ему не хватало. Он и так мерзнет: ветер задувает под куртку, касается шеи и пальцев рук. Вряд ли он заболеет снова, но все равно пиздецки неприятно. Когда перед глазами возникает здание школы, Антон убирает на ощупь наушники в мелкий кармашек рюкзака и чуть не замирает, когда видит спускающегося с небольшого склона Арсения — в той стороне остановка, наверное, он оттуда. На Арсении темное пальто и серый шарф. Он идет под зонтом, прячась от дождя и от пробивающихся сквозь темные тучи лучей солнца, но Антон точно уверен, что это он, — и был бы уверен в этом, даже если бы не увидел лица. Такая походка, торопливая, почти подпрыгивающая, ассоциируется в первую очередь именно с Арсением. Красивый. Антон снимает капюшон, все так же смотря на Арсения, и капли дождя скатываются по его носу. Антон проводит по влаге, стирая ее, и чувствует, как учащается дыхание: как будто… он бежал все это время. Боже. Арсений. Тот не видит его, наверное, хотя головой вертит, но Антону почему-то кажется, что если бы Арсений его заметил, то Антон бы это понял. Прошло уже, наверное, недели полторы, а он все так же хочет извиниться, объясниться, господи, сделать хотя бы что-то, что вернет все так, как было. Без мысли, что туалет на третьем этаже ассоциируется только с этим безответным поцелуем, без воспоминания о том, как Арсений потом, уже в четверг, прятал взгляд от Антона, как он… словно боялся даже слово сказать. Антон часто моргает, глубоко вдыхает, медленно выдыхая, и опускает голову. Если бы он заплакал сейчас, то, наверное, слезы бы смешались с каплями дождя. Пиздец, романтик. Шмыгнув, Антон поправляет воротник куртки и вскидывает взгляд вперед — на школьные ворота и вылезающих из припарковавшихся рядом машин детей с рюкзаками на плечах и сменками в руках. Здесь он практически догоняет Арсения: сам не замечает, как его шаг сам подстроился под его, — такой же быстрый. Он уже хочет сказать «здравствуйте», как слово, повисшее на языке, проглатывается страхом напомнить о себе. Вдруг Арсению настолько из-за него хуево, что он об Антоне даже думать мимолетом не хочет. И не хотел, конечно. Может… блять, может, он реально женат? Может, у него есть девушка? Рассказал ли он о произошедшем ей? Как бы она отреагировала? Они там посмеялись? Или послали его? Антон, как бы ни старался, как бы это не представлял и об этом не думал, не может увидеть перед глазами картинку Арсения, говорящего ему, чтобы он шел нахуй. Она возникает, но словно сразу же расплывается, и Арсений говорит ему что угодно — мне понравился поцелуй, ничего страшного, мне не понравилось, только не делай так больше — но не это. Его губы шевелятся, из его рта вылетают какие-то слова, но Арсений его так и не посылает. В холле школы действительно стоит их директриса Тамара Владимировна: в окружении учителей она выглядит точно звезда мирового масштаба с кучей телохранителей, с учетом, что все эти телохранители просто ими притворяются. Никто ее тут не жалует. — Здравствуйте, — кивает ей Антон, проходя мимо в гардероб. Тамара Владимировна, быстро оглядев его, здоровается в ответ и отворачивается — бля, ну мимо нее без формы легко прошмыгнуть. Арсений замирает над столом вахтера и расписывается в журнале учета — ну или как там эта херня называется — за взятый ключ. Тетя Зоя вручает его Арсению, и тот, поздоровавшись с учителями и директором, пролетает мимо гардеробной, пока Антон провожает взглядом его фигуру и чувствует, как сердце буквально щемит: больно, пиздец. Как будто пилой проехались. Около кабинета химии он видит Димку и Макара. Когда он подходит к ним, натягивая на лицо улыбку, те продолжают, кажется, всю ту же самую тему: — Я хотя бы не веду двойную жизнь, — громко говорит Макар. Увидев Антона, он улыбается и закидывает руку ему на плечо. Антон кивает Димке, и тот пожимает протянутую ладонь. — Мы с Антохой честные граждане. — Пизди больше. — За клевету у нас ты отвечаешь, Дим. Или как мне тебя называть? — Антон улыбается, уставляясь на лицо Макара и на то, как он фальшиво задумывается, поднимая взгляд в потолок. — Позов ноль-ноль-девять? Единица? Как тебя зовут в твоих кругах? Антон, тихо выдохнув, оборачивается, глядя на стоящих у окон девочек, и кивает заметившей его Оксане. Когда он возвращает внимание на Макара и Димку, те уже смеются. Несмотря на возникшую на лице улыбку, Антон не чувствует себя… нормально. Но все же протягивает: — Вы успокоились? — Нет, — говорит Димка. — Просто Макар наконец-то начал понимать, что я не шпион. — Реально! Где Журавль? Он даже ничего не ответил! Макар вертит головой, и Антон смотрит с умиленной улыбкой на него. Он уже не помнит, когда они так вчетвером сдружились, и теперь уже странно представлять их всех друг без друга. — Снова любимого потерял? — Мы расстались. Димка фыркает, прислоняясь виском к стене — Антон почти чувствует, какая она ледяная. Мимо молча проходит Светлана Владимировна, выглядя так, точно она увидела полтергейста. — Это самая грустная история любви, о которой я когда-либо слышал. — Димка опускает уголки губ, кинув взор на Светлану Владимировну, и кажется, что он говорит серьезно: — Сердце разбито. — Разошлись как в море рыбы… Димка добавляет: — Журавль пиранья. — Я жук-плавунец. — Отличная… самоидентификация. Антон, продолжая улыбаться, молчит. Думает: хочется, чтобы этот учебный день поскорее закончился. Думает: и чтобы все это закончилось тоже. То, что его мысли никто не читает, подтверждает прозвучавший в один момент смех Димки и Макара. Первые два урока действительно проходят быстро: Журавль опаздывает на химию, потом выходит к доске, получает по жопе и садится к Димке; Антона тоже спрашивают, но он мямлит что-то, подглядывая в учебник, и вроде прокатывает, а Оксана Васильевна дает ему намек, что на биологии пятым уроком он тоже не отвертится, потому что давно не отвечал. На искусстве снова получается поспать: Ирина Михайловна задала им доклады и смылась, а Макар полез в диалог с какой-то девочкой, поэтому Антон не придумал ничего лучше, как положить под щеку локоть и прикрыть глаза. Сон, конечно, выходит идиотский: постоянно кто-то шумит, орет, скачет по классу, как будто они не в девятом классе, а в цирке. Антон тоже оттуда, просто пока у него кризис и выступать не хочется. Вообще ничего не хочется. Как часто за последние полгода он это себе повторял? Когда это все началось? С декабря, когда учителей кто-то укусил в жопу и они начали считать, что без них никому не сдать экзамен? С января, когда Антон две недели был в деревне и не знал, куда себя деть, чтобы спрятаться от ебаного ощущения безысходности и апатии? В начале марта, когда влюбленность в Арсения отключила ему мозг и он совсем потерял представление о чужих границах и собственных чувствах? Сегодня утром? Холодная погода, будто вечно болящая голова, отсутствие понимания, когда уже получится нормально отдохнуть — все это перманентным маркером вырисовывает мысли в голове, и не получается, блять, даже на секунду расслабиться. На перемене Антон выползает червем из кабинета, где было искусство, и тянет: — А-а-о-а… — О да, — Макар улыбается и хлопает его по плечу. — Мы же к тебе, да? Потом. — М, угу. Антон, зевая, потягивается. Рубашка немного задирается, и по пояснице мажет сквозняком. В коридоре открыта форточка — какого-то хуя кому-то, видимо, жарко. Посмотрев на телефон в руках Макара, Антон видит, что тот набирает сообщение маме, и отворачивается. К Антону они вдвоем договорились идти еще вчера, когда покупали в столовке пирожки. Ничего, кроме них, уже не было: все успели за несколько перемен смести, малявки, — ну либо тут прошелся караван учителей. — Что у нас дальше? — спрашивает Антон, медленно моргая и глядя на спускающихся со второго этажа младшеклассников: наверное, у них обед сейчас. Счастливые… — Физика. Ой, блять. Это внезапно говорит Ира: она стоит одна около входа на лестницу, держа мизинцем лямку кожаного рюкзака и смотря на Антона прямым взглядом. Антон щурится в ответ, не понимая, какого хуя она лезет в разговор, и кивает, еле удерживая себя от саркастической улыбки и какой-то очередной херни, уже зависшей на кончике языка. Так и хочется послать ее нахуй, но… нет. — Физика? Ну ебаный в рот, — произносит Макар, убрав телефон в карман. — А эти где? — Их в радиорубку забрали, если вы про Дим. Их правда рядом уже нет: в последнее время их постоянно куда-то зовут, и ощущение, что на уроках они с Макаром Журавля и Димку больше не увидят. — Спасибо, Ир, — кланяется Макар, — куда мы без тебя. Она криво улыбается в ответ, и Антон так и видит, как у нее на лбу мелькает язвительное «больно надо». Реально, Ир. Больно тебе это все надо? Че ты рядом околачиваешься вечно? Заебала. В кабинет физики они идут втроем: Дарины сегодня нет — заболела, — поэтому Ира одна. Катя и Оксана обычно тусуются с ними, но сегодня выглядят какими-то… обособленными, что-то бурно обсуждают. Антон вспоминает, как болел в феврале, как пропустил две учебные недели и успел соскучиться по друзьям. С Ирой, если бы Макара с ним не было, Антон бы вряд ли шел: обогнал бы ее, наверное, потому что… в ее обществе больше некомфортно, чем нормально. Конечно, она уже не раздражает так, как раньше, но слово «отвали» все еще стоит в его голове рядом с ее именем. — Давай попытаемся выжить, — шепчет Антону на ухо Макар, когда из коридора доносится звонок и в класс, прикрыв дверь, заходит Анастасия Павловна. — А давай нет? — Идет. — Макар тихо посмеивается. — Нагнем систему. Анастасия Павловна садится за стол, открывает журнал и хмуро смотрит на список. — Или она нас, — негромко шепчет Антон. — Я против. — Скажи ей в лицо. Макар хрюкает и отворачивается. Он открывает учебник, и звук шуршания страниц сталкивается с покашливанием кого-то с третьего ряда. Антон, трогая кончиком языка передние нижние зубы, вглядывается в синюю линию обложки: на форзаце виднеются какие-то формулы, наполовину скрытые страницами. В начале года Антон еще пытался как-то их запомнить, но теперь здесь он только импровизирует — как хорошо, что он ее не сдает, как некоторые ребята у них в классе. Он бы вообще ничего не сдавал, если честно. Он даже не знает, что ему надо, — нахуй ему эти географии и обществознания, когда он даже не знает, кем хочет быть? Пожарным, водителем автобуса, сборщиком урожая, космонавтом, юристом или сварщиком? Что ему вообще надо в этой жизни? Кто он, блять, такой? Почему он должен знать это сейчас? Он не может спросить этого у мамы, не может узнать у деда, потому что… господи, как они вообще ему здесь помогут? Никто, блять, ему ничего не скажет — наверное, только самому разбираться. В который раз, наверное, Антон приходит только к этому выводу. — Мальчики! Можете занести это Арсению Сергеевичу? После четвертого урока, когда они уже отчитываются на физике и молча сидят весь русский, к ним с Макаром подбегает Марта Олеговна: запыхавшаяся, она выглядит так, будто бегала-прыгала в спортзале на физкультуре у Александра Николаевича — их класс выглядит примерно так же каждый раз, когда они заканчивают. Хотя… очевидно, что они похожи на свиней. Только грязевой лужи не хватает для полноценного образа. — Давайте-е, — хватает какие-то бумажки Макар и с улыбкой смотрит на Антона: — Предлог опоздать на био. Антон усмехается и идет вслед за Макаром обратно на третий этаж — они уже успели спуститься на первый, чтобы пойти на биологию. Это смешно, конечно, как каждый раз, когда Антон только-только обещает себе лишний раз не сталкиваться с Арсением и пытаться с ним не говорить, происходит это. Даже «здрасьте» теперь выходит жалким, хотя Антон пытается быть уверенным. Ага, пытается. Пиздец. Постоянно трясется, думая, что сейчас встретится с ним в коридоре или что им могут поставить с ним отдельный урок. Еще в феврале он хотел выть и драть обои в зале, как Персик, когда думал, что Арсений ведет английский, а теперь… сука. Пиздец. Все настолько поменялось, что это даже комично. В каком-то роде. Особенно в роде избегания Арсения. А Арсений с ним правда не общается. Не то чтобы он и раньше это делал, но, бля, не настолько не общался?.. Теперь все, что есть у них — это «здрасьте». Ебаное «здрасьте» со стороны Антона и «привет» со стороны Арсения. Здрасьте. Привет. До свидания. Пока. Так было всегда, но сейчас эти короткие слова выжирают в Антоне остатки терпения. Он злится, думая, что нет ничего, за что можно зацепиться в их «общении», и никогда не было. Антон, поднимаясь по лестнице, смотрит в затылок Макара и думает, что, если бы тот, наверное, был на месте Антона, вряд ли бы он вытворил такую хуйню. Странно вообще думать, что кто-то еще настолько может быть влюблен в Арсения. Типа… он не единственный, это очевидно, кто втюрился так сильно, что его уже полтора года штырит, но… короче, странно, пиздец. Мимо проходит девочка Настя — она из восьмого, Антон помнит ее, потому что, бывало, говорил с ней в ноябре во время репетиций к осеннему балу, — и он вдруг задумывается: а если она тоже влюблена? В Арсения, да. Она бы решилась на поцелуй? Что она думает об Арсении? Ну, даже потенциально. Что сам Антон думает об Арсении? Антон притормаживает у его кабинета, выдыхая. Макар заносит кулак, пару раз стучится и заглядывает в кабинет. Антон сглатывает, стоя сбоку, и облизывает губы. Он ничего не может думать об Арсении. Блять, ну это же тоже оборжаться: он даже о нем ничего толком не знает. Не знал и не узнает. Не узнает, что он ест вечерами, что берет из еды с собой, не узнает, какие он смотрит фильмы, не узнает даже, какая его любимая песня — он слушает рэп, как Антон? Рок, поп? Киркорова или Дрейка? — Понял, — Макар прикрывает дверь и закатывает глаза: — Там какая-то девчуля сидит. Не понял ниче. Сергеевич сказал ждать. — Угу. Вот! Блять. Ну даже какая-то «девчуля» наверняка знает больше, чем Антон. Да кто он вообще такой. Никто. Малолетка, влюбившаяся в мужика. Ситуация — класс. Хоть бери и выходи от счастья в окно, ага. Не хватает только Ксении Олеговны, которая скажет ему, чтобы он парашют не забыл. Макар прикрывает глаза, прислоняясь затылком к стене. Антон разглядывает его лицо. Спрашивает, подаваясь ближе: — О чем думаешь? Макар сразу же смотрит на него, улыбается и тихо усмехается: — Я с девочкой познакомился. — О, — Антон кивает и тянет ладонь к шее, потирая кожу. — Что-то намечается? — Понравилась мне. Она в тридцать третьей учится. Антон вспоминает Машу, с которой Макар начал общаться, кажется, еще осенью, и с которой они, видимо, недавно окончательно разошлись. Он ее никогда не видел, но Макар о ней отзывался… неоднозначно. Что-то не сложилось у них, и весь февраль, как говорил Макар, они все никак не могли расстаться. Видимо, смогли. — Где познакомились? — Да она сама ко мне добавилась, — Макар смотрит в пол, прищурившись, и покусывает губу. Таким Антон видит его впервые — по крайней мере он не помнит, как выглядел Макар, когда начинал общаться с Машей. Может, так же… заинтересованно. — Я лайкнул ей фотку, она мне, и я ей написал. — Необыкновенная история любви… — Иди в пень, — улыбается Макар. — Она мне правда нравится. Антон встречается с Макаром взглядами и, растягивая губы в ответной улыбке, ничего не говорит. — А че там Катя с Димкой? А то челики там мутят что-то втихаря. Антон пожимает плечами: — Не знаю. Он перестал об этом думать еще, наверное, в начале зимы. Если у Димки с Катей что-то и взаимно, пока об этом ничего не слышно. Видно, может, но не слышно. — Они, наверное, не сказали бы сразу, да? — спрашивает Макар. — Угу. — Бля, — Макар тыкает на экран телефона, — щас звонок уже. Че они там. Антон втягивает через нос воздух и одергивает рубашку. Встает ровнее, поправляет челку, лезущую в глаза. Мама предлагала ему в шутку побриться налысо, но когда Антон эту идею так же шутливо поддержал, сказала, что «нехер волосы такие трогать». Дверь в кабинет Арсения распахивается, и на пороге, действительно, появляется непонятная девушка. Антон исподлобья смотрит на нее, зацепляется за сумку, за кольцо на безымянном пальце и за аккуратный… нюдовый маникюр. От ее присутствия Антону никак. Типа… похуй. Даже если это реально жена Арсения, которая забежала к нему, к примеру, в обеденный перерыв и принесла что-то ему поесть. Арсений, наверное, любит есть. Об этом его жена, наверное — блять, ну конечно, — знает. Как же охуенно быть тем самым человеком, который находится в стороне и ничего не может изменить. И ни на что здесь повлиять, собственно, да. — До свидания, Арсений Сергеевич! — говорит эта девушка, и Антон мысленно хлопает своей эрудиции: он обязательно прекратит всем женщинам, реальным и потенциальным, вокруг Арсения приписывать статус его… возлюбленной. Хотя, может, она специально притворяется, чтобы слухи не распространять. Похуй уже. Или нет. Антон не знает. — Спасибо еще раз. — Все в порядке! — слышит Антон его голос, а за ним — последующие скрип стула и торопливые шаги. — Обращайтесь! Девушка кидает взгляд сначала на Макара, потом на Антона и, держась за дверную ручку, смотрит, думается, на Арсения. В антоновское поле зрения он еще не попал. Сердце забивается в ускоренном стуке. Антон сжимает челюсти и выпрямляет спину. — До свидания. Девушка уходит практически сразу: поправив темную вязаную кофту, она заворачивает за угол, и в полупустом коридоре — многие уже разбрелись по классам — слышен шаркающий звук ее шагов по ступеням. Макар в этот момент протягивает появившемуся в дверях Арсению папку: — Это Марта Олеговна передала. — Ой, она не сказала, что это? Антон облизывает губы, проглотив ненавистное «здрасьте», и опускает взгляд на правое колено Арсения. Он все еще стоит у стены, поэтому Арсений повернут к нему боком — непривычно разглядывать его так. Конечно, ведь привычнее — когда он прямо перед тобой, а ты его целуешь. Дебил. — Вообще нет. Мы с Антохой вообще случайно оказались на ее пути. Арсений смеется, улыбается, выглядит до того расслабленно, радостно, что сердце подскакивает, едва ли не пробивая грудную клетку. — Привет, Антон, — вдруг говорит Арсений, посмотрев на него. Антон быстро вскидывает взгляд выше, натыкается на арсеньевскую улыбку и кивает — поздороваться в ответ не получается, буквы как будто в слова не складываются. Когда он в последний раз Антону улыбался? — Не хочу на биологию, — тихо тянет Макар, и Антон еле-еле заставляет себя отвести глаза от Арсения. И так слишком, блять, палится. Даже слова выдавить не может. — Оксана Васильевна загоняла? — мягко спрашивает Арсений. Антон сглатывает. Смотрит на ухо Арсения. Скользит взглядом ниже, на щеку, зацепляется за губы и зависает. Их хочется поцеловать еще раз. Он тогда толком ничего не успел ощутить, касаясь их, но… это было приятно. И пахло от Арсения вкусно: свежестью и сладким чем-то. Как и сейчас. Антон невольно втягивает этот запах и на мгновение прикрывает глаза. — Ой, да она вообще нас не трогает щас. Святая женщина, — говорит Макар. — Тогда почему ты такой грустный? Антон даже не сразу понимает, что вопрос адресуется ему. Только когда проходит пару секунд, Макар все так и не отвечает, а Арсений в ожидании смотрит на Антона, тот отмирает и, кашлянув, говорит: — Я не грустный. Арсений, наклонив голову, негромко произносит: — Грустить грустно. — Бывает. Они сталкиваются взглядами. У Антона начинает слезиться правый глаз, и он быстро моргает, прерывая зрительный контакт. Блять. Арсений, ну блять, ну зачем ты со мной говоришь. — И часто вы… — начинает Антон, как вдруг их прерывают: за спиной Макара появляется Анастасия Павловна, грозно глядящая на Антона. Он поджимает губы, прожевывая остаток фразы. У него впервые за долгое время мог хотя бы какой-то диалог с Арсением завязаться, — ну, сука, надо было ей именно сейчас появится. — Звонок через минуту. У вас биология на первом этаже. Быстро на урок. — Мы идем. — Извините, это я их задержал, — произносит Арсений, выступая вперед. — Они помогали мне. — Опаздывают практически на каждый урок. — Мы не опаздываем, — раздраженно выдает Антон. — Шастун, не переговаривайся. На урок. Закатив глаза, Антон проталкивается вперед, обходя Арсения и случайно задевая его плечом. Макар, криво улыбаясь, останавливается у лестницы: кажется, все это время он был в телефоне, поэтому в этот минутный диалог не лез. — Извините, — быстро говорит Антон, останавливаясь и смотря на то, как Арсений делает шаг в сторону, потирая руку. — Я нечаянно. — Все чудесно, — кивает Арсений, и на секунду в поле зрения попадают его зубы. — Идите. Уставившись на него, Антон вглядывается в его глаза, радужка которых укрыта тенью. Из-за этого кажется, что они не светло-голубые, как обычно, а потемневшие, будто даже… серые. Антон чувствует, как у него дергается верхняя губа, и отмирает. Выдыхает. Говорит себе: иди. Иди, блять, не стой. Развернувшись, Антон сразу же летит по лестнице вниз, ощущая себя тормозом. Пиздец, если его так сейчас клинит при взгляде на Арсения, то что дальше будет вообще. Макар, кажется, зовет его, но Антон останавливается только у выхода на первый этаж, раздраженно выдыхая. Дергает плечом, поворачиваясь к нему. Тот приподнимает бровь и тянет руку к его плечу: — Ты че? С губ слетает: — Заебали. — Ой, да пошла она в жопу. То, что Макар сразу понял, что Антон только про Анастасию Павловну, заставляет его расслабиться. Снова выдохнуть — уже менее раздраженно. Сказать: — Погнали, короче. — Хочу чипсы с крабом. — Купим тогда. — Кайф.

***

Решение свалить на мансарду, а не сидеть в доме — определенно «лучшее» решение за сегодня: они могли с таким же успехом сгонять на Северный полюс. — Ты че окно открыл! Холодрыга! — Сорян, щас. Макар прикрывает форточку и садится на широкий подоконник. Около него стоит полторашка с колой и лежит пачка крабовых чипсов. — Ты себе жопу отморозить хочешь? — Да, — кивает Макар. — Смотри. Антон, кинув быстрое «секунду», хватает с одной из кроватей — их здесь две — одеяло, которое притащил из дома, и тащит его к окну. — Встань. Макар, подскочив, берет еду, держа при этом телефон, и смотрит, как Антон расстилает им покрывало — Антон чувствует его взгляд и улыбку. — Садись. — Спасибо, мой герой. Согрел мне жопу. — Я и не такое могу. — Покажи. Антон смеется. Тянет: — Отвянь. — А я думал, это свидание. Хрюкнув, Антон лезет в пачку с чипсами и вытаскивает один, сразу закидывая его в рот. — Я учту. Макар трет нос, смотрит в окно и говорит: — Как думаешь, куда Ангелину позвать? — Ангелина… это та?.. Макар быстро кивает. Антон пожимает плечами, смотрит на собственный телефон, лежащий рядом. Иногда он думает о том, что прикольно, наверное, когда тебе пишет кто-то, кто тебе нравится. Когда ты сам пишешь этому человеку, когда вы общаетесь. Всем весело, радостно. Антон бы, наверное, хотел так. Может, если бы ему нравился не Арсений, а какая-нибудь девочка, было бы легче. Арсению так легко не напишешь. Никуда его не позовешь. Мотнув головой, Антон на секунду морщится. Не надо думать об Арсении сейчас. Потом… все потом. — Ну короче. Я Машу когда гулять звал, мы поперлись на стадион. И мне так тупо было. Я ваще не знал, че ей сказать. — Но говорил же что-то? Макар фыркает. Улыбается как всегда весело: — Я не затыкался, Антох. Такой ужас. — Да почему? — Антон прислоняется виском к холодному стеклу и болтает свисающей с подоконника ногой. — Вам же было, ну, хорошо. Двоим. — Не хочу с Ангелиной облошариться. Помолчав пару секунд, Антон выдает: — Ты не облошаришься. Он отчего-то в этом уверен. То ли Макар не создает впечатление человека, который может сказануть какую-нибудь хуйню, как Антон, то ли он просто… хороший. Он точно понравится Ангелине. Макар дергает плечом, мол, хуй знает, и Антон чувствует желание… произнести что-то еще, но не знает что: какие-то слова вертятся в голове, соскальзывают на язык, но рот он так и не открывает. Выглянувшее на пару минут солнце снова скрывается за бледно-серыми облаками, сливающимися с мрачным небом. Антон смотрит на него через немного мутные стекла и ощущает накатывающую тоску — он чувствует ярую нехватку света. Нормального света, естественного. Чтобы солнце светило, чтобы не хотелось постоянно спать, чтобы холода перестали трахать всех вокруг морозами и дождями, меняющимися как по расписанию, которое составлял, наверное, их завуч — такое же ебнутое временами. — Я хочу позвать ее в кино. Антон прикрывает глаза, шмыгает. Говорит, едва шевеля губами: — Думаешь? — Но меня останавливает, что… ну типа… не зовут на первые свидания в кино. — Кто сказал? — Я вычитал где-то. Рядом шуршит пачка с чипсами. На улице начинает лаять Радик. — Ну и пошли они нахуй. Если хочешь в кино — иди. — Ты бы куда позвал? Антон замирает и открывает глаза. Трогает левую бровь, медленно проводя по ней кончиком пальца, и аккуратно говорит: — На набережную. — Кста-ати! Бля! Ты гений. Я же могу ее туда позвать. Там же еще щас лавочки поставили. — Это ты уже заранее думаешь о том, как у тебя заболят ноги? — Э. У меня ниче не заболит. — Ну-ну. Макар ржет, пихает его в плечо и хватает бутылку с колой. Откручивая крышку, говорит: — Это мы там романтишно на закат смотреть будем. — Ангелина только этого и ждет, — медленно произносит Антон, растягивая губы в широкой улыбке. — Ты представь: солнце медленно садится на горизонт… мимо вас проходит алкашня… м-м, ты тянешься целовать ее… но у тебя хрустит колено… — Ты заебал! — улыбается Макар. У него высоко подняты брови и сильно изогнуты губы. — Не так все будет! — Ладно. Без алкашей. Они вдвоем смеются, Макар протягивает Антону открытую бутылку — он делает пару глотков, почему-то вспоминая, как пил с Макаром во время новогодней дискотеки виски в кабинете физики. Потом пришел Журавль, и они поперлись вниз в актовый зал. Тогда снег шел весь день. Обратно Антон шел по глубоким сугробам, думая про то, что случилось в коридоре: про синий свет гирлянд на силуэте Арсения, его застрявшую шапку — или шарф?.. — и про руку Арсения в его руке. Антон бы хотел взять его ладонь еще раз. Потрогать пальцы, тыльную сторону, провести по запястью. Пощупать кожу, погладить. Мысли об Арсении, может, с того момента стали фоном любых других мыслей? Когда это, блять, произошло? Антон хочет вернуться в тот момент и… что-то сделать. — Мы с Машей… непонятно, встречались или нет, — негромко начинает Макар. Антон поворачивает голову, садится ровнее, упираясь спиной в окно, и тянется за чипсами. Слышит: — Странно было типа. И закончилось все странно. Мы просто перестали… э-э, говорить. — Звучит грустно. «Грустить грустно». Антон ведет плечом. — С Ангелиной хочу нормально. Я ей вроде тоже нравлюсь. — Хочешь отношений? — Да. Думаю… да, — улыбается уголком губ Макар. Между ними тянется пауза, прервавшаяся макаровским вопросом: — А ты? — Хочу ли я отношений? — Ага. Антон понимает, что Макар спросил именно об этом, но… ему становится не по себе, ему надо… подумать. Он только вскользь допускал мысль о будущем, о любви, о том, как в будущем, может, у него будет девушка, но никогда его никто не спрашивал об этом так прямо, и он сам никогда особо не копался в себе по этому поводу. В висках почти печет. Антон не знает. Как быть в отношениях? Что там надо делать? Что надо чувствовать, чтобы в них быть? Достаточно ли только симпатии?.. Как это вообще работает. — Не знаю. Макар не зависает, не лезет, а только кивает несколько раз, ковыряется в пачке чипсов и вытаскивает одну большую, протягивая ее Антону. Тот, усмехнувшись, берет ее, разглядывает. Даже жалко такую есть. Время уже, может, переваливает за четыре часа. Скоро придет мама. Антон думает, что надо бы написать ей, что, если у нее сумки, он выйдет и встретит ее, но отвлекается — Макар тыкает его в колено. — Антоха-а-а. — М. — Погнали на Радика посмотрим. Улыбнувшись, Антон кивает, слезает с подоконника и хватает с каретки кровати куртку. Макар высыпает оставшиеся крошки чипсов себе в рот прямо из пачки, комкает ее и сует себе в рюкзак. — Да я бы выбросил. — Забей. — Так и признайся, что собираешь чачки от пипсов у себя дома. — Да. Они улыбаются, посмеиваются и выходят на улицу. Мансарда находится над гаражом, поэтому обзор на Радика и его будку открывается прекрасный: видно, как тот снова лежит у ворот и смотрит в щель между забором и землей. — Замерз? — кричит Антон псу, упираясь локтями в перила. Макар, накинув куртку на плечи, достает телефон и, кажется, начинает снимать видео. Радик подскакивает, бежит к ним, звеня цепью, и поднимает морду, глядя наверх. — Какая хорошая собачка. — Еще бы ямы не копал. — Он копает ямы? — ржет Макар, приближая камеру и фоткая Радика. Тот не понимает, что от него надо, отворачивается и снова идет к забору. Маму ждет, наверное. Или деда — тот снова непонятно куда уехал. — Постоянно. Вон, — Антон показывает пальцем на неглубокую ямку около фундамента дома, — это на выходных. — Антох… он че-то замышляет. — Определенно. Они переглядываются. Снова смеются. Антон, чуть повернув голову, поднимает взгляд, смотрит на парапет соседской крыши, на хмурое небо. В один момент все почему-то становится простым: Макар, стоящий рядом, его вопрос про отношения, скорые экзамены, Арсений, будущее — все словно замедляется, и, может, даже хочется верить в лучшее. Оно ведь когда-то все же наступит. Многие люди в мире его ждут. Антон обычно не поддается меланхолии, это… он не знает, как грустить. Обычно это чувство смешивается у него со злостью, с раздражением и усталостью. Но сейчас, когда рядом Макар, Макар, который в шутку норовит слезть и пойти полежать рядом с Радиком, потому что тот, кажется, познал дзен, когда завтра уже четверг, когда Арсений где-то далеко, не рядом, когда скоро выходные, а следующей недели словно не существует, Антону становится просто. Оно не остается надолго, улетучивается за пару минут, возвращаются тоска и усталость, но побывать в этом… прикольно. И Антон даже рад разделить это с Макаром. Без него, наверное, все же было бы не то.