Дать задний ход

Антон шуршит одеялом, пиная его и придерживая. Ублюдок-пододеяльник опять развыебывался: нихуя не получается его нормально заправить. Наконец с этим закончив, Антон опускает конечности, чувствуя, как руки за это время уже затекли и отдают неприятной жгучей болью от локтей до плеч. — Фух… Тяжело… Прикрыв глаза, Антон хлопает по постели, пытаясь нащупать телефон, но не находит его. Он точно помнит, как ложился с ним на кровать: эта совершенно очевидная мысль заставляет Антона нахмуриться и начать перерывать белье. — Негодяй, — обращается он к телефону, заглядывая под подушку, — вылезай, негодяй. Его слегка трахнутый жизнью телефон торчит из щели между спинкой кровати и матрасом. Возможно, Антон его даже понимает. Он тоже трахнут этой жизнью. Но, в отличие от телефона, у него не было гарантийного срока, иначе мама бы точно сдала его назад в магазин, потребовав аналогичную модель. Ну и живет он не три года, а хотелось бы. — Поганка, ты зачем туда залез? — интересуется Антон, вытаскивая мобильный и устраиваясь под одеялом: то шуршит так, словно он укрылся пакетом или фольгой. Как кусок пирога, думает, усмехаясь, Антон. С мясом… В комнате свежо: Антон открыл окно на проветривание, пока был в душе, и закрыл только пару минут назад. Наверное, сейчас даже не свежо, а немного холодно, потому что у Антона подмерзает нос. На стены падает неяркий лунный свет, но этого достаточно, чтобы различать предметы. Безоблачно, видимо. На пару секунд в голову залезает мысль о том, что под лунным светом спать нельзя. Антон точно не помнит почему, но на всякий случай оглядывается: не попадает ли на него напрямую свет. Убедившись, что нет, он удовлетворенно ложится назад, и, видимо, его совсем не волнует, что планета вращается, да. В дверь пару раз стучат, правда она тут же распахивается, но попытка была. После того, как Антон прибил к двери щеколду, мама… немного поняла? Хотя бы перестала регулярно к нему врываться. Сейчас она делает это через раз. Но Антон правда рад, что она старается что-то поменять. Мама, зашедшая в комнату, включает свет, быстро смотрит на Антона, а затем молча открывает шкаф, начиная копаться на полках. — Вы кто? — снимая блокировку, спрашивает Антон, выглянув на маму из-за телефона. — Галлюцинация, — после недолгой паузы выдает она. Антон приподнимает брови, выпятив губу. Ого. — Уходите. — Не могу, я уже пришла. Ответить на это Антону нечего. Он улыбается, глядя на то, как мама перестает копаться в шкафу и поворачивается в его сторону. — Рубашку я тебе погладила, она в зале висит. — О-о-о, спасибо большое. — Вы как туда пойдете? С классом? Уродский пробник по уродской математике. — Да мы с Димой встретимся, до школы дойдем. Сделаем вид, что умные. — Ты и так у меня без вида умный, — кивнув, произносит мама и шагает к двери с какой-то вещью в руках. — Ну вот да. Выключи свет. Спасибо. Спокойной ночи. — Спокойной. Когда Антон вновь остается в комнате один, он оглядывается, замечая не до конца закрытую дверцу шкафа. На нее можно было бы забить хрен, но его настолько сильно это выбешивает, что при любой попытке отвлечься и отвести взор и мысли в другую сторону, он вновь и вновь цепляется за эту идиотскую дверь. Зеркало, висящее на ней, отражает лунный свет, который из-за этого падает на Антона. Его очко поджимается: хуй знает, вдруг черти какие придут по его грешную душу. Встать и закрыть шкаф все же приходится: Антона банально раздражает образовавшаяся щель. В приоткрытом ящике на Антона как-то слишком выразительно смотрят его идиотские старые трусы, которые он и разглядел с трудом только из-за того, что глаза привыкли к темноте. В груди холодом отдается воспоминание о том, как Арсений его эти тупые трусы видел, когда пару, кажется, лет назад случайно пролил на него чай. Чуть наклонив голову, Антон проводит кончиками пальцев по слегка выпирающим шрамам. Подушечки холодят кожу, и Антон сжимает ладони в кулаки в попытке согреть ладони. Мама в какой-то из первых разов, когда обрабатывала ему ожоги, сказала, что у Антона чувствительная кожа: в детстве из-за любой мелочи шло раздражение и даже небольшие ранки заживали на нем дольше. Шрамы с того раза небольшие, едва заметные даже при хорошем освещении, но… Антон знает, что они там есть. Наверное, даже Димка уже забыл про тот случай, а если и помнит, то вряд ли так же точно и детально, как Антон. Только Арсений из них троих, кажется, все помнит: Антон периодически замечал, как тот поглядывал на его ноги, а затем тут же себя одергивал. Антон надеется, что тот не винит себя за тот случай. Но ему самому почему-то очень стыдно. Чувствуя, как по щекам растекается неприятное тепло из-за мыслей об Арсении, который видел его в нижнем белье, Антон не может сдержать неловко-унизительную улыбку, хватает из ящика трусы и со всей злостью швыряет их в мусорное ведро у письменного стола. Видеть кого-то в школе в трусах. Боже, что может быть хуже? Быть самому в школе в трусах. Пиздец. Еще хуже было бы если… Если бы… — Бля-а-а-ать… — шепотом тянет Антона, присаживаясь на корточки и закрывая лицо руками. Еще хуже может быть, только если ты трогаешь кого-то за член в школе. Ну какой позор, Антон… Тот случай в восьмом классе периодически всплывает в памяти. И, хотя какая-то небольшая здоровая часть его разума напоминает, что Антон никого не лапал, а лишь случайно задел пах Арсения, той самой больной, нахуй в говно отбитой части мозга кажется, что Антон чуть ли не с головой в арсеньевские штаны залез. — Так, — растирая щеки, тараторит Антон и подскакивает на ноги. — Позитивчик, никаких этих вот. Кивнув как и всегда необычайно остроумной мысли, Антон отходит от шкафа, шлепаясь на кровать. Вообще, было бы неплохо завтра утром повторить какие-нибудь формулы. У Антона последние пару дней ощущение, что, если он плохо напишет завтрашний пробник, Лена на пару с мамой отъебет его в жопу. Не то чтобы они сильно давят, но чувство какого-то уродского долга слюняво облизывает его с каждым днем все чаще. Главное, чтобы ему не попались окружности в части с геометрией. Макару, кажется, не нравился ромб? Антон уже не очень помнит.

Кто не любит ромб?

Антон проверяет, кто из пацанов сейчас вообще в сети, когда приходят сообщения. Журавль, Макар и Димка почти в одно время пишут: «Я». Антону в такой ситуации не остается ничего, кроме:

Головка от хуя

Сообщение читается мгновенно, а еще через небольшое количество времени от Макара приходит голосовое. — Блять, знаете, че, короче, э-э-э… Меня пустят на пробник с лапой? Антон вопросительно приподнимает бровь, включая следующее голосовое. — Сука, п-ха-ха-ха, блять. Мне отец сегодня такой: вот тебе, Илья, лапа. Я еще думаю: «Ты че, долбоеб, какая лапа, нахуй», а потом смотрю, че он мне на стол положил, а там, сука, реально лапа. Журавль пишет: А нахуя? — Ну типа вы поняли, да? С волосами такая, ой, шерстью… В смысле нахуя? Кроличья лапка. На удачу. Антон улыбается, быстро печатая:

Мягенькая?

Он перекладывает подушку повыше, расправляет плечи и, дождавшись ответа, включает очередное голосовое. — Да ваще, ебать, я ее уже по всей роже прокатил. Меня как будто Дженнифер Лоуренс ласкает.

Готовитесь?

Макар тут же отвечает, хрустя, кажется, яблоком: — Да, читаю. Димка пишет следом: Ага У меня уже голова болит Надо было раньше учиться А потом пересылает сообщение Макара, спрашивая, какие правила он читает.

Не переживай, нас просто Ирина Николаевна дизморалила Блять, ну вас хотя бы Лена не трахнет, если хуево напишете

Макар снова записывает голосовое: — Так ну… ты, это, мать-то не отменяй. Блять, Диман, какие правила, мне че, делать нехуй математику учить, совсем за идиота меня держишь? Антон негромко произносит: — Так и меня мать… После недолгой паузы Дима снова пишет: Хахах, а что читаешь тогда7 Антон включает следующее сообщение: — Так этого, э-э-э, — на фоне слышится шуршание бумаги, — «Мы», Замятина. Решив, что ему тоже хочется поболтать словами, Антон записывает голосовое: — Я правильно понял, что современной молодежи эта математика нахуй не упала? — Ага, — подключается к их разговорам ртом Димка. — Знаете, че вспомнил? Как мы, когда еще пиздюками были, ходили к какой-то бабке в дверь звонить. Блять, Дима. Антон вот тоже вспомнил. Теперь. Когда они учились классе в пятом, Дима с Антоном от нехуй делать по пути домой звонили в двери всем подряд. Чаще всего они просто сразу уходили, да и ждать было бы максимально тупо, но вот в одном доме жила женщина, которая каждый раз выскакивала, обещая дать им с Димкой пизды. Тогда это было просто пиздец как весело. — Блять, какой ужас, — говорит Антон, записывая короткое голосовое. — А, да-да, я слышал что-то такое. А сколько вам лет тогда было? — спрашивает Макар. — Лет двенадцать? — почти сразу присылает в сообщении Дима. — Все было бы не так плохо, блять, если бы она в школу не поперлась, — бурчит Антон, отправляя следом голосовое. А до того, как та женщина пришла в школу и рассказала всем душераздирающую историю о том, какие они с Димкой засранцы, у них произошел еще более увлекательный экспириенс. В последний раз, когда они звонили в чужую дверь, вместо женщины выбежал, блять, мужик с ружьем. Он не стрелял и на них его даже не наводил, но обосрались они тогда знатно. Так что помимо того, что их напугал дядька, отругала Анастасия Павловна при всем классе, их дома еще и мамы отъебали. Макар в те времена с ними не тусил. Антону вообще казалось, что он не «для них». Когда их свели вместе в один гуманитарный класс после началки, Макара еще все звали Ильей, и в целом из-за того, что это Макар и еще пара ребят перешли в их класс из своих после распределения в конце четвертого, Антон с ним особо не контактировал. Тогда Илья казался Антону слишком «нормальным». Он всегда хорошо рассказывал стихи наизусть и писал сочинения на пятерки. Антон, который зачастую учил стихи прямо перед уроком, а сочинения писал за пятнадцать минут до конца урока уродливым почерком, восхищался им и одновременно завидовал ему. А еще, пока их с Димкой, двух раздолбаев, отчитывали перед всеми, Макар — один из немногих в классе, кто не боялся улыбаться, и единственный, у кого во взгляде читалось, как показалось тогда Антону, одобрение к такому баловству. Хотя это, конечно, не факт. Но почему-то приятно думать, что все было именно так, ведь сейчас Антон не боится творить глупости: его точно не осудят хотя бы друзья. Улыбаясь, он набирает сообщение, тут же его отправляя:

А где Журавль? Писал же

Макар отвечает: да он вышел бляха короче я спать Антон поднимает глаза на время: десять минут одиннадцатого. Если он сейчас тоже не уложится спать, то у него по-любому начнется гиперактивная эмо-фаза и он не успокоится, пока не набеснуется.

Да, я тоже Спокойно ночи всем

Поставив телефон на зарядку, Антон заворачивается в одеяло, положив руки под голову. С того момента, как он начал к Арсению что-то испытывать, количество неловких, ужасно постыдных ситуаций словно возросло в разы. За то, что их стало больше, почему-то стыдно отдельно. Ничего, успокаивает себя Антон, главное, чтобы Арсений его не ненавидел, остальное, пожалуй, можно пережить.

***

— Жесть, — тянет Антон, — смотрите, как могу. Он поднимает руки, растопыривая пальцы, и проводит ими по потолку подземного перехода. Макар, улыбнувшись, повторяет за ним. — Пипец, Антоха, мы великаны. — Ты придурок? — спрашивает Журавль, хмурясь. Антон отряхивает руки и тихо посмеивается, глядя на злого Журавля. — Заткнись, хоббит, — отвечает Макар, толкая Журавлева от себя. — Бля-а-ать, — оборачиваясь на шуточную драку, произносит Димка. Антон угукает, утыкаясь носом в воротник куртки. Он поднимается по ступенькам, щурясь от яркого солнечного света: погода сегодня отличная. Даже утром, когда он только выполз из дома, было теплее, чем обычно. В школу Антон с Димкой даже не зашли: их сразу выловили одноклассники, а потом они всей толпой потащились на остановку. Самое, бля, отвратительное — это то, что пришлось ехать на маршрутке. Антон, погонявший пару раз на автобусе, пока добирался до Лены из всякой пиздовой местности (например, школьной), оценил всю его прелесть, а потому теперь тесная поганая маршрутка кажется испытанием похуже попытки заставить Мишу поесть суп, а не корм за сто тысяч миллионов рублей, который он ест обычно. Но выбирать не приходилось: Анастасия Павловна и так была на взводе из-за Андрея, который проспал и, по всей видимости, заигнорил ее по полной программе. Правда, на пробник он приехал. За десять минут до начала, но зато на такси. Антон ему даже немного позавидовал. Проводя поганый — почти полный — час в ожидании начала пробника и прибытия Андрея, конечно, Антон развлекал себя как мог: думал о пылевых клещах, мечтал о плавленном сыре и грезил о разврате, ждущем его через неопределенное количество лет. А еще успел оценить, как его одноклассники приоделись на этот невероятный показ мод. Фэшн-вик для тех, кто не может позволить себе сгонять в Милан. Хотя некоторые его одноклассники точно могут. По выводам Антона он самый красивый, ясное дело, но не оценить брюки Макара он не мог. Макар вообще, кажется, в брюках не ходит. Антон по непонятным для самого себя причинам очень внимателен к таким деталям. К любым деталям такого типа: на Ирины блестки на веках он тоже сегодня залипал. Она сидела рядом на лавке, сложив на ногах рюкзак, и быстро водила пальцами по экрану телефона. Наверное, создавала имитацию какой-то суперактивной деятельности, но Антон только и видел, как она заходила то в одно приложение, то в другое, тут же закрывая его и переключаясь на новое. Нервничала, может. Антону не особо интересно было: у нее заебись сияли блестки, и он настолько увлекся, глядя на них, что в один момент даже захотел ткнуть ей пальцем в глаз. Она такого прикола не оценила бы, Антон и сам это понимает, но вдруг блестяшки остались бы на подушечке пальца? Арсений сегодня тоже успел помелькать: выложил впервые с того момента в туалете историю в Инстаграм. Море или океан, тихий и спокойный шум волн — чья-то публикация. Антону показалось, что Арсений сделал это специально, что он выложил это видео, чтобы успокоить всех на него подписанных девятиклассников. Антон вот тоже как-то недавно постил воду. Правда, это была их местная речка-говнотечка с еще лежащим сверху слоем льда, зато свое, отечественное. Авторское, так сказать. Но историю Арсения он в любом случае оценил: еще несколько раз пересматривал вплоть до места встречи с Димкой. Дома еще раз глянет. — Смотрите, какая жопа, — громко говорит Макар, отвлекая Антона от мыслей. Он показывает на кошку, сидящую на пне недалеко от перехода, из которого они только вышли. — Хайпожорка, — кивает Антон. — Согласен, — добавляет Журавль. — Пожамкаем? — Ага, — решает Димка. Поочередно тиская кота или кошку за щеки, уши, спину и бока, некая нервозность, оставшаяся после пробника, словно отступает чуть быстрее. Выйдя из кабинета, Антону было так погано и грустно, казалось, что он вообще ничего нормально не написал, хотя на большинство задач он реагировал спокойно, решая и аккуратно записывая ответы в бланк. Хотелось повиснуть на ком-то, поныть от души и съесть глазированный сырок «Ах, Полинка» с кокосом. Антон рад, что Макар, уловив связь с космосом, сам первым повис на Антоне, обнимая и чуть не валя на пол. Его тактильность часто играет на руку: Антону слишком сложно сказать, что ему что-то нужно, а без слов начать первым обнимать уже такого близкого Макара все еще не получается. После пробника Димка предложил пойти домой пешком — все согласились, но сейчас, будучи почему-то резко уставшим, Антон немного жалеет, что они тащатся вот уже минут двадцать. Еще и камешек в ботинок залез. — Ща я маме позвоню, — говорит Антон, тыкая по телефону. Наверное, он все же трахнут сегодняшним днем. Пока он говорит с мамой, ему начинает казаться, что он трахнут еще и ей. А когда заходит в дом, то трахнут он оказывается еще и улицей, потому что ноги побаливают, а камень в ботинке продолжает неистово обращать на себя внимание. Дома никого — только Мишка, спящий на лестнице, и заскочивший в коридор вместе с Антоном Радик. Неспешно перемещаясь по кухне, Антон моет руки, вытирает их и, обойдя Мишу, поднимается в комнату. Задумавшись о чем-то явно великом, Антон спотыкается о лежащий у входа провод удлинителя и, чуть не поцеловавшись с линолеумом, испуганно оглядывается, прижимая ладонь к груди. — Блять, — шепчет Антон, — уебок, напугал. Он кидает рюкзак на стул, подходит к шкафу, медленно расстегивая рубашку. Антон прикрывает глаза и поднимает голову: как же он устал за сегодня. Еще даже не вечер, но если он сейчас ляжет на кровать, забравшись под одеяло, то наверняка уснет. Телефон в кармане вибрирует несколько раз: Антон промаргивается, вытаскивая его, и смотрит на уведомление из Контакта от Лены. Антону, сука, уже с мамой хватило поговорить, он устал весь день с кем-то коммуницировать. Что непонятного в том, что он не умеет разговаривать? И хотя они с Леной договорились, что сразу после пробника они спишутся и Антон расскажет ей, как успехи, у него все равно есть дикое желание забить на все хуй. Привет Как прошло? Антон смотрит на стикер с улыбающейся собакой и выпячивает нижнюю губу. Охуенно дела, кстати. Постукивая пальцами по животу, он быстро печатает:

В геометрии попался ромб…

Сука, он его накаркал. Лена почти сразу присылает ответ, и ее совершенно не волнует, что Антон, который часто отвлекается от дел слишком быстро, стоит полуголый посреди комнаты, потому что если он сейчас начнет переодеваться и отложит телефон, то точно забудет, что Лена вообще существует. Справился?

Конечно

Запиши все задания, по которым у тебя вопросы были Чтобы не забыть до выходных

Хорошо Блин, еще дезе делать : (

Да) Ничего, может дам отдохнуть тебе попозже

О, а это тема

Антон улыбается, наконец откладывая телефон, и переодевается, мечтая о днях без математики… Нацепив футболку, Антон убирает рюкзак со стула, садясь, и смотрит в окно. Теплая еще час назад погода ушла: на смену ей на небо, с каждым днем словно становящееся все голубее, наползли тонкие облака, прикрывая солнечный свет. Антон подпирает щеку: да, заебись небо. Красивое. Антон все чаще старается обращать внимание на привычные вещи, находя в них что-то хорошее. В Арсении Антон, конечно, каждый раз находит что-то замечательное. А даже если не находит — радуется тому, что уже успел найти, и пытается во всю все разглядеть. Немного жаль, что с Арсением сегодня увидеться не удалось, но ничего: у Антона еще обязательно будет время насмотреться на него. Он на это надеется.

***

Лева: 1 текстовое сообщение Арсений промаргивается, смотрит на цифры часов — 6:32 — и удивленно, будто Лева его видит, распахивает глаза. Обычно (в какой-то момент, боже, обычным стало то, что они не живут вместе и поздравляют друг друга… не вживую) Лева поздравлял его под вечер: так же присылал обычное сообщение, и если делал это в социальной сети, то обязательно следом отправлял стикер. Сейчас… сейчас даже нет семи утра, Арсений еще не успел, блин, встать с кровати, чтобы что-то себе приготовить, не прибрался, как планировал, в комнате и пока не принял ни один телефонный звонок. Арсений даже… не успел толком проснуться, а Лева уже… Поздравляю тебя с днем рождения, Арс! Проведи сегодня и другие дни хорошо Арсений приподнимается, выныривая из-под одеяла и ежась от прохлады, скользнувшей прозрачной струей из коридора, и крепко сжимает телефон с ярко включенным экраном. Несмотря на то, что Арсений знал — на девяносто один процент был уверен! — что Лева напишет ему, сердце бьет тревожным стуком, а в горле застывает что-то, что напоминает то самое чувство, спрятавшееся в нем в новогоднюю ночь: волнение, в палитре смешанное с теплом, которого так много-много и от которого быстрее стучит сердце. Потому что Лева несмотря ни на что относится к нему так же с нежностью и… заботой?.. Возможно, наверное. После того, как Сережа сказал, что Лева всегда про него, Арсения, спрашивает, ощущение, выражаемое словами «меня не забывают», так никуда и не девается — липнет чем-то горячим к ребрам, не дает… возможности окончательно потеряться в этом, чем-то тоскливо-зовущем. Арсений прикусывает нижнюю губу и пишет, перед отправкой стерев два восклицательных знака:

Спасибо тебе!

И сразу же, не сдерживаясь:

Как твои дела?

Лева — первый человек, который Арсения, такого… странного, дурачливого, принял так, как принимают в жизни кого-то, кто привлекает, не глядя на все эти странности и дурашливости. Лева — как бы их отношения не закончились — даже спустя столько лет находится где-то под боком, с условным «если тебе будет нужно», от которого на плечи опускается спокойствие и осознание, что, даже если Арсению будет нужно и даже если он так и не позвонит, Лева где-то есть. Он забрал практически все вещи, оставив только какие-то бумажки, которые Арсений боится выбрасывать, не имея понятия, что там такое, да ту коробку с его вещами. Лева давно стерся из этой квартиры — все напоминания о нем постепенно стерлись тоже. Ни его, кажется, древесно-пряного запаха, ни его одежды, ни даже черной ручки, которая валялась на столе и которой он пользовался, когда делал какие-то записи у себя в блокноте, — все это ушло, точно, блин… юность. Арсений себя не ощущает взрослым, он застрял где-то посередине, но Левы в этой середине уже точно нет. Находясь здесь, в этой квартире, где когда-то тот Лева был, уже так тяжело представить, чем он сейчас занимается, с кем проводит время, во сколько ложится спать и чем питается. Когда-то правда получалось, хотя бы… подключая фантазию. А теперь… боже, все, что есть — это мелкие, оторванные от реальности детали, типа гитары, фотографии мамы в бумажнике и все еще большой любви к музыке. Потерев щеки, Арсений слезает с кровати, думая о том, что его, наверное, никогда не отпустит окончательно — где бы Лева ни был, он всегда здесь. И это все рассекается пополам Антоном. Антоном из девятого, который Арсению интересен, который словно платонически притягивает, он, будучи сгустком волнения, страха и иррационального любопытства, в арсеньевской голове трогает каждую его мысль. Иногда… получается забыться. Правда, получается. Когда Арсений с Мариной, когда они сидят вместе в зале или стоят в очереди в продуктовом магазине, когда Арсений с Сережей, когда он с кем-то переписывается — получается забыть о том, что, блин, произошло, что может произойти и что… происходит сейчас. Сейчас — в этой спальне, где нет и не будет никогда Антона, у Арсения теряется понимание, похожее на мотылька, рвущегося к свету, но так его и не ловящего, что вообще… происходит. Когда это началось?.. Оно всегда было в нем? Или появилось тогда, когда Арсений… оказался не в том месте и не в то время? И… боже. Что лучше: мысли о бывшем парне, с которым они уже столько лет не вместе, или Антоне, — Арсений, честное, блин, слово, не знает. От обеих этих вещей тянет скользким, колющим страхом, что это никогда не пройдет и не закончится. О Леве он никогда не сможет перестать думать, потому что привязан к нему, а Антон… об Антоне… Арсений дергает покрывало. С края кровати падают домашние шорты, лежавшие там со вчерашнего вечера. Потерев лоб, Арсений прикусывает губу, позволяя себе закончить мысль: об Антоне не получается не думать. Его становится так много в жизни Арсения, что… так удивляет?.. Они не общаются близко, они не друзья, они даже не могут, господи, боже, ими стать! Они разного возраста, разной… социальной роли, им нельзя даже стать друзьями! Разве такое возможно? Тот поцелуй, он… это же ничего не значит. Антон просто… просто… Он хороший, конечно… Антон хороший. Просто зачем-то поцеловал?.. Вряд ли он издевался или шутил, он же извинился… Арсений помнит, как звучал его голос — тихо и неуверенно? Неужели он мог подумать, что Арсений будет его ругать за это? А он мог поругать? Нет, конечно, нет. Дыхание учащается, и сразу хочется потоптать пол — вдавить ступни в линолеум, четко ощутить твердую поверхность, чтобы эта паническая змейка в его голове замолчала, перестала скользить вдоль любой мысли, заставляя ее расширяться страхом, чтобы она замкнулась. Уже прошло две недели — Арсений все так же ходит на работу, боится столкнуться с Антоном в пустом коридоре, в столовой или во дворе, все так же думает об этом странном и совершенно неожиданном действии со стороны Антона, боясь коснуться того предположения, которое он от себя всеми силами, чувствами и молениями отталкивал, точно бумажный кораблик, бьющийся боковой стороной об берег. Хочется… хочется забыть обо всем. Но Арсений хватает с пола шорты, и одна мысль все же проскальзывает: ты, наверное, Антону очень нравишься. Не сдержавшись, Арсений стукает себя по сердцу. «Не просто нравишься… а очень нравишься, — продолжает мысль, как бы Арсений ее не пытался спрятать за другие, — потому что… от легкой симпатии на такое не решишься» Этот внутренний голос не принадлежит ему самому: он будто… более глубокий, более размеренный, спокойный. Арсений так не говорит, он… он даже боится разжать сейчас кулак, схвативший край ткани от шортов. Надо… нужно успокоиться. Умыться, попить воды. Из окон льется тускло-серый свет, когда Арсений все-таки распахивает занавески. Он прищуривается, разглядывая тонкие сухие веточки рябины, и сжимает кулаки. Прислушивается: в коридоре и на кухне тишина. Марина наверняка еще спит — вчера она поздно вернулась. Она предложила отметить день рождения Арсения вне дома, но он отказался, так как до сих пор не знает, будет ли вообще устраивать… какое-то празднование, хотя и Сережа, и Марина мягко настаивают, наверное, считая, что Арсению нужно больше веселиться сейчас, когда он снова в каком-то… анабиозе. Для них, конечно, — сам-то Арсений, боже, прекрасно знает, что нифига это не его «любимый» анабиоз. Сережа сказал, что надо развеяться, Марина — позже — подхватила. А Арсений… Ему хотелось опустить взгляд. Махнуть рукой. Улыбнуться, увести от себя внимание. Он так и сделал: Сережа услышал «я не очень хочу», а Марина — «у меня пока нет на это денег». И это… боже, так грустно: осознавать, что он снова обманывает, что он хочет, что есть деньги, но что-то внутри, сжавшееся тревогой и странным ощущением, что ему нельзя отрывать себя от дел, рутины и того, что произошло почти две недели назад, потому что если он сделает это — то случится что-то страшное, что-то, что выйдет из-под его контроля. …он правда может нравиться Антону? Боже, без шуток?.. Как теперь с этой мыслью, такой большой, захватывающей одним широким движением все остальные, жить? Телефон жужжит, когда Арсений, часто моргая и то и дело дергая край футболки, щелкает выключатель на кухне, уже надев в спальне линзы. Это мог бы быть Сережа, папа, могла бы быть мама, но это правда Лева: его имя врезается острием в глаза. Да пойдет) пытаюсь сейчас решить вопрос по поводу того, чтобы со студией сотрудничать одной не факт, что получится Но было бы круто Остановившись в проеме, Арсений, приоткрыв рот, печатает:

У тебя все получится!

Арсений правда в Леву верит, потому что это аксиома: если Лева чего-то хочет — он добивается. Наверное… в нем это всегда Арсения восхищало. Сам он в себе сомневается и думает, что все, что у него есть — это везение: от красного аттестата в школе до красного диплома в университете. В сообщениях не видно, прочитал ли собеседник сообщение, поэтому Арсений, еще пару секунд глядя в экран, убирает телефон на подоконник. По ногам проходится легкий сквозняк: все-таки можно было бы надеть и штаны, но они так, если честно, блин, достали. Он бы ходил голым, если бы не Марина… Его правда останавливает только ее присутствие. Арсений никогда не жил один долго, и все же свободы… ему иногда немножко не хватает. Сосед в общежитии, Лева и Марина — в этой квартире, родители — там, дома, где… у Арсения, конечно же, и была отдельная комната, но отдельной, обособившейся от них жизни не было и быть просто, блин, не могло. Все могло бы происходить иначе, если бы когда-то Арсений не начал видеть в маме и папе тех, кто хочет его заботой и переживаниями задавить, но… теперь он здесь: в квартире, которую он снимает уже больше пяти лет, на кухне, где меняются разве что лампочки в люстре и продукты в холодильнике и на полках. Когда Арсений, уже изрядно успокоившись и думая только о том, собирается ли он сегодня праздновать, и если да — то надо скоро идти в магазин, готовить, убираться, блин, разогревает себе еду, телефон на подоконнике вновь жужжит. Арсений, отбросив ложку на столешницу, сразу же хватает его, читая сообщение Левы: Спасибо) На клавиатуру, всплывшую на экране, Арсений не смотрит: думает, можно ли на это ответить что-то еще. «Пожалуйста»? «Не за что»? Уместно ли вообще говорить что-то еще?.. Вряд ли Лева готов продолжать с ним диалог… ощущение, что Арсению лучше прямо, блин, сейчас убрать телефон обратно, пойти чистить зубы и вообще… нафиг забыть о том, что Лева стал первым, кто поздравил его сегодня, хотя Арсений специально не ложился спать до часу ночи, по-дурацки, негласно надеясь увидеть сообщение от кого-то. Мама с папой спят, Сережа обычно в это время уже не берет телефон, а другие друзья Арсения — Игорь, Юля, Маргарита — не слишком ему близки, чтобы… от них подобного ждать. Ладно, Арсений не ждал! Он просто немножко этого хотел. Леве он так ничего и не отвечает: кладет телефон на окно, выдыхает и уходит в ванную, почесывая затылок. Несмотря на предвкушение этого дня, внезапно хочется, чтобы поскорее наступила полночь — Арсений бы лежал в кровати, смотрел какое-нибудь видео, смеялся в подушку и наверняка бы всю ее обслюнявил. Он любит… внимание. Но в день рождения оно становится слишком обильным, — больше хочется спрятаться, чем открыться. Оно становится слишком обязывающим: часто пишут те, с кем до этого не получалось пообщаться за последние несколько лет. В школьное время Арсению всегда-всегда устраивали праздники-сюрпризы, которые постепенно превратились в некую обыденность, в университетское он устраивал этот праздник себе сам вместе с друзьями или наедине — только с Левой, — а сейчас… энергии просто охренеть, блин, как много, а как правильно распределить ее, Арсений совсем не знает. В ванной пахнет… влагой: после того, как Арсений вечером принял душ, он забыл вытереть с пола воду, а Марина, видимо, на нее не наткнулась. Прикрыв дверь, Арсений подходит к раковине, хватает зубную пасту, откручивает крышку, и та, пока он одновременно тянется за щеткой, уже немного лохмато-торчащей, падает куда-то. — Елки, — тихо говорит Арсений, крепко держа щетку и открытый недавно купленный тюбик с пастой. Неужели можно вот так потерять крышку?.. Наклонившись и осмотрев место под раковиной, заглянув за пространство между ней и стеной, Арсений хмурится, не понимая, куда она могла деться. В этот же момент в дверь раздается стук. — Ты не моешься? Можно зайду? — А… да! Конечно. Выдавив зубной пасты и положив ее обратно в стеклянный стакан, где обычно стоят их с Мариной щетки, Арсений оборачивается ровно в тот момент, когда Марина распахивает дверь. Первой в ванную заходит груда вещей, которую Марина, зевая, заносит и кладет на закрытую корзину с бельем. — Пиздец, — тихо говорит она, садясь на корточки. Майка, в которую она одета, обтягивает позвонки на ее спине; Арсений поворачивается к зеркалу, в то же мгновение вспоминая, что он потерял крышку от зубной пасты. — Что такое? — Щас. — Марина встает, подходит к Арсению сбоку и вдруг улыбается — да так неожиданно, что Арсений только моргает и не может понять, как быстро поменялись ее эмоции. — С днем рождения, дружок. Арсений, широко улыбнувшись, смотрит Марине в глаза и наклоняет голову, вглядываясь в ее лицо: — Спасибо большое. — Кинув взгляд на щетку, он видит, что паста с нее плюхнулась густой каплей в раковину. — Я тебе подарок попозже подарю, а то как-то не комильфо щас. — Да ты чего… — Замолчи. — Марина фальшиво хмурится, и Арсений снова улыбается, кивая. — Так вот. Ты их слышал, блять? О боже. — Да. Этажом выше живет какая-то… странная, наверное, очень травмирующая друг друга семья. Они постоянно кричат, ругаются и просто… орут посреди ночи, когда, как назло, только-только хочешь лечь спать. Арсений, который и так никогда заснуть, блин, не может, всегда уходит спать в зал, но вчера этого не сделал: заснул в наушниках, потому что слушал интервью про ледники на английском языке, не понимая многого до конца, но хотя бы немного, интересно ведь. — Они меня так заебали, — говорит Марина, хватая щетку и поправляя лезущую ей в глаза челку. Ее голос, полный раздражения, будто рассекает воздух пополам: когда Марина злится, Арсений не сразу успевает эту эмоцию у нее поймать — настолько быстро меняется уровень марининой злости. Так в принципе со многими ее чувствами. — Блять, я уже вторую ночь спать не могу. Надо беруши купить, что ли. Арсений, встав ближе к ванне, проводит пальцем по щеке, собирая попавшую на нее пасту и нащупывая легкую щетину. Надо побриться… или не бриться… Завтра перед работой все равно придется, блин. Или не придется — кто вообще решает все это, а? — Давай я схожу куплю? — Да нет. Я завтра после смены схожу, — Марина берет тюбик и, приподняв брови, смотрит на отсутствие у него крышки. — Где крышка? — Я потерял. Случайно! Арсений неловким движением роняет щетку в раковину и быстро улыбается: не хочется злить Марину еще сильнее. Вздохнув, она спокойно кивает и выдавливает пасту себе на щетку. На ее руке все еще виднеются бледно-красные следы от, кажется, одного долгого положения на кровати. — Поищи лучше. Или от старой пасты возьми. Переглянувшись с Мариной в отражении зеркала, Арсений улыбается еще шире, когда Марина улыбается ему в ответ — она заметно расслабляется, и это не может не радовать. Когда Арсений дочищает зубы, Марина выпроваживает его из ванной и они встречаются уже на кухне: Арсений ест хлопья, отвечая на поздравления в учительской беседе, а Марина, переодевшись и сделав себе аккуратный пучок, садится напротив него и… — Я подумала, что тебе понравится это, — она протягивает Арсению две прямоугольные бумажки, на которых Арсений успевает заметить немного текста и фотографию каких-то людей. — Би-2. У них концерт будет в середине апреля. — Боже, вау! Арсений, отложив телефон, хватает билеты и разглядывает все-все, что там написано: партер, третий ряд, места девятнадцатое и двадцатое… Он невольно пытается ухватить одним взором все сразу: от фотографии участников до описания турне, буквально, блин, не веря, что у него и Марины будет возможность сходить на этот концерт! — Мы же пойдем вместе, да? — Если ты хочешь, — усмехается Марина и тянется пальцами к уху — наверное, поправляет сережку. — Конечно! Ты спрашиваешь! Это самый лучший подарок! Арсений правда так считает: все, что для него делают его друзья, априори становится самым лучшим и замечательным. Марина, улыбнувшись уголком губ, говорит: — Главное, чтобы у меня смены не было, ты знаешь. — Надеюсь, не будет. Арсений кладет билеты на стол и еле сдерживает себя от того, чтобы не подскочить и крепко-крепко не обнять Марину: еще давно сложилось так, что… они особо не тактильны по отношению друг к другу. Арсений часто видел, как друзья чмокают друг друга в щеки, много обнимаются, держатся за руки, но у него самого будто какой-то… блок, не позволяющий ему проявлять к ним любовь физически, и это такие, блин, дурацкие установки в его голове, от которых то ли хочется поскорее избавиться, то ли поскорее смести их, точно веником, в уголок разума и никогда больше не трогать. — Я уйду где-то через час, ты не против? С Ваней договорились увидеться. — Пойдете гулять? — спрашивает Арсений и кидает взгляд на загоревшийся экран телефона: Ксения Олеговна в ответ на его «спасибо» в беседе отправила смайлик. — Да нет, к нему поедем. Дождь же обещали. — Там вроде солнце уже… Небо чистое! — Арс, верь ему больше. Самая непредсказуемая вещь — погода. — Нет, — возражает Арсений с улыбкой, проводя кончиком пальца по уголку одного из билетов. Поверхность гладкая, ровная. — Это любовь. Марина ничего не отвечает, и Арсений, заволновавшись, что сказал что-то не так, поворачивает голову, чтобы увидеть, что Марина, остановившись у плиты и держа в руке пустую кастрюлю, с комичным выражением лица смотрит на него. — Что-о? — Ты такой… я не могу. Она улыбается, и Арсений, не понимая, что такого он сказал, правда ведь, тоже тянет губы в улыбке. В такие моменты он надеется не вспоминать о том, что может его как-то… будоражить, но так никогда не получается: как назло, в мыслях всплывает Антон. Когда он не видит его каждый день, становится немножко легче, тревога не стягивает внутренности, но… это «легче» делает ситуацию более выносимой только чуть-чуть. Чаще — Арсению хочется спрятаться. Забыть, что было две недели назад, не вспоминать, как Антон поцеловал его, потому что… боже, это так страшно. На самом деле очень страшно. И не поговоришь с ним… как он вообще может что-то сказать? Антону тоже неловко, наверное. — У тебя хлопья стали кашей. Арсений вздрагивает. Восклицает, оборачиваясь: — А вдруг я этого и добиваюсь! — О… тогда удачи. Марина высыпает в закипевшую воду макароны, и Арсений готов умолять время застыть именно в этом моменте — на теплой кухне, где он слышит тихий звук трескающегося огня на конфорке и ковыряется маленькой ложкой в тарелке. Когда не надо думать, что на этой неделе ему и многим другим ребятам уже ехать на вокзал, когда нет напряжения внизу живота в ожидании звонка родителей, когда не надо представлять, как Антон, наверное, его за что-то сейчас ненавидит, когда не надо… ненавидеть самого себя за то, что все в какой-то непонятный, совершенно неуловимый момент стало вот таким. Страшным, неизвестным. Словно… медленно убивающим. Мучащим. Его будто раскалывает на части, где одна половина — это страх перед собственной фантазией, тревожащей каждую его мысль, когда он один, а вторая — это реальность, место, где никогда не знаешь, чем обернется следующая минута. Прикрыв глаза, Арсений пытается себя сюда вернуть. И снова: треск огня на плите, спокойный голос Марины, говорящей ему что-то о еде в холодильнике, и… скрип стула, когда Арсений встает из-за стола, натянув на лицо улыбку, и подходит к раковине, чтобы помыть посуду. Надо… держать себя в руках. Сколько бы раз он себе это не говорил, держать не получается — разве что рассыпаться, а потом, щурясь как в темноте, пытаться себя собрать. Когда Марина уже уходит, напомнив, что Арсению нужно вытащить из стиральной машины белье, потому что он постоянно обо всем, как все считают, забывает, он раскладывает на полу в зале коврик и включает себе музыку на каком-то канале. Он очень давно не занимался, поэтому растяжка становится прекрасной возможностью, блин, нафиг от себя отстать. Голова пустая, мысли — медленные и плавные, и словно ничего больше… не беспокоит вообще. Женя пишет Арсению ближе к обеду: в тот момент, когда тот успевает повесить на сушилку вещи и поговорить с тетей. Они разговаривают два раза в год: двадцатого марта и в день ее рождения — где-то в декабре. С днем рождения)) У тебя оно в один день с днем счастья Символично)))

И правда! Спасибо! Я сегодня самый счастливый!

Они иногда переписываются — поэтому Арсений все еще падает в огромное удивление каждый раз, когда видит имя Жени на экране. Несмотря на то, что они ходили один раз гулять, Арсению все еще непривычно: он в принципе ни с кем часто, на регулярной основе не общается в сети, поэтому для него это… немного новый опыт. Сейчас, улыбаясь, Арсений даже не замечает, как все еще стоит посреди зала и пялится не отрываясь в экран как дурачок. Почему-то, думает Арсений, прикусив губу, ставить много восклицательных знаков Жене гораздо легче, чем… Леве. Словно там он себя от чего-то удерживает. Он задумывается об этом не впервые, но становится все так же… не по себе. Как будто холодная вода брызжет в лицо, как будто даже неожиданно, хотя ты видел, как собственная ладонь зачерпывает ее из-под струи. Ты праздновать будешь?

Наверное, нет. Просто уже обед, а я никого заранее не звал, поэтому вот… Но мне весело :)

Весело… да, правда весело. Арсений не знает, что веселого он делает, но не хочется, чтобы кто-то думал, что он грустит. Тем более Женя… с того его прихода он стал более легким в общении и более… вовлеченным, а Арсений такое обожает! Он это сразу чувствует: если тогда, в день рождения Марины, он был более отстраненным, закрытым, будто кем-то другим, то теперь Арсений даже ловит в себе легкую, невесомую к нему симпатию, чего не было давно, и это тоже… удивило. Удивляет. Настолько, что хочется еще. Но… Арсений потирает лоб, кладет телефон на столик перед диваном и наклоняется, чтобы убрать коврик. «Но» живет с его мыслями, не давая ему свободы и продыха, сталкиваясь с чужим именем, с именем человека, который ему никто, который, блин, вообще не должен его волновать, но, черт возьми, волнует — да так, что даже в собственный день рождения волшебства не происходит (как будто оно когда-то, с грустью подмечает внутренний голос, происходило). И Антон, его взгляд, его голос, чувства, такие явные и будто впервые проявившиеся на его лице настолько четко, что этот страх, этот… ужас, схлопнувшийся застывшим на глазах Арсения взором, — все это пришпоривает Арсения на край дивана, и он тянет ладони к лицу, закрывая его. Трет щеки, глаза. Он, блин, задолбался. И хотел бы написать Антону. Спросить, что это было. Понять: он издевался или это… то самое «ты мне очень нравишься»? Что-то другое? Что-то, что нельзя описать? Сказать? Что-то, из-за чего стыдно? Арсений встречал много людей. С одними он встречался, со вторыми — дружил, с третьими чувствовал симпатию, неожиданную и быструю связь, а с кем-то… вот так. Антон не вписался никуда. И это своеобразный арсеньевский «учет», позволяющий ему хотя бы немного контролировать собственную жизнь, ломается. Блин, просто ломается. Но показывать это все так же не хочется. «Меня поцеловал мальчик, который учится в девятом классе», — сказал бы он Сереже или Марине, и что бы это, нафиг, было? Никто из них — никто, в целом, вообще — не знает, что Арсений бисексуал. Он это принял и позволил себе ощущать все, что ощущает, еще давно: наверное, лет с четырнадцати начал это подозревать, а к годам восемнадцати… прочувствовал все окончательно. Хотя бы где-то… он дал себе свободу. Не безнадежный, ага, не настолько еще тюкнулся. Хочешь увидимся? Женя немногословен, а Арсений хотел бы сказать больше: и что ему страшно быть одному, и что в то же время не надо срываться к нему, и что… что он не знает, не понимает ничего. Но, как обычно, пишет:

Давай, во сколько?

Арсений нажимает на стрелочку отправки, и сразу же раздается телефонный звонок — на экране высвечивается «мама», и ком, возникший в горле, скребет ему небо. — Алло. — Арсюша, с днем рождения! — радостно, с улыбкой, которую Арсений, честно-честно, хотел бы увидеть сейчас, говорит мама. — Желаю тебе крепкого здоровья, хороших друзей… большой любви, конечно! Чтобы не болел и чтобы был таким же хорошеньким сыночком! — Спасибо, — произносит негромко Арсений, невольно скривившись на словах «хорошенький сыночек». Он понимает, что мама не вкладывает в это ничего плохого, но от осознания этого легче не становится ни на капельку. — Правда, спасибо. Голос ровный, такой, словно он выдавливает это «спасибо» из себя. И это усиливающее благодарность «правда» сказано только ради… того, чтобы мама не подумала, что ему все равно. Ему не наплевать! Но больше всего на свете хочется, чтобы от него не ждали определенных «хороших», «правильных» поступков и вещей, потому что Арсений сам пока не может сделать ровный шаг назад и не споткнуться на собственном «да, конечно», которое почти всегда опережает его настоящее, спрятанное внутри желание отказаться от чего-то. Или… показать, что ему что-то не нравится. Иногда получается. А иногда — вот так. И дальше он слышит: — Как твои дела? Не болеешь? — Нет, — говорит Арсений и смотрит на телевизор — на экране собрался тонкий слой пыли: надо протереть. — Я… Ты же знаешь, у меня все хорошо. — Ну откуда мне это знать, — тихо, словно аккуратно говорит мама, и Арсений — он вдруг чувствует это особенно остро — начинает злиться: то есть с ним теперь и разговаривать нормально нельзя, надо слова подбирать? А дальше что, блин? Вообще… прописывать примерные реплики, чтобы не дай бог что, да! Мама, прождав пару секунд молчания и наверняка сбившегося арсеньевского дыхания, продолжает: — Сейчас грипп ходит опасный какой-то. Арсений, втянув носом воздух, вздыхает. Он… слышал. — Пожалуйста, не переживай за меня… Я осторожен. Мама молчит, будто катая еще не высказанные слова во рту, и Арсений пытается сфокусировать внимание на чем-то, что снова его… заземлит. Они с мамой никогда не могли нормально разговаривать по телефону — вживую легче, хотя и там Арсению хочется… убежать. Ну не дурак ли, боже, блин. Невыносимый. Становится стыдно. Это чувство вины, как обычно возникающее, когда он говорит с кем-то из родителей или из близких, заставляет его сказать: — Я просто думаю про поездку, надо столько всего сделать еще. — Он замолкает и слышит мамин выдох — наверное, облегченный. — Помнишь же? Я… говорил. — Да, конечно, Арсюш. Надолго? Арсений трет большим пальцем правой ноги линолеум. — Неделя, если считать почти двое суток в поезде. — Видишь, как хорошо, — с улыбкой, сплетающейся с голосом, говорит мама. — Ребятишки тебя любят. Хорошо отдохнете. Вспомнив, как Ксения Олеговна как-то сказала ему, что его правда любят в школе, он прикусывает губу и улыбается сам. Очень интересно порой напоминать себе об этом и чувствовать что-то теплое, обволакивающее, рождающее в груди желание обнять абсолютно всех! — Я надеюсь на это… А как у тебя дела? У вас? Арсений, сказав это, вдруг слышит голос папы — тот звучит приглушенно, но он явно находится рядом. Появляется ощущение, что мама все это время говорила по громкой связи. Боже. Лишь бы нет. Он не хочет, чтобы папа слушал. Чтобы думал и додумывал что-то, — а сделает это он обязательно. Он любит… делать поспешные выводы. Или это сам Арсений так почему-то решил?.. Что вообще из этого правда? — Да вот, работаем. Из-за этого все никак не могли на почту попасть, чтобы тебе подарок отправить, но сегодня решили, знаешь, — мама смеется, и Арсений улыбается уголком губ, — прогулять. Я взяла донорские, а у папы отменилась встреча. А? — вдруг громко восклицает мама, а затем Арсений вновь слышит ее смех: — Папа говорит, что он просто на нее не пошел. Молодец, Сереж! — И правильно… — Арсений зажимает телефон между плечом и щекой и ковыряет воспалившийся заусенец — надо обработать. — А ты праздновать будешь как-то? Мама заметно отпускает себя: ее голос звучит звонко, любопытно, с не уходящей с ее лица улыбкой. Арсений рад слышать ее такой — понимать, что она не чувствует себя комфортно в разговоре с собственным сыном, не хочется совсем. В какой-то момент, может, когда Арсений уехал, может, когда он стал ездить к ним, наверное, только раз в год, их разговоры стали тяжелыми: всем есть что сказать, но слова подбираются… сложно. Арсений не перестал маме доверять, но… если ему будет больно, он ей больше не скажет. Потому что волновать ее не хочется. Она и так не один раз из-за него нервов себе истрепала. — Нет, просто… с друзьями погуляю. — Он умалчивает, что «друзьями» будет один Женя и что не факт, что они пойдут гулять — может, сходят в кино! Арсений будет рад. — А завтра на работу. — Моя умничка! Отдыхай, конечно, — умиленно говорит мама. Смущенная улыбка снова ползет на лицо. — Тут папа хочет тебя поздравить. На, держи! Арсений сглатывает и выпрямляет спину. На него никто не смотрит, но ровно в эту секунду появляется ощущение, что позади него — зрители, и все они следят за движением каждой его мышцы и за любым телодвижением. Добро пожаловать, блин, на онлайн-шоу, где вы будете наблюдать за чудиком, который не умеет общаться ни с кем! Даже с собой! Который в двадцать пять лет хочет заплакать из-за страха, что папа его осудит, хотя прекрасно, блин, знает, что может противостоять, который ведет себя инфантильно и который думает, что мир — это волшебное королевство, где никто не умеет колдовать, но наивно верит, что когда-нибудь получится. — Привет, — раздается в телефоне голос папы, и Арсений выдыхает: как было всегда, когда он слышал его. Тот самый — твердоватый, спокойный. — Поздравляю с днем рождения. Он замолкает, и Арсений сразу же, не замирая, не ожидая продолжения, уже зная, что папа пока что ничего больше не скажет, бросает: — Спасибо большое, пап. Говорить «папа» в конце — странно и непривычно. Арсений любит обращаться к людям прямо, всегда старается по имени, но сочетание букв в слове «папа» его пугает, точно они могут его… съесть, а потом выкопать могилку около его подъезда и бросить его там гнить. — Я буду проездом у вас в начале лета. Заеду. Если ты не против. — Да, конечно. Арсений жует нижнюю губу. Папа вдруг смеется: — Ты бы видел, сколько мама всего тебе засунула. Нас на почте выпрут, говорю тебе. Мама что-то отвечает, но Арсений не слышит: у него крутится заевшим в голове звуком «я буду у вас». У меня. В этом городе. Он приедет ко мне. Арсений сглатывает и оглядывает зал так, словно здесь может лежать что-то запретное — что-то, что папа мог ему когда-то запретить, — и он может это почувствовать через телефонную связь. — Я… буду ждать подарок. …а тебя не буду. Разговор заканчивается быстро: папа возвращает телефон маме, она начинает болтать про работу, рассказывать про коллегу, которую никто не увольняет, потому что ее некем заменить, но она ужасно ведет дела, а затем связь обрывается — Арсений не успевает даже слова сказать. Мама уже не перезванивает, но пишет в Вайбере: это сообщение всплывает над сообщением Жени, отправленным минут пятнадцать назад. Прервалось почему-то (

Не знаю… Я слушал тебя про твою коллегу, надеюсь, что в итоге найдется кто-то, кто заменит ее :(

Я тоже! Целую тебя, Арсюша! Люблю тебя!

И я тебя люблю, мам

Он печатает это практически сразу, не желая тормозить и… заставлять себя переживать о том, что он, блин, на самом деле очень скучает по маме: по ее вишневому пирогу, по пожеланиям спокойной ночи, когда Арсений заползал в постель, по ее утренним и дневным звонкам в школьные дни, когда она спрашивала, нормально ли он дошел туда и обратно, по ее смеху, по тому, как она звала Арсения посидеть с собой на кухне, но просила его ничего не трогать — по всему, боже, абсолютно по всему. Арсений иногда забывает о том, что сбежал из родного дома и что многое оставил там, зацепив лишь какую-то часть: оставил готовность постоянно о чем-то с мамой и папой говорить, открытость и доверие, но забрал страх остаться одному, потому что он… правда странный и чудаковатый. Может, даже чокнутый. Нормальные взрослые люди себя так не ведут. Это говорит не его голос, как и всегда. Но из-за копошащихся вокруг этих слов мыслей того, кто это в первый раз ему сказал, не видно: это мог быть папа, мог кто-то в университете, могла… мама, мог кто-то из родственников, но Арсений не знает. И, наверное, боится узнать. Потому что потом с этим нужно будет что-то делать. Арсений прикрывает глаза и слышит гром, ворвавшийся через закрытые окна. Телефон со все еще открытым диалогом с мамой и ее последним сообщением с наклейкой в виде розы гудит. Сверху появляются друг за дружкой новые уведомления: еще сообщения от Жени. Боже, он забыл ответить! Открыв приложение, Арсений читает: Можем пойти погулять) часов в семь Как тебе? Слушай я глянул погоду, там дождь обещают В принципе Можно пойти ко мне да Чтобы Марину не тыркать Я могу заехать за тобой, а потом отвезти Арсений широко улыбается: Женя такой хороший и милый. Несмотря на то, что Арсений знает, что Марина не придет сегодня, он все же отвечает:

Давай )) Только пить не будем, мне завтра на работу…

Конечно Арс Мне тоже на работу Арсений смотрит на короткое, обрывистое «Арс» и наклоняет голову, проводя языком по нижней губе. Когда все завернулось так, что, кажется… Арсений едет с Женей на свидание к нему? Выдохнув, Арсений отвечает «ок» на последнее Женино «я приеду к семи» и поднимается с дивана. За окном — сгущающиеся тучи и стучащий по стеклам дождь. От утреннего, пусть и тусклого, солнца не осталось и следа. Арсений идет на кухню и расставляет мытую посуду, напевая себе под нос песню из мультика про потерявшегося мамонтенка. Он ощутимо волнуется, но старается не зацикливаться на этом: убирает столешницу, собирает фантики от конфет, которые ел утром после хлопьев, и, вдруг остановившись посреди проема, смотрит в стену. Иногда бывает так, что он словно о чем-то забывает, но на самом деле… — Блин, это когда-нибудь закончится? — спрашивает он в пустоту, и та отвечает ему молчанием, что, конечно же, было ожидаемо: максимум, кто Арсению сейчас может ответить, это его ехидный, смеющийся над ним внутренний голос. Может, это тот Арсений… другой. Взрослый, ответственный, не понимающий, как можно быть вот таким. Иди нафиг, говорит себе же, или этому дурацкому голоску, Арсений, проходя мимо стены, на которую он до этого пялился. Он улавливает только собственные шаги, тихие, немного шаркающие, и снова идет в зал. Бросает взгляд на окно, вслушивается. Только ветер свистит на улице и мимо дома нечасто проезжают машины. Он может думать о Жене, может думать о приезде папы в начале лета, может даже, блин, уже заранее начать думать, что он положит с собой в спортивную сумку, с которой поедет уже в субботу на вокзал, но нет! Его мозг, будто воспаленный от перманентных переживаний, вновь крутит одну и ту же мысль. Арсений уже даже не рассуждает, что чувствует сам. В этот момент ему не хочется думать об этом, но в груди все равно, боже, поселяется молчаливый, но не дающий продохнуть страх. Потому что все замутнилось тревогой и «чистого» взгляда на ситуацию уже нет. Он Антона не то что увидеть боится: он боится банально — банально?! — о нем подумать. Как будто если тот появится в его мыслях, то он сделает ему больно — просто своим… существованием? Даже, блин, нет. Это не может Арсению мешать! Ему мешает не Антон, не его, господи, возможные чувства, его безумно страшат последствия того, что происходило и происходит прямо сейчас, даже когда Арсений просто, лишь бы не стоять на месте, поправляет съехавшие с дивана подушки. Он бы хотел заглянуть в будущее. Может, на одну минуточку. Посмотреть на себя через пару лет, прокрутить изображение, чтобы увидеть, что изменилось, а что осталось прежним, кто… пришел, а кто больше не участвует в его жизни совсем. Надежда, что все его близкие будут с ним и через много-много лет, трогает теплыми пальцами сердце, и это помогает успокоить себя в эту секунду хотя бы на немного. Спустя час к нему приходит Сережа: он, укутанный в длиннющее пальто, в кепке, приезжает всего на пару минут и не заходит даже дальше коридора. Вручает ему с широкой улыбкой небольшую черную коробочку и говорит, почесывая щеку: — Я хотел тебе стишок выучить, встать на стул и типа рассказать его, а потом вручить это, — смеется он, — но не получилось. — Неправильный дед Мороз получается… — улыбается Арсений и проводит кончиком указательного пальца по шероховатой поверхности черной матовой коробочки. Уже не терпится узнать, что там такое! Арсений тянет уголки губ еще выше: — Спасибо тебе большое. Я открою? — Давай. Мы с Маргаритой подумали, что тебе понравится. Арсений, услышав это, наклоняет голову и вновь испытывает огромное желание обнять всех, кого он любит: несмотря на то, что с ним часто, наверное, тяжело, самые нужные люди в его жизни принимают его и остаются рядом несмотря ни на что. Он распаковывает коробочку и приоткрывает рот, чувствуя, как начинают пересыхать губы — так происходит всегда, когда Арсений чувствует перевозбуждение. Они решили подарить ему электронные часы — те самые, про которые Арсений болтал еще пару месяцев назад, когда увидел подобные на каком-то сайте! С губ срывается негромкое: — Спасибо большое, вы… вы замечательные. — Было бы лучше со стихом… Он такой угарный, — говорит, усмехнувшись, Сережа. — Потом скину тебе. — Хорошо-о. — Арсений аккуратно вытаскивает часы из коробочки. Они… они невероятно красивые, блин. Арсений восхищенно выдыхает: — Боже… Вау. Ты точно не зайдешь? Он поднимает голову и сталкивается с радостным взглядом Сережи. — Не, я погнал. Рад, что тебе понравилось. — Тот, улыбнувшись, вытаскивает из кармана ключи от машины и телефон. — Ты дома будешь или пойдешь куда? — Погулять схожу чуть попозже, — закусывает губу Арсений. — О, кайф. Молодец. Не тухни дома. — Не буду, — произносит Арсений, проглатывая слова о том, что он пойдет к Жене, скорее всего, вообще не гулять. Он переминается с ноги на ногу и перехватывает коробку поудобнее: сейчас наденет часы, а потом пойдет собираться — время почти шесть. — Я помню, ты предлагал отпраздновать, но я просто… Сережа тянет к нему ладонь и кладет ее ему на плечо. Арсений, запнувшись, во все глаза смотрит на Сережу, точно испугавшись. — Хватит так из-за всего переживать. — Сережа выразительно глядит на него. Да так, что Арсений опускает голову: он сам, блин, устал. — Все же нормально. — Да. — Пизда. — Сережа улыбается и машет ему рукой. — Я тебя наберу на днях. С днем рождения еще раз. Арсений говорит «спасибо», закрывает за Сережей дверь, наблюдая за ним, пока тот спускается по лестнице, и вздыхает. Разве в день счастья можно чувствовать себя так — немножко разбито и… непонятно? Все пытаются, сами того не зная, поднять ему настроение — и друзья, и папа с мамой не хотели ничего плохого сказать, и Женя, а сам Арсений себя, дурак настоящий, рушит. Он старается говорить себе, что все хорошо, пока надевает часы, одевается, зависая у комода и выбирая носки, пока задвигает в комнате занавески, кладет в карман куртки карточку и ключи. Пока выключает везде свет, читает сообщение от Жени, что тот уже подъезжает к углу, пока ковыряется в замочной скважине, пытаясь запереть дверь, и пока спускается на первый этаж. У него… почти получается? Арсений хочет, чтобы получилось. Он обходит лавочку, перепрыгивает через лужу и вдыхает свежий воздух, пропитанный озоном, — дождь все-таки прошелся по улицам. Обернувшись на подъезд, Арсений прикусывает губу, думая, что он мог остаться дома — наверное, он бы приготовил себе что-то поесть, посмотрел что-то на Ютубе и допил оставшееся со дня рождения Марины вино в холодильнике. Это был бы прекрасный вечер, — думает Арсений, быстро шагая к выученному наизусть повороту, где он проходит всегда, когда идет к продуктовому, — но, наверное, он будет еще лучше. Переживания и волнения все еще теснят грудь, не давая возможности расслабиться окончательно, но, когда Арсений замечает машину Жени около магазина с автозапчастями, который обосновался в большом гараже рядом с дорогой еще в прошлом году, он невольно улыбается, — становится хорошо от одной только мысли, что Женя приехал за ним. — Привет, — говорит Женя, стоит Арсению только-только сесть рядом и потянуть к себе ремень безопасности. — Круто выглядишь. — Не круче тебя, — с улыбкой выдыхает Арсений, поворачивая и чуть наклоняя голову. Комплимент принимать приятно, но ведь Женя правда выглядит лучше! Более… заманчиво?.. Женя усмехается, поправляет куртку, и Арсений облизывает нижнюю губу, сглатывая. — Ну конечно. Может, все-таки в кино? Или ко мне сразу? Арсений моргает, снова вспоминая, как сегодня утром понял, что Антон, наверное, что-то к нему чувствует, раз сделал то, что… сделал, а потом, нахмурившись, быстро проговаривает: — Давай сразу к тебе. — Одобряю. Когда Женя заводит машину и выезжает на дорогу, освещенную высокими столбами-фонарями, Арсений смотрит только вперед, едва-едва сжимая ладони, лежащие на коленях. Он обещает себе, что это в последний раз, когда он пускает в голову Антона, лицо которого за выходные как будто забыто, но, блин, нагло себе врет — пока они доезжают до дома, где живет Женя, Арсений продолжает воротить эту дурацкую пугающую мысль «ты ему нравишься», как бы Женя не пытался его рассмешить или развеселить. И только тогда, когда они оба выходят из машины и Женя с небольшой улыбкой на губах мимолетно дотрагивается до его ладони, Арсений переключается. Это не надолго, но… может, стоит взять от этого вечера все, пока есть такой шанс? — Идем? Арсений, повернув голову, кивает и шагает вслед за Женей, глядя в его затылок, скрытый воротником куртки. Он почти готов поверить в то, что этот день закончится хорошо. Или — так, наверное, лучше — счастливо. Потому что Женя, пропуская его к себе в квартиру, улыбается, и Арсений не может не улыбнуться ему в ответ. Потому что он, блин, потревожится обо всем завтра. Так, наверное, и проходят счастливые дни, да?