Дать задний ход

На вокзале горят фонари, и все выглядит так, будто сейчас раннее утро: все куда-то спешат, торопятся. Наверное, на вокзалах и в аэропортах представление о времени… теряется. Антон пялится в окно машины, разглядывая вывеску Сбербанка и идущих вдоль этого здания людей с чемоданами. — Сейчас я тут встану… Блять! — Отец Димки жмет на клаксон и кричит: — Учись водить нормально! Антон фыркает, Макар, лежащий с закрытыми глазами, улыбается, а Димка оборачивается к ним и давит ответную лыбу. Он сидит на переднем, и всю дорогу ему приходилось выворачивать шею, потому что на заднем сидении втроем им было бы неудобно, а на переднем он держит пакеты с едой, переданные Димкиной мамой. Когда Антон подходил к их дому, она как раз помогала засовывать Димкину сумку в багажник, а этот пакет, полный разной жратвы, поставила в машину. Антон перся по их частному сектору к Димке один, а Макара они подхватили по дороге — тот стоял на обочине с огромной спортивной сумкой, накинутой на плечо, и целлофановым пакетом сосательных конфет. — Здрасьте, — сказал первым делом Макар, залезая в машину и садясь рядом с Антоном. — Спасаю нас от блевотины. Он помахал пакетом перед Антоном, рассмеялся, и Антон с Димкой подхватили его смех улыбками — Макар молодец, позаботился. — У меня с собой мятная жвачка, — сказал Антон. — А у меня есть пакет для блевотни, — добавил Димка. Его отец в этот момент выезжал на дорогу и ничего не говорил: Антону показалось, что он их даже в этот момент особо не слушал. Еще вчера они с пацанами в беседе перекидывались голосовыми, где решали, нужны ли им вообще эти сумки с вещами, если можно взять кулек («с говном», по, видимо, проверенному совету Макара) с одной парой трусов и запасных носков. Журавль предложил влажные салфетки — чтоб на всякий случай. Сейчас они уже вылезают из машины и берут из багажника сумки: отец Димки припарковался около какого-то небольшого продуктового, еле-еле втиснувшись между джипом и серой девяткой. До вокзала были ебаные пробки: у Антона ощущение, что еще ни разу не было такого, чтобы в этом районе дороги, узкие и забитые, были пустые. — Все взяли? — спрашивает отец Димки, застегивая кожаную куртку — классная, Антон таких никогда не носил, но, может, хотел бы. — У вас уже у всех паспорта же? — Ага, — кивает Димка. Он закидывает на плечо рюкзак и перехватывает сумку с едой. На улице морозно: Антон ежится и зевает. Обычно в это время он уже валяется в кровати в телефоне, если только не сидит допоздна за домашкой или с пацанами в Дискорде, — в последнее время его вырубает все раньше и раньше. Макар говорит: — Жаль, что у меня не свидетельство о рождении… — Реально грустно… — Антон улыбается и встает рядом с Макаром, вытащив из багажника спортивную сумку: год назад в школьной поездке он тоже был с ней. — Были бы без уголовной ответственности… — Такая жизнь была бы… А я уже с административной… — тянет грустным голосом Макар. — Старею… — Держи-ись… Антон поддерживающим жестом трогает макаровское плечо и, еле сдерживая смех, смотрит на него с тоскливым выражением лица. Димка улыбается. Поправляет очки, оглядывается на центральный вход в здание вокзала и спрашивает: — А времени сколько вообще? У меня телефон умер. — Ты почему его не зарядил? — хмуро смотрит на Димку его отец. Антон разглядывает его лицо, полное непонимания, и поджимает губы — в голове от такой картинки складывается неровный и расплывчатый образ собственного отца, которого… с которым он нормально не говорил и не виделся уже несколько лет. В груди неприятно тянет. — Да я забыл, он на морозе быстро разряжается. — Надо было кнопочный брать, Дим, — говорит Макар. — Нокиа. Антон жмет на экран своего телефона, улыбаясь, и бросает: — Сейчас половина девятого. А поезд когда отходит? — Э… через час? — поднимает бровь Димка. Его отец наполовину скрывается в машине: роется там и что-то, наверное, хочет достать. Они переглядываются, и у Антона возникает ощущение, что они дебилы. Кажется, встреча у вокзала назначалась на восемь вечера, и Антон в этом даже не уверен — что, если все уже зашли внутрь, а про них забыли? Но, бля, им никто не писал и не звонил. Даже Ира молчит, хотя вчера зачем-то создала беседу «Поездка, 9А», расписав, что лучше всего с собой взять. Иногда Антону кажется, что ей нечего делать либо что ей не с кем поговорить — почему она вечно пытается всех всему научить? Типа… серьезно? Список вещей? Это даже смешно: Ира настолько сильно взяла на себя роль «самой ответственной в этом мире», что теперь дошла до того, что пишет, какую одежду им лучше с собой взять. Антон не знает, что с ней происходит, какая-то она… странная. Он, вон, и без нее разобрался: закинул в сумку носки, пару футболок, толстовок, трусы и треники — и живет лучшую жизнь. Может собой гордиться, в натуре. — Сами дойдете или проводить вас? Голос отца Димки звучит немного устало: как Антон понимает, тот приехал с работы и сразу же повез их на вокзал. Димка отмахивается: — Мы дойдем. Я, вон, — он указывает куда-то вдаль, — наших вижу уже. — Ага, — кивает его отец. Антон кидает взгляд на Макара: тот разглядывает антоновский чехол. — Че? — Новый? — Не, — Антон поворачивает телефон задней панелью к себе и смотрит на однотонный красный чехол. — Давно у меня. Просто че-то я забыл про него. — Секси. — Ну так, — ухмыляется Антон. — Хочу быть как ты, — говорит Макар, широко раскрывая глаза и будто с обожанием глядя на него. — Кумир. — Да харе. — Не веришь в то, что я твой тайный поклонник? Антон, улыбаясь, качает головой: максимум, кто может быть его поклонником, это Радик, встречающий его громким счастливым лаем каждый раз, когда Антон заходит во двор. — Не верю. — Я твоя фан-база. — Макар подходит ближе, и Антон краем глаза замечает, что Димка все так же разговаривает с отцом. Видимо, никого из них троих с парнями не волнует, что им уже надо идти на вокзал, иначе получат по жопе. — Дай автограф. Антон смеется, отмахивается, а Макар уже практически виснет на его плече — чуть ли в рот ему не заглядывает. — Ну да-а-ай автограф! — Отвя-янь, — ржет Антон, пытаясь отойти от Макара, но тот напирает только сильнее: — Я не умею писать. — А читать? — Нет. — Два плюс два? — Пять. — Кстати! — Макар улыбается, делает шаг назад. Он все еще держит спортивную сумку и кулек с конфетами. — А вдруг реально пять? Антон кивает, вспоминая одно из занятий с Леной, кажется, в конце зимы, когда он только выздоровел: в какой-то момент они оторвались от решения какой-то хуйни по геометрии, и Лена показала ему уравнение, доказывающее, что при умножении двоек реально получается пять. Пиздец, всю жизнь в школе обманывали. Перед тем, как попрощаться, папа Димы желает им не потратить все деньги и не питаться всякой дрянью. На вокзале Антон первой видит Оксану — она почему-то стоит в стороне: кажется, разговаривает по телефону. Тут уже темным-темно: горят тусклые лампы, и практически все люди сливаются с этим ночным мраком. — Здрасьте! — восклицает Макар, подходя ближе к уже достаточно большой толпе. Антон и Димка идут за ним, глядя на Ксению Олеговну, стоящую с листочком в руках. Около нее топчется маленький мальчик: наверное, ее сын, — Антон иногда видел, как он поднимался к ней в кабинет и что-то шептал на ухо. — А мы не опоздали. — Мы только вас и ждем. Антон тоже здоровается, пожимает руку знакомым пацанам из других классов, обнимает девочек, игнорируя прямой взгляд Иры, как будто уткнувшейся в телефон. На ней недлинная бежевая куртка, а вокруг шеи обернут разноцветный вязаный шарф, — прикол, если это дело ее рук, но Антон почему-то в этом сомневается. Отвернувшись, он осматривается, покусывая губы. Видит семиклассников, чью-то маму, кажется, видит своих ребят и из параллели, замечает девочек из десятого — приходилось пересекаться с ними на каких-то типичных школьных мероприятиях, — и внезапно ощущает желание поскорее оказаться в поезде и лечь. Все веселые, активные, как будто даже не валящиеся спать, а ему прямо… пиздец, все, лишь бы на боковую. Что-то Антону подсказывает, что хуй ему, а не сон в ближайшие пару часов. Хуй, конечно, интересно, но поспать-то хочется. Сон — это круто. Антон любит спать. Была бы его воля, он бы спал в сутки все двадцать часов, а оставшиеся четыре тратил бы на еду и тисканье с котами. Ну, может, туда бы еще Арсения впихнул на полчаса, но… пошел он нахрен — коты хотя бы его, ну, не боятся, да. Пизда. Может, Арсений его и не боится, это вообще бред какой-то, но избегает — точно. Антон бы, наверное, хотел извиниться перед ним еще раз, но спустя три недели это будет выглядеть тупо. Может, они просто и дальше будут делать вид, что этого не было. — О-а-у-о-о, — слышит Антон вой Макара и улыбается. Поворачивает голову, смотрит, как тот продолжает мычать что-то себе под нос и что-то активно печатать в телефоне. Димка разговаривает с Катей: встав около центрального входа в вокзальное здание, они выглядят как… настоящая парочка. Шушукаются о чем-то своем, смеются. Нормально. — Хочешь пососать? На них оглядывается чья-то мама, которая, видимо, будет сопровождающей от лица родителей, и Антон фыркает от смеха. Макар же с невозмутимым лицом лезет в целлофановый пакет за конфетой. — Откажусь. — Че так? — Попозже давай. Перед глазами практически четкой картинкой всплывает парень, лежащий на кровати, и другой, сидящий между его ног и… вылизывающий ему член. Антон быстро сглатывает, снова натягивая на лицо улыбку: пиздец, внезапный подгон сознания. — Понял тебя, братишка. Отложу тебе. — Спасибо. Ей-богу, как бы теперь перестать видеть двух этих мужиков. Кажется, проходит еще минут десять, в течение которых Антон молча разглядывает небольшую парковую зону перед вокзалом, а Ксения Олеговна, оглянув всех, говорит: — Ждем только Арсения Сергеевича. Потом на перрон сразу идем. Никто чтобы не разбегался мне! Арсений опаздывает? М-м. Не то чтобы Антон уверен, что тот пунктуальный, но почему-то впечатление о нем складывается именно такое — каждый раз, когда он приходил в школу, Арсений чаще всего уже стоял в холле около гардероба или у него в кабинете был включен свет. Как будто наперегонки с кем-то играет. Антон достает телефон, закрывает все вкладки, видя, что он разряжается, и щелкает на Вайбер — мама пока ничего ему не писала: видимо, уверена, что по дороге до вокзала он не сдох.

Если тебе интересно, я не умер На вокзале стоим

Графа «в сети: 16 мин. назад» меняется на «в сети» мгновенно — Антон словно даже моргнуть не успевает. Благодарю за это сообщение Где твоя зеленая футболка с дырками? Бля, в пизде. Мам, ты просто… Антон хмурится, пытаясь понять, зачем она ей, и в итоге пишет:

Догадываюсь, что в шкафу Зачем она тебе?

На тряпки все

Почему ты решила заняться этим прямо сейчас?

Секрет

Ладно Больше не бери ниче

Ок Антон, коротко улыбнувшись, убирает телефон в карман джинсов, потягивается и зевает. Кажется, сейчас уже почти девять вечера. Вот бы сейчас лечь… И, бля, где Арсения носит, если уже абсолютно все на месте? — Может, пробка, — говорит кто-то из девочек — то ли Оксана, то ли Ира. В гуле чужих голосов нихуя не понятно. Ксения Олеговна, одетая в балоневое пальто и сейчас роющаяся в нагрудном кармане, громко говорит: — Макаров, на месте стой. — Да стою я, стою. — Макар вытаскивает из уха наушник и встает рядом с Антоном: до этого он наматывал круги около их толпищи. — Ой, вон Арсений Сергеевич. Антон поворачивает голову, смотря в сторону, откуда они втроем с Макаром и Димкой пришли, и видит черную тачку, паркующуюся прямо около вокзала. Из нее уже вышел Арсений и какой-то… тип. Такси? Непонятный мужик открывает багажник, и Арсений вытаскивает оттуда небольшую сумку. Антон, на секунду отвернувшись, снова смотрит на них и видит, что Арсений сразу от этого чела не отходит, а продолжает с ним говорить. Кто это? — Крутой… — говорит Макар, усмехаясь. — С личным водителем… — Почти буржуй, — добавляет Димка. Антон даже головы не поворачивает: хмурится только, чувствуя, как что-то неприятно и покалывающе скребется в груди, вызывает секундное стеснение. Это ощущение Антону знакомо, но он все равно сжимает кулак левой руки, спрятанный в кармане куртки, и напрягает челюсти, осознавая это только спустя пару мгновений — приходится расслабить лицо и прикрыть глаза. Это глупо, конечно. Конечно, глупо. Но на языке будто остается этот отвратительный, бесящий привкус ментальной горечи. Хочется сплюнуть, блять. Разглядывая арсеньевское лицо, Антон думает: бля. Он столько раз пропускал мысль «какой ты, сука, красивый» через себя, что сейчас она кажется максимально нелепой — особенно тогда, когда он едва ли различает что-то вдалеке. И таксист какой-то приебистый. Ладно, или не таксист… кто это? Брат? Друг? Реально личный водитель? Антон натягивает капюшон, когда видит, что Арсений уже отходит от машины, а тот… парень, махнув ему, садится в салон и заводит ее. Точно знакомый какой-то. Становится не по себе, и Антон сглатывает. Ему почти похуй. Да. Каково сейчас Арсению, быстро шагающему к ним и знающему, что все, с сумками в руках и наготове, смотрят только на него? Нормально, да? Судя по его улыбке и покрасневшему лицу — прекрасно. — Простите! Была пробка! В жопе. Антона передергивает; уши начинают гореть. Боже… нафиг он вообще об этом подумал. Бля, как же хорошо, что никто не умеет читать мысли. Антон успевает только заметить, что Арсений прибился куда-то сбоку, так, что Антон даже его лица полностью не видит, когда Макар несильно, но ощутимо хватает его за плечо и кивает в другую сторону: — Че завис, погнали. Ксения Олеговна и идущая рядом с ней чья-то мама пробиваются ко второму входу на вокзал — сразу на перроны, как понимает Антон, через туннели. Он с удивлением подмечает, что, кроме Ксении Олеговны, этой родительницы, медсестры и самого Арсения, никого как сопровождающего больше нет. Тот утром, когда Антон только очухался, уже успел выложить какую-то историю, судя по оповещению, но, когда Антон щелкнул на уведомление, там было ровное нихуя. В итоге Антон, не понимающий, какого хрена Инстаграм его обманул, увидел фотку с солениями Гузеевой — и, поставив ей лайк, вернулся на основной аккаунт. Сейчас, шагая по небольшому, тускло освещенному туннелю к перрону, Антон вдруг задумывается: что, если там была какая-то личная фотка и выложил он ее случайно? Бля, интересно ведь теперь — Антон бы хотел заскринить. Он кидает взгляд на Макара: тот со спокойным выражением лица смотрит вперед, кажется максимально бодрым — как будто выспался, хотя Антон прекрасно знает, что лег он под утро, как всегда. В следующую секунду, когда Антон оборачивается, чтобы убедиться, что Димку не задавили в толпе, на них надвигаются десятки других людей, идущих на выход. Антон кривится, протискиваясь между женщиной с двумя огромными сумками и пиздецки вонючим мужиком — ощущение, что Антон в эти несколько мгновений с задержанным дыханием напряг легкие до такой степени, что они сейчас, нахуй, взорвутся. — Бля-я, — тянет он, делая широкий шаг вперед и выхватывая взглядом Макара. — Пиздец, блять. — Я прошел афганскую войну. Дим? — Макар поворачивает голову, и Антон, чуть наклонившись, видит, что тот уже идет рядом, но почему-то всю дорогу — молча. — Живой? Он кивает. Выглядит… замученно. Но спрашивать, что случилось, не хочется — сейчас хрен что услышишь, да и вряд ли Димка начнет что-то рассказывать здесь. — Моются только лохи, — произносит Макар. — А вонять — вот что модно. — Бля, тогда тот дед, — посмеивается Антон, краем уха слыша, как Ксения Олеговна кричит на кого-то в толпе, — просто повелитель моды. — Он задает тренды. Больше не моемся. — Ну фу. На перроне Антон чуть случайно не сталкивается с Арсением — ухватившись за черную сумку, он стоит с небольшой пластиковой папкой, прижатой другой рукой к груди, и оглядывает толпу. Антон встает недалеко от него, скользит глазами по его куртке, вспоминает фотографию, кажется, прошлого года из Контакта, где Арсений в этой же куртке сидел на лавочке и гладил кота. Антон наизусть всю его страничку там знает — только недавно, блин, доступ к аудио потерял. Арсений их почему-то закрыл. А мультик «Шрек» в его видеозаписях так и висит. Антон до сих пор иногда шутливо думает, что это — главная причина, почему он Арсения уважает. Из восьмого вагона, который почти полностью занят их школой, неторопливо выплывает проводница. Поезд, кажется, прибыл еще минут двадцать назад — пиздец, а сразу их пустить было нельзя? У Антона от этого холодного ветра уже отсохла жопа, не соберешь. — Зырь, — тыкает его в бок Макар, и Антон смотрит в направлении, куда показывает чужой палец. — Давай купим. Бумажка с ценником седьмого айфона за шесть тысяч девятьсот девяносто, окруженная огромным количеством еды — чипсов, лапши, сухариков, — в небольшом киоске выглядит максимально по-клоунски. Сравнимо с тем, если бы кто-то сунул, блять, в крабовый салат спагетти. Нет, конечно, у всех разные вкусы, но зачем кому-то есть спагетти в крабовом салате… Ну, и не за шесть тысяч. — У тебя есть семь тыщ? — спрашивает Антон, разглядывая дисплей телефона на вывеске. Непонятно, почему его продают именно здесь и кто именно это делает, потому что в киоске словно пусто, но, блять, угарно: вдруг реально оригинальный продают. — Если надо будет — достану, Антох, ну, — Макар ржет. — На кой хуй тебе еще один такой? — Так тебе. Антон не может скрыть улыбки, и ее, наверное, можно назвать умиленной. Он смотрит на Макара, кивает и снова поворачивается к киоску. В углу он вдруг видит какого-то мужика, и все вопросы сами по себе отпадают, плюхнувшись невысказанными словами на влажный после недавнего дождя асфальт. — Можно будет китайский выучить, — продолжает Макар, мечтательно глядя в небо. Антон тоже поднимает голову и зависает на огромной мрачной-мрачной туче с проблесками темно-фиолетового цвета. — Одни плюсы. — Еще получится развивать фантазию, — тихо произносит Антон. — Почему? — Потому что, — Антон замолкает, опуская взгляд на лицо Макара, — никто не продаст нам айфон за семь тысяч. Будем на воздух красоты из поезда фоткать. — Ниче-ниче, — говорит Макар, — у меня уже есть сто рублей в заначке. — Лучше пожрать купить… Позади внезапно слышится голос Димы: — Блин, — тянет со смехом он, — я не могу с вас. Макар дергается: — А я говорил, что он ниндзя ебаный. — Что есть — то не отнять. Антон усмехается, смотрит быстро на Димку, потом — на Ксению Олеговну, все еще разбирающуюся с проводницей. Видимо, они все там нахуй не нужны, все сами порешают. Антон даже билет собственный в руках не держал — ему сказали только о месте под номером «40», а у Димки с Макаром — места двадцать третье и двадцать четвертое. И что с этим делать, непонятно. Макар еще в машине попросил договориться и обменяться с кем-нибудь, и Антон надеется, что получится: он не хочет ехать ночь и полдня с какой-нибудь Кузнецовой. Если бы выпало место с Арсением и с пацанами — он бы вообще был на восьмом небе от счастья. Седьмое, вероятно, занял Миша: когда Антон выходил из дома, тот, довольный и сытый, лежал на выдвинутом стуле деда. Антон вертит головой, вдыхает прохладный воздух, проводит кончиками пальцев по лбу и перехватывает сумку. Кожа ладоней уже побаливает: кажется, что тут они стоят уже целую, блять, вечность. Арсений стоит в сторонке — фотографирует небо. Оно красивое. Арсений тоже. Прикольно было бы сфотографировать его и небо одновременно — комбо… как комбо с наггетсами и картошкой. И вкусно, и глаз радуется. Всегда жалко доедать последний наггетс и тонкие, уже подостывшие палочки картошки. С Арсением же всегда жалко расходиться в коридоре: обычно у Антона есть всего пару секунд, чтобы рассмотреть его, спрятать взгляд и попытаться, если это возможно, уловить запах. Наверное, это пиздец, это помешательство, но сейчас об этом думать хочется в последнюю очередь. — Поближе ко мне подходим! — вдруг слышит Антон голос Ксении Олеговны: та машет ладонью, подзывая их к себе. Антон вздыхает, выпуская пар, и, оглянувшись на о чем-то переговаривающихся Макара и Димку, делает пару шагов вперед — и Димка с Макаром, кажется, делают то же самое. — Сейчас буду называть по фамилиям, говорить, кто и куда. Не перебивать меня! — прикрикивает Ксения Олеговна на болтающих девочек из другого класса. — Билет вам не выдаю, а то еще проверка будет, а вы потеряете. Антон закатывает глаза: больно надо. — Она думает, что нам столько же лет, сколько ее сыну, — шепчет Макар, и Антон с Димкой синхронно фыркают. Чуть дернув головой, Антон видит, что Арсений стоит чуть позади него и, подсвечивая себе фонариком, читает какие-то бумажки. Антон сглатывает, разглядывая недлинные узловатые пальцы, и отворачивается, когда слышит, что Макара уже зовет Ксения Олеговна, обращающаяся к ним совершенно рандомно, — видимо, он все-таки не зайдет в вагон одним из последних. Так и получается: Антон залетает внутрь прямо после какого-то семиклассника и, найдя сороковое место, выдыхает — это верхняя полка на боковушке. Он садится на свободное нижнее место, переглядываясь с незнакомой ему девочкой — наверное, она в десятом, — и думает: теперь надо найти того, кому можно поныть и попроситься на другое место.

***

— Арсений Сергеевич! Макар подбегает к Арсению, пока Антон, уже снявший куртку, но так и не вытащивший ничего из сумки — в груди тешится надежда, что он все-таки будет вместе с Димкой и Макаром, — поспевает за ним. Арсений вскидывает голову, и его челка пушистым комом ложится на лоб. В его глазах застывает вопрос: Антон смотрит в них, ни о чем не думая, — разве что о том, какие они светлые, взволнованные, добрые. — Можно вас? — Что такое? — встрепенувшись, спрашивает Арсений, поднимаясь — его место тоже на боковушке и, Антон догадывается, тоже на верхней, а его соседкой оказывается Ксения Олеговна. Она же немного насмешливо и говорит сейчас: — Уже натворили что-то? Антон кривит губы и — блять! — клянется, что Арсений закатывает глаза, а потом обещает скоро подойти. Макар ничего не говорит, только быстро улыбается и, обойдя Антона, который тут же шагает за ним, доходит до их с Димкой мест. Арсений догоняет их спустя минуту: наверное, с Ксенией Олеговной что-то обсуждал. По крайней мере, когда Антон обернулся, тот все еще стоял у их столика. — Можно нам поменяться местами, пожа-алуйста? — канючит Макар, стоит Арсению появится перед ним. Тот растерянно оглядывается, на мгновение встречаясь глазами с Антоном, сидящим около Димки, который, хотя и молчит, также участвует в обсуждении хотя бы одним присутствием. — Так… кому и с кем? — Мне, — негромко говорит Антон. Он облизывает губы, когда Арсений переводит на него взгляд, и продолжает: — Там на верхней полке над… Денисом, э-э, спит… — Марина. Которая в десятом. — А-а, да-да, — быстро кивает Арсений. — А где она?.. Вы спросили у нее? — Да! — говорит Макар. Антон проводит ладонями по штанинам и прикрывает глаза. Они едут всего полчаса где-то, а он уже заебался — неужели сразу нельзя нормально их по классам распределить, а не разделять по всему вагону: какая разница, билеты-то все разом покупаются. — Она сама тоже хочет, мы же типа… ну, она девочка. А там еще Наташа с Антоном, ну, вы понимаете, ей лучше с Мариной. Антон не знает ни Марину, ни Наташу из десятого, но Макар говорит убедительно, точно во всем разбираясь, а Арсений, очевидно, знакомый с ними всеми, кивает. На его губах появляется мягкая улыбка. Он негромко вздыхает и потирает глаз. Спать хочет, наверное. Устал?  — Я все… разрулю сейчас. Антон, — обращается к нему Арсений, и Антон, уже облокотившийся затылком на стену позади него, сразу выпрямляется и серьезно смотрит на Арсения, — бери вещи иди. Покажи, где твое место. Наташа же там? Макар подрывается: — Должна быть! Я могу сказать ей! Антон встает в проеме, игнорируя любопытный взгляд двух ребят явно помладше возрастом, сидящих на боковых местах. Он смотрит в лицо Арсения, и там за пару секунд прочерчиваются неровным слоем сразу несколько эмоций — и замешательство, и растерянность, и… теперь слишком явная усталость, выделяющая сероватые мешки под глазами и линию его худых щек. Антон не представляет, сколько всего ему сегодня нужно было сделать, со сколькими бумажками помочь, а тут еще и они. Становится неловко, и эта неловкость карябает Антону горло молчаливым «простите». Он поджимает губы и ничего не говорит. — Я схожу, — произносит Арсений, и его голос почему-то тише, чем могло, наверное, быть. — А вы стелитесь. Наташа еще не стелилась же? Арсений поднимает голову, глядя на верхнее место над Денисом, и Димка отвечает: — Не, она практически сразу ушла. Только вещи бросила. — Хорошо. Все сейчас будет, — улыбается Арсений уголком губ и поворачивается к Антону. — Идем? Антон кивает, отворачиваясь и чувствуя, как сердце клокочет где-то в горле. Он почему-то тревожится, но, откуда эти переживания, понять не может. Из-за волнения за Арсения или из-за того, что они дергают его по пустякам, хотя, наверное, могли бы и без его помощи здесь обойтись — все-таки билеты уже проверены и никто из проводниц изменений бы не заметил. Ладно, это тупо, — думает Антон, шагая вперед и зная, что Арсений где-то за его спиной. Они как маленькие, и эта мысль в Антоне выстреливает одновременно с раздражением к себе самому. С другой стороны, так они сделали все… официально и ничего не будет напутано. Уже через полчаса Антон сидит за небольшим прямоугольным столиком и пьет чай — обычно он кидает себе в кружку дольку лимона, но тут таких привилегий нет. Макар с Димкой едят курицу, шурша фольгой, а Денис — оказывается, Антон его знает: этот чувак, когда Антон еще в школьную секцию по футболу ходил, тоже там был, — разводит себе кисель из сухой смеси. Антон мимолетно улыбается, чувствуя приторно-сладкий запах, и отворачивается к окну: сейчас уже почти одиннадцать ночи, и скоро будет длинная остановка на шестьдесят три минуты. Антон зевает, прикрывая рот, и делает еще один глоток. Он взял с собой из дома пластиковый стакан, а Макар умудрился выпросить у проводниц стакан в металлической подставке с гравировкой «РЖД». — Интересно, а нам можно будет выйти, — полуспрашивает Макар, выкидывая косточку от куриной ножки в целлофановый пакет, оставленный для сбора мусора, — типа… никто же не спит еще. — Не разрешат, — произносит Денис, и на последнем слоге его голос становится более тонким и звонким. Он, кажется, смущается, и все это замечают. Димка сразу говорит: — Ксения Олеговна считает нас одним большим ее сыном и боится нас потерять. — Мы гомункулы Ксении Олеговны. Ну не пиздец ли? — Макар качает головой и вытирает ладони влажной салфеткой. Антон, кашлянув, задумчиво спрашивает: — Кто пустил ее на нашу планету? — Ей не нужно разрешение, — заключает Димка. Антон хмыкает. — Тогда у меня для нее плохие новости. — Она мне двойку поставила, потому что я полезные ископаемые одним цветом выделял, — грустно говорит Денис. Антон переглядывается с Макаром и Димкой — те так же удивленно смотрят на него. — Тройку в четверти влепила. — Охуеть, — выдает Макар, хватая кружку с чаем, — она даже с нами не настолько жестока. — Она злопамятная, — говорит Димка. — Тут только репутация спасет. — Меня она не спасла, — добавляет Антон. — Еле четверку наскреб же. — Антох, мы нихуя не делаем. Макар улыбается, а Димка посмеивается и кивает. — Ну типа… нахуй просто нас сейчас заваливать? Антон, проговорив это, пожимает плечами: на месте Ксении Олеговны он бы не просто уходил с урока в любой момент, он бы вообще не возвращался, так как в занятиях просто нет смысла — в начале года на первой «консультации» она объяснила им задания с циклоном-антициклоном, с расстояниями на картах и с горными породами, а после этого они толком ничего не делали вообще. Антон только помнит, как они с Макаром один раз свалили с подготовки, а потом получили от Ксении Олеговны в жбан. Неважно, что она сама же следующую консультацию отменила. — Боится, что вы не сдадите экзамен, — говорит Димка, — ей же тогда влетит, если оценка итоговая не совпадет с оценкой за экзамен. — Я сдам географию на пять, — ухмыляется Антон. — Она охуеет. — Я тоже на пять. Макар протягивает Антону ладонь, и он хлопает по ней. Думает, что Макар, наверное, тоже понимает, что это маловероятно, но надежда, что им где-то повезет, наивным чувством сидит внутри. — Проверка на знания! — Макар растягивает губы в улыбке, подаваясь вперед и глядя Антону в глаза. Димка же убирает оставшуюся курицу в фольгу и невозмутимо поправляет очки, вытерев руки салфетками. — С какой страной граничит Омская область? Антон приподнимает брови и, пару секунд помолчав, отвечает: — Казахстан. — Он сдаст. Они втроем смеются; Денис же все это время сидит молча рядом с Антоном и играет в телефон в Сабвей Серф. Антон, покусывая губу, вспоминает, как искал в интернете разные городские мифы и наткнулся на легенду про тайную комнату Тарских ворот в Омской области — считается, что под этими воротами еще Достоевский во время ссылки своей ходил туда-сюда. Антон бы, наверное, хотел спуститься в этот недомузей, называемый тайной комнатой, но вряд ли ему когда-то удастся это сделать. Свою спальню Антон тоже может назвать «тайной»: с момента, когда он поставил на дверь шпингалет, когда он закрывается, он чувствует себя так, словно находится в импровизированном, им лично придуманном заточении — не хватает только компьютера, но Антон уже думает о том, чтобы перетащить его к себе. Обсудив, как бороться с Ксенией Олеговной в ближайшие два месяца, Макар предлагает Антону постелиться — Денис и Димка уже все сделали, и теперь занимаются своими делами. Димка, кажется, читает что-то из программы за десятый класс — то ли Чехова, то ли какого-то другого чела. Антон за этот год умудрился познакомиться с Лермонтовым и его Печориным: интересный чел с бедами в голове. Макар сказал, что у него с собой замятинское «Мы» — он так и не дочитал его. Когда Антон уже залезает к себе наверх, он тянется за наушниками. Они, спутанные и явно не готовые к сотрудничеству, с очевидным осуждением смотрят прямо на Антона. — Слышь, — обращается он к ним, — не зазнавайся. Наушники распутываются почти сразу после того, как Антон их пару раз дергает в стороны. — Молодец, не зазнался, — довольно кивает Антон, улавливая тихий смех Макара. — Ой, Антоха-а, — тянет с улыбкой он. Антон негромко хихикает тоже. Поезд начинает замедляться, и как Антон понимает — они подъезжают к какой-то станции, где остановка будет больше часа. В верхней панели появляется «LTE» вместо надоевшего «E», и Антон сразу чувствует себя чуть свободнее. — Щас Журавлю запишем голосовое. — Макар лежит параллельно Антону, раскрывшись и закинув ногу на ногу. — Он нам даже не писал ниче. — Он мне написал, — говорит Димка с нижней полки, — в смс-ке. Спросил, не умерли ли мы. — Игнорщик, — бубнит Макар, и Антон, пока что положив телефон рядом с собой, смотрит, как тот нажимает на иконку микрофона в их беседе и вытягивает его вверх. — Алле! Если ты думаешь, что сможешь от меня отвязаться, то хуй тебе! От нас! Антон смеется, не понимая, почему Макар внезапно так напал на Журавля, тот и так страдает: к нему снова, кажется, родственники с кучей детей приехали. — Короче, ты там не расслабляйся без нас. И еще типа… спортом занимайся за нас двоих, от души, брат. В общем, — Макар вздыхает, ржет, кидает взгляд на Антона, который, лежа на боку, с улыбкой смотрит на Макара и водит кончиком пальца по железной перегородке, которая нихуя его не спасет, если он захочет ночью свалиться, — мы в какой-то пизде, не знаю, все молчат как партизаны. Дима читает опять «Вишневый сад», я в ахуе, прикинь, он это только ради Фирса делает, — Антон хмурится, не зная, о ком речь, но, кажется, это Макар говорит, только чтобы Димку побесить — тот вытягивает руку и показывает фак, — это там дед, которого в шкафу забыли, короче, забей… Антоха по тебе больше всех скучает. Плачет уже час, пришлось его в туалете запереть. Антон смеется, приподнимается, поправляя подушку, и смотрит в окно — на горящие на перроне фонари и ходящих за стеклом людей. — На самом деле Макару все это сни-ится… — тихо тянет он, хватая телефон. — Дим, — чуть громче говорит Антон, слыша вопросительное Димкино «м», и продолжает: — Макарчик с ума сошел. — Пиздец, тогда где та красотка из автобуса… Макар отправляет голосовое, и у Антона сразу же жужжит телефон — это единственное уведомление из Контакта он сразу же смахивает влево. — Какая красотка? — спрашивает с любопытством Денис, и кажется, он даже вытягивает от интереса шею — Антон видит вылезшую макушку. — Ты еще не дошел до того уровня, малец, — мудрым голосом произносит Макар, сдерживая смех, из-за чего у него на щеках появляются ямочки, — это уже босс. — Босс — это кондуктор. — Фу-у, Ди-им, — Антон кривит губы и морщится. — Лучше про… этого, Фирса читай своего. — Он не главный герой. Макар наклоняется над постелью: — Я бы поспорил. Он главную идею передает. — Это тупо, — Димка закрывает книжку, закладывая между страниц какую-то бумажку, и кладет ее на стол. Антон в это время молча смотрит на них, продолжая слушать: он у Чехова читал только «Смерть чиновника», а потом еще полчаса думал о том, насколько надо быть… тормознутым, чтобы извиняться за чихание миллион раз. Наверное, там какая-то невероятная мысль, мораль, но у Антона нет желания думать об этом — зато, если когда-нибудь Макар или Димка заведут разговор об этом, он не будет молчать и тоже выскажется. Сейчас не получается: Антон берет телефон, залезает в галерею, смотрит на фотку Макара и Димки, сделанную еще около входа в здание вокзала, листает назад, проматывая видео с Мишей, фотку задачки из второй части по математике, которую он отправлял Лене, чтобы узнать, в правильном ли направлении он мыслит, и останавливается на фотке Арсения — это Инстаграмная, из одного-единственного хайлайтса. Он почему-то не видел ее до этого, поэтому сразу заскринил и закинул в знакомую забитую папку; Арсений на том снимке, улыбающийся, румяный, смотрит куда-то в сторону, держа ладонь козырьком около лба, а в другой его руке — бутылка лимонада, кажется? Антон приближает фотку, точно никогда этого еще не делал, и пытается высмотреть обертку наполовину полной стеклянной бутылки. Кажется, это просто обычный грушевый «Дюшес»: заметна знакомая красная марка «напитки из». «Черноголовки» не видно, но это даже к лучшему — Антон и не такие головки видел. Блять, ну закрой свой рот. Снова горит ухо — Антон касается его влажной ладонью на одну секунду, выдыхая. То, как его мозг иногда совершенно случайно отсылает что-то к порнухе, конечно, невероятно и, бывает, вообще, блять, неуместно. Вернув фотке обычный масштаб, Антон еще раз смотрит на лицо Арсения. Он уже сто раз успел залипнуть на нем в целом, но к лицу почему-то он возвращается из раза в раз — может, он правда настолько красивый, а может, у Антона просто гиперфиксация на чертах арсеньевского лица. Его темноватые брови, большие глаза, странно-привлекающей формы нос, тонкие губы — все это в который раз отпечатывается на сетчатке, но будто становится все четче и четче, когда Антон смотрит на Арсения вновь и вновь. — Антох, разрули! — вдруг говорит Макар, и Антон сразу же щелкает боковую кнопку телефона, кладя его экраном вниз. — М? — Скажи, что Лопахин — говно. — Э-э… — Макар, — самодовольно говорит Димка, и Антон, закрыв рот и немного улыбнувшись, понимает: это не его война. — Будь смелым достаточно, чтобы признать, что Лопахин реально крутой стартап замутил. — Антох, просто скажи-и, не слушай его. — Лопахин — говно, но, — Антон пожимает плечами, — я не понимаю, о чем вы, поэтому мое мнение не считается. Прости, братишка. — Так его, — фыркает Димка. Лицо Макара вдруг становится серьезным — он сжимает губы, ложится на спину и скрещивает руки на груди. Говорит мертвым, безэмоциональным голосом: — Угадайте, кто умер. Антон, зажмурившись, начинает ржать и закрывает лицо ладонями. Он едва ли сдерживается, чтобы не признаться Макару в порыве почти-истерики, вызванной флэшбеками с Галиной Ивановной и их с Макаром ржачем по этому поводу, что тот самый лучший, как понимает, что что-то идет не по плану — Макар почему-то смотрит вниз, а Димка шикает Антону. Тот выдыхает, немного свешивается с кровати и чуть не падает. Почему, сука, ты сейчас решил прийти. В последнее время сердце Антона на появление Арсения реагирует по-особому — и сейчас, кажется, оно стуком вышибет ему весь мозг. — Так кто умер?.. — негромко спрашивает Арсений, потерянно улыбаясь. Антон кашляет и вытирает слезы у глаз, садясь и натягивая одеяло до живота. На Арсении — свободная белая футболка и темные штаны. Он выглядит таким… домашним, расслабленным, немного растрепанным, что у Антона чуть не теряется связь с реальностью — не об этом ли он думал каждый раз, представляя Арсения за пределами школы? — Я умер, Арсений Сергеевич, — грустным голосом говорит Макар. — Меня предали. — Кто?.. — Шастун и Позов. — Офигеть, — Антон возмущенно смотрит на Макара, — слышь, ты меня вообще использовал. — Ты не должен был оставлять лучшего друга. — Ты сам себе противоречишь, Макарчик, — медленно говорит Антон, — Димка же тоже наш друг, а он вообще один остался с этим… как его там. — Он считает, что Лопахин сразу должен был этот сад переколошматить. — Клевета, — произносит с нижней полки Димка, — ты вообще все переврал. Я сказал, что Лопахин мог бы выставить его… — Предателей не спрашивали. — Он еще и обзывается. — Димка взмахивает руками, слегка наклоняясь и пытаясь, видимо, посмотреть на Макара. Антон же переводит взгляд на Арсения, пока тот — у Антона отказывает на мгновение сердце — тоже бросает быстрый взор на него и сразу же отворачивается. Низ живота тянет чем-то… непонятным. — Будешь любимчиком Раневской, беги к ней. — Отстань. Макар отворачивается к стенке, спиной к Антону, и бубнит только: — Спокойной ночи, Арсений Сергеевич. — Да, спокойной, Илья, — на лице Арсения снова появляется то самое мягкое выражение — когда он смущается или теряется, у него краснеют щеки и бегает взгляд. — Если вы позволите, могу сказать, что и у Раневской, и у… Лопахина были свои минусы. Вряд ли у Чехова была… однозначная позиция здесь. Антон чувствует себя идиотом — тем самым лишним идиотом, которого позвали на тусовку только для того, чтобы он был в массовке. Мало того, что его бесит, блять, что он не понимает, о чем говорили Макар и Димка, кроме того, что это чеховская пьеса, так еще теперь еще и Арсений вливается в их диалог, а Антон… снова в стороне. Может, ему обидно, может, он злится, но это пиздец — хочется укрыться и отвернуться, как Макар, но Антон продолжает, чуть нахмурившись, пялиться на Арсения и успокаивать себя… взглядом на темную прядку, упавшую ему на лоб. Ее хочется пригладить, снова разлохматить, чуть потянуть, отпустить, потрогать ладонью кожу арсеньевского лица, чувствуя, как она расслабляется от касаний под кончиками пальцев. Антон сглатывает, теряя нить разговора — кажется, Арсений пытается их двоих помирить. Но Антон почему-то уверен, что это не настоящая ссора: вряд ли Макар правда обиделся на то, что Димка не считает поступки кого-то там однозначно плохими. Арсений же, видимо, встревожен — в этот момент тот говорит: — Может, вам обсудить другую книжку? — он слегка улыбается. — Где ваши мнения совпадут. — Я ничего с ним больше обсуждать не буду, — бурчит Макар. Антон кидает в него полотенце. — Ну харе. Макар кидает полотенце в обратку, и Антон, поймав его, улыбается уголком губ и качает головой. Арсений наблюдает за их действиями — Антон чувствует, — а потом, встретившись с Антоном глазами, опускает взгляд и предлагает очередное: — Время уже позднее. Ложитесь отдыхать, хорошо? Димка кивает, кажется, Макар вытягивает большой палец, Денис вообще ушел куда-то — его давно не слышно, а Антон, прикусив губу, тихо выдает: — Угу. — Сладких снов? — почему-то полувопросительно говорит Арсений, и Антон смотрит ему в глаза, ощущая, как сердце вновь долбасит грудь. Он уже чувствует, как ответное пожелание повисает на языке, но в итоге только кивает, глядя, как Арсений, еще раз посмотрев на него, уходит дальше — не к себе, к другим ребятам. На часах телефона — почти двенадцать. Антон накрывается, зевает, пишет маме короткое «спокойной ночи», как Макар вдруг начинает хихикать, а потом в голос смеяться. Димка подхватывает его смех, и Антон не может сдержать быстрой, уставшей улыбки. Все вокруг будто вздрагивает. С улицы слышится нечеткое объявление, что поезд под номером восемьдесят семь отбывает с пути. Антон прикрывает глаза, улавливая голос Арсения будто где-то рядом — тот разговаривает, наверное, с другими детьми, и Антону почему-то в этот момент становится так спокойно, что он поворачивается, досчитывает до восьмого барана и засыпает.

***

Арсений спит до половины седьмого — на большее его не хватает. Заснул он только часа в два, потому что до этого мотался по вагону, желая убедиться, что все перестали сидеть в телефонах и мешать другим отдыхать. Ему помогала Ксения Олеговна: уложив сына спать, она шугала ребят, внезапно захотевших пошуршать упаковками и прыгавших туда-сюда по верхним местам. Илья Макаров, который ночевал в одном плацкарте с Денисом из восьмого, Димой Позовым и Антоном — Арсений помог им обменяться местами, чтобы они были вместе! — еще, кажется, в начале дороги предлагал Арсению остаться с ними на полчаса и спрятать их от грозного внимания Ксении Олеговны, но тот отказался практически сразу. Улыбнулся, повел плечом, глянул на Антона — и убежал в другую часть вагона, где было его место. Ему все еще было безумно неловко находиться рядом с Антоном, и тот, наверное, чувствовал себя так же: поглядывал на Арсения исподлобья, чуть вздергивая ресницы, и поджимал губы. От него так и исходила энергия человека, которому неуютно до конца, так, чтобы полностью расслабиться. Арсений видел. И, боже, блин, хотел провалиться под поезд — метафорически или реально, он не знает, но оказаться с Антоном наедине он боится так же сильно, как оставаться наедине с собой. Даже с собой, честно, иногда легче. Перевернувшись, Арсений, проморгавшись, смотрит на улицу: еще не посветлело, но где-то вдалеке, за деревьями, уже виднеется тонкая, едва прочерченная выступающим солнечным светом линия горизонта. Арсений прищуривается, потирая щеку, и тихо выдыхает: после серой холодной зимы появление солнца заряжает одним только появлением, чуть задевая крыльями лучей кроны деревьев. В городе ему этого не хватало. Последние несколько дней Арсений провел с Женей, потому что с ним хотя бы на какое-то время удавалось сбежать от дурацкой, блин, тревоги и страха перед встречей с Антоном, перед поездкой и не ушедшим далеко чувством ответственности, — все это скручивало живот и, смешиваясь, поселяло ком внутри. В городе в какой-то момент все стало настолько… одинаковым, что все напоминает бесконечный зимний день — с тусклым, рано темнеющим небом и отсутствием солнечного света в принципе. Дома было… странно. Арсений слишком сильно, блин, связал происходящее с Антоном с собственной спальней, где практически не переставая об этом думал, что единственным выходом — способом сбежать, ага — стали восклицательные «да» в ответ на Женины приглашения к нему в квартиру. Вчера вечером он довез его до вокзала, пожелал удачи и сказал, чтобы Арсений писал ему и рассказывал все, что хочет, из-за чего Арсений ощутил, как мягко трепещет симпатия к Жене, то вспыхивая, то тепло и осторожно поглаживая его постоянно неспокойное состояние: ему, честно-честно, так давно подобного не хватало. Как будто появление Жени в этот этап его жизни стало чем-то… нужным, наверное, да? Каждый раз, когда Арсений не может выдерживать себя, появляется кто-то — и это похоже на грустную закономерность. Может, все это можно было бы прекратить диалогом с Антоном, но как он, блин, может, поговорить с ним об этом поцелуе? «Привет, Антон! Зачем ты поцеловал меня тогда?» Воображение почему-то дорисовывает извиняющееся выражение лица, опущенный взгляд и отсутствие ответа. Может, потому, что Арсений его совсем не знает — не знает, как тот реагирует на какие-то вещи, как он ведет себя в повседневной жизни, что думает о том, что сделал. Может, потому, что коробочка с названием «Антон» не наполнена настолько, чтобы он мог в его голове сказать хотя бы что-то. Поэтому мысленный Антон молчит, поджимает губы и ждет — точь-в-точь, как Арсений, но уже в реальной жизни. Арсений ждет, может, что Антон сам подойдет, сам что-то объяснит, но это так глупо! Прошло уже почти три недели, и единственные разы, когда они пересекались, чтобы что-то друг другу сказать, были в школьных коридорах, как и вчера, — чтобы поздороваться. Когда Илья просил поменяться местами, Антон стоял рядом и немного улыбался, глядя на Арсения, — не так, как раньше, что хочется сразу же улыбнуться в ответ, а больше… смущенно? Будто вынужденно? Но разве Антон когда-то улыбался так? Или Арсению показалось? Ему же, блин, могло. Возможно, что он вообще себе все придумал и цепляется за собственную фантазию буквально. Никогда Арсений не хотел окончания учебного года так, как сейчас. Наткнувшись на пачку печенья под подушкой и вытащив оттуда телефон, Арсений тыкает в экран и смотрит на непрочитанные сообщения — как раз от Жени и от Марины. В груди тянет вновь поднимающимся страхом, но Арсений быстро отметает его: в последнее время у него получается отвлекаться посредством общения с кем-то и не думать об этих всех… пугающих штуках. Женя скидывает ему какое-то видео, которое Арсений обещает себе попозже посмотреть — интернет не ловит нормально, — а Марина спрашивает, как у него дела. Приподнявшись, Арсений печатает, постоянно нажимая лишний раз на пробел и из-за этого выругиваясь тихим «да елки»:

Я в поезде еще! На верхушке сплю - видок вообще класс! Приедем где-то к четырем А ты? Тебе все-таки дадут отпуск?

Арсений прикусывает губу, проверяя сообщения на наличие ошибок, и откладывает телефон, перед этим пожелав Жене доброго утра. Тот был в сети всего три часа назад. В последний раз, когда Арсений оставался у него на ночь, они вообще легли в пять утра, потому что долго разговаривали. Арсений узнал, что Женя живет в этом городе всего лет пять, приехав после учебы, а Женя узнал про то, что и Арсений не отсюда. Несмотря на это совпадение и последовавшее за этим Женино «ну родственные души!», Арсений в себе полноценного отклика на это не нашел. Непонятно, во что их общение выльется, но пока что Арсения все устраивает. Женя говорил, что Арсений ему нравится, но встречаться не предлагал, а сам Арсений на такое пока не готов: он вообще не понимает, насколько его симпатия сильна и готов ли он на отношения сейчас. Тут еще эта фигня… с Антоном. Бьет под дых каждый раз, когда он вспоминает про нее. Кажется, что если вскрыть ему грудную клетку, она вся будет… искалечена изнутри. Дурацкое чувство. Арсений его не любит. Он зевает, потирая щеку, и смотрит вниз — на небольшой узкий коридорчик между плацкартной между четырьмя местами и боковушкой. Слышатся тихие голоса: наверное, кто-то из класса седьмого-восьмого уже проснулся. Напротив него места занимают Ира и Дарина из девятого и Олеся и Настя — из восьмого. Сначала вместо Ксении Олеговны, как узнал Арсений, с ними должна была ехать Лилия Николаевна, вторая учительница по русскому языку и классная руководительница этих двух восьмиклассниц, с которой у Арсения складываются… немножко неприятные взаимоотношения: как бы он не пытался найти с ней общий язык, когда нужно было обсуждать всякие школьные штуки, он каждый раз уходил от нее с желанием, блин, выругаться — ну если тебе так не нравятся люди вокруг, нафиг ты здесь остаешься? Она как будто питается негативным отношением к себе. Ксения Олеговна вызывала в Арсении больше доверия; иногда на переменках он заходит к ней в кабинет, чтобы обсудить, например, ее класс или подготовку девятиклассников и одиннадцатиклассников к экзаменам. И немного грустно, что многие ребята из девятого до сих пор, видимо, не понимают, для чего вообще ее сдают — выбирают как будто для галочки, называя «легкотней». Арсений в одиннадцатом сдавал биологию и обществознание, хотя изначально второго предмета не было — он хотел пойти на ветеринара, но… немного не сложилось, когда мама сказала ему, что ветеринары занимаются усыплением животных. Представляя это, Арсений каждый раз ежился: тяжело даже мысль допускать об этом, а ведь кому-то… приходится с этим сталкиваться. Приподнявшись, Арсений потягивается и ведет плечом: в поезде прохладно, потому что недавно, видимо, была долгая остановка. — Здравствуйте, — вдруг доносится шепот, и Арсений поворачивает голову, сталкиваясь взглядами с Дариной: та полулежит на верхней полке, прикрываясь одеялом — кажется, в поездах они из верблюжьей шерсти. — Привет, — тихо говорит Арсений, быстро смотря на спящих внизу Иру и Настю. Те кутаются в такие же одеяла, и их лица едва виднеются из-за ткани. — Выспалась? — Замерзла. Арсений прикусывает губу и смотрит в глубь вагона: там установлен бойлер, откуда можно взять кипяток. — Давай я тебе чай сделаю? Сейчас! — Арсений, проговаривает это шепотом и, одернув футболку, сразу же слезает, опуская одну ногу на нижнюю койку. Он надеется не разбудить Ксению Олеговну, а то она и так допоздна тоже не спала. — Ой, спасибо. А вы тоже будете? — Нет! Но я сделаю тебе. — Спаси-ибо! Лицо Дарины появляется из-за полки, и она улыбается, растягивая губы. Ее улыбка всегда казалась Арсению такой… заразительной, необычной, как будто она не из этого мира. Дарина — приятный человек! И диалог с ней выстраивается гораздо легче, чем с Ирой. Та… в принципе немножко сложнее по характеру: строгая и непреклонная, она будто не доверяла всему, что происходит вокруг нее, и пыталась постоянно защищаться. — Сейчас… — Арсений, проведя языком по губам, тянется наверх за толстовкой: у него замерзли руки. Телефон он оставляет под подушкой. — Ты пьешь с сахаром, у тебя есть? — Не-ет, я люблю чистый чай. Дарина все еще улыбается, и на ее щеке появляется точка-ямочка. Арсений кивает и медленно, стараясь никого беготней не разбудить, идет в начало вагона. Он осматривает спящих ребят, зацепляется за лицо чьей-то родительницы — кажется, мальчика из седьмого класса, — и тихо шмыгает: каждый март из-за сырой погоды за окном он просыпается с насморком и сухим кашлем, застревающим в горле. В детстве такого не было — Арсению почему-то нравилось, наоборот, спать раскрытым, и он не мерз. Стареет, наверное… Девочки из десятого класса уже не спят: когда Арсений проходит мимо них, они негромко с ним здороваются и желают доброго утра. Одна из них спрашивает, когда они приедут, и Арсений, чуть улыбнувшись, пожимает плечами — говорит, что пока не уверен, но скорее всего часам к трем. Он сам пока не понимает, хочет ли, чтобы они поскорее приехали… Знает, блин, сколько возни их ждет потом — проверить, все ли на месте, все ли все взяли, заселиться, понять, как поделить ребят на группы, потому что поехало слишком много человек и на некоторые экскурсии будут ездить частями, и это, наверное, могло бы не быть выматывающим, но Арсений все равно волнуется, хотя уже примерно представляет, как все это работает. Да и совсем маленьких с ними нет, как в прошлом году. Так что определенно полегче — нужно только не отвлекаться и сосредоточиться, конечно. Арсений берет у одной из проводниц, пока вторая спит, стакан с металлическим подстаканником и наливает из бойлера кипяток — сам он пить не хочет, потому что аппетит обычно приходит к нему в районе восьми или девяти часов утра. На обратном пути Арсений немного замедляется: его задерживает проснувшийся Дима Позов. Тот трет торчащие волосы и, прищурившись, спрашивает: — Когда у нас следующая остановка, вы не знаете? — Думаю… м-м, минут через сорок?.. Как я понял, — улыбается Арсений. — А тебе зачем? — Связи вообще нет, хочу маме позвонить. Арсений прикусывает губу, вспоминая маму Димы, с которой ему как-то раз удалось пообщаться еще года два назад: та пришла к нему, когда узнала, что у Димы появились проблемы с учебой из-за внезапно — на самом деле постепенно — возникшей рассеянности. Она выглядела встревоженной, но собранной и серьезной, и каждый раз, когда она начинала задавать вопросы, Арсений чувствовал себя так, будто находится на экзамене, хотя мама Димы не казалась… грозно настроенной. Наоборот — в конце встречи она поблагодарила Арсения и вежливо улыбнулась. — Хорошо, — кивает Арсений, перехватывая стакан с кипятком, и тихо кашляет. Губы пересыхают, и он проводит по ним языком. — Я тогда чуть позже точно узнаю и скажу тебе! — Спасибо, — говорит Дима и снова ложится, зевая. Арсений быстро смотрит на спящего на соседней койке Дениса из восьмого класса и поднимает взгляд, не скрывая любопытства и пытаясь понять, где Антон — и он, и Илья отвернуты к стенке. Хочется задержаться, спросить что-то у Димы, чтобы… чтобы что-то, но Арсений, тихо вздохнув, уже идет вдоль других мест — он смотрит на торчащую голову Дарины впереди. Ему бы, может, правда больше желалось остаться там, но он себя обрубает на этой дурацкой хотелке: вот ему что, делать нечего! Есть другие важные дела. С Антоном вообще лучше… лишний раз не пересекаться. — У меня есть чай с лимоном, — произносит она, растягивая гласную в слове «чай», и ее взгляд на секунду скашивается вниз, в сторону Иры: та словно дрожит, и Арсений хмурится. Кивает Дарине и предлагает ей шепотом: — Спустись, а то разольешь… да, аккуратнее. Дарина слезает, стягивая с верхней полки махровый халат. Арсений поджимает губы, скрывая умиленную улыбку. — Спа-асибо. Арсений кивает: — Пожалуйста. Когда Дарина заваривает себе чай и садится на краешек Ириной кровати, Арсений лезет за телефоном и проверяет связь: ее действительно нет. За окном мелькают бесконечные потемневшие из-за сырости и дождей поля, солнечный свет все так же виснет между горизонтом и небом, едва поднимаясь и задевая размашистым лучом деревья. Когда они приедут, Арсений надеется, что ему станет полегче: не хочется как дурачок постоянно отвлекаться и начинать думать про… Антона, про поцелуй, про Женю и про то, что будет с ними, с Арсением, в принципе со всем — дальше. Это такая, блин, экзистенциальная яма, что иногда даже выписывать мысли на бумагу не помогает. А Арсений такое практикует: пусть нечасто, но там появляются записи, датируемые разными числами и месяцами — ведет Арсений этот «дневник» в виде обычного блокнота и для хаотичного планирования, и для написания стихотворений, и вытаскивания из головы всякой лабуды уже, может быть, лет… десять?.. Слово «дневник» не кажется Арсению подходящим. Это просто… сборище всякой чепухни и не только из его головы, начиная с подросткового возраста. Этот блокнот с изображением ловца снов уже потрепанный, где-то с загнутыми страничками, почти… законченный — и Арсений не знает, когда надо будет покупать следующий, но расставаться с этим, нынешним, будет тяжело. В возрасте пятнадцати-шестнадцати лет Арсений писал там постоянно: тогда он не понимал, куда вытаскивать все переживания, потому что мама и папа были постоянно заняты (или, блин, Арсений просто не мог отчего-то довериться), а друзья из школы… Арсений просто им ничего не говорил, потому что не мог нормально и… подходяще сформулировать то, что происходило в его голове. Мешанина, которая сейчас приобрела невероятные масштабы, елки-палки. — И вам доброе утро. Арсений вздрагивается, промаргивается — все это время он сидел на верхней койке и щупал упаковку с печеньем «к кофе», лежащую у стены, — и глядит на смотрящую на него Ксению Олеговну. Рядом с ней стоит ее сын Влад: он задирает голову и улыбается. — Ой, здравствуйте! Привет, — говорит Арсений Владу. Он хватает печенье и протягивает его ему: — Будешь? — Бери давай, — быстро говорит Ксения Олеговна, накидывая на плечи вязаный кардиган. Позади нее уже проснулись Настя и Ира: они кидают на Ксению Олеговну и Арсения быстрый взгляд, кивают ему и вновь отворачиваются к Дарине — та, сидя около Иры, с воодушевлением и большими глазами что-то им рассказывала. Около ее коленок лежат пачка с ватными дисками и зубная паста. — И что молчим? — Спа… спасибо, — негромко говорит Влад, и Арсений снова ему улыбается. Когда Ксения Олеговна заправляет постель, возвращая койку в положение двух мест и столика, и уходит в начало вагона, Арсений слезает и потягивается. Влад не обращает на него внимания: уткнувшись в телефон, вероятно, Ксении Олеговны он, кажется, играет в кота Тома. — А чего вы умываться не идете? — спрашивает Арсений у девочек. Те синхронно поворачивают головы, и на их лицах появляется раздражение. Дарина не в счет — она, улыбнувшись, говорит: — Там очередь. Глянув на прикрытую дверь, ведущую в туалеты, Арсений удивленно смотрит на девочек. Ира, все еще сонная, немного растрепанная, кивает: — Уже минут десять там из десятого класса… тусуются. Ее голос, обычно звучащий строго, где-то даже язвительно, сейчас кажется таким… обычным. Будто Ира отключила в себе робота, который успевает и учиться на «отлично», и быть старостой, и заместителем президента школьного совета, — либо еще не успела его включить. Арсений, пораженный, качает головой: он даже не заметил, как мимо его места прошла толпа ребят, а судя по голосам и галдежу за дверью — там все именно так. Вот, блин, когда-нибудь его быстрое вылетание из реальности ему точно аукнется! Такое было не один раз, но еще повторится! Ну вот он уверен! Настя жует зеленое яблоко, поглядывая на Арсения. Говорит: — Я уже ни на что не надеюсь. Сочувственно покачав головой, Арсений вздыхает. На часах — почти девять утра. — А давайте сходим в вагон-ресторан? — спрашивает Дарина спустя полчаса. — А есть тут еще один туалет? Можно я в другой вагон схожу? Тут воняет, — говорит девочка — Арсений не помнит ее имени, — из восьмого «Б» класса. — Может, мне тут выйти… — слышит Арсений голос Дениса из восьмого «А», когда проходит мимо мест еще и Ильи, Антона и Димы. В то же время поезд останавливается на очередной небольшой станции. В ушах звенит от многоголосого гула, скользящего по вагону. Арсений едва ли успевает на все реагировать: кажется, будто в последний раз он сидел еще утром. — А-арсе-ений Серге-евич. — Илья Макаров появляется на его пути, и Арсений останавливается, не понимая, что произошло: голова кругом! — Посидите с нами. Арсений поворачивает голову, быстро улыбнувшись, и оглядывает сидящего в телефоне Диму Позова, жующего, кажется, уже второе яйцо Дениса и… боже, спящего Антона? Сколько сейчас времени вообще — уже двенадцать, нет?.. Неужели он правда такой соня? Арсений, удивленный, ловит себя на том, что будто откуда-то об этом уже знает — может, Антон ему об этом говорил? Кто-то про Антона это сказал? Сам Арсений снова себе это нафантазировал? — Антон же спит, — тихо говорит он, опуская голос до шепота. Сердце быстрее стучится о грудную клетку: волнение встает в горле, не давая ему произносить слова четко и вслух. — Ну щас проснется, — Илья быстро смотрит на Антона, и Арсений поворачивает голову вслед за ним. Оглядывает укутавшегося в одеяло Антона, его, кажется, подогнутые под себя колени, и хмурится: замерз? Илья в этот момент улыбается: — Заколеб дрыхнуть. — Пусть выспится, — шепчет Арсений. В этот момент мимо них с Ильей протискиваются семиклассницы и громко смеются. Арсений провожает их напряженным взглядом — не хочется, чтобы Антон проснулся, если он… так и не выспался до сих пор. Неужели он настолько… крепко спит? Его не разбудила остановка в половине одиннадцатого, когда многие выбегали на станцию, чтобы подышать воздухом, не разбудили ребята из других классов? Может, он очень устал вчера? — Арсений Сергеевич, он не выспится, — говорит Дима, поправляя очки и убирая телефон на столик. Денис в этот момент начинает чистить третье вареное яйцо. Видимо, скорлупа снимается тяжело — Арсений улавливает тихий, скользнувший с чужих губ мат. — Всегда так. Илья посмеивается и садится рядом с Димой. Говорит, смотря на Арсения: — Мы как-то пошли ко мне, вырубились, короче, на диване. Еле Антоху потом откачал. Дима широко улыбается: — Неисправимый. Арсений, пытаясь спрятать умиленную улыбку, поджимает губы и снова смотрит на Антона: из-под одеяла торчит только его макушка и темно-русые волосы. Он даже почти не шевелится. К удивлению… Арсений, слушая Диму и Илью, не чувствует себя лишним в этот раз: знает, что диалог ведут с ним, что им хочется с Арсением говорить, и сомнения в этом нет. — Вы всегда поздно ложитесь? — спрашивает Арсений, чуть отодвигаясь от прохода. Он боится спросить конкретно про Антона, чтобы не показаться… странным? И ему ведь правда интересно, насколько хорошо — или не очень — у мальчиков с режимом сна. Денис в этот момент роняет скорлупу на пол и лезет за ней. Арсений, улыбнувшись уголком губ, бросает ему: — Аккуратнее. — Да это… яйца дебильные. — Это да-а, — тянет Илья со смехом. Из-за воротника у него висят наушники, просунутые под темной толстовкой. — Иногда подводят. Дима фыркает и, посмотрев на Арсения, произносит: — Не знаю, как эти, а я в одиннадцать сплю почти всегда. — Харе… гнать. — Илья пихает Диму в плечо. — Он иногда сутками не спит. Арсений приподнимает брови и взволнованно спрашивает: — Почему? — Бессонница, наверное, — отвечает Дима. — И переписки с Катей. — Закроешь рот? — И Дота. Арсений хихикает, складывая руки на груди. Он уже сидит на койке, которая, кажется, принадлежит Денису — тот пока что собирает в салфетку скорлупу со стола. Дима переводит взгляд на Арсения: его взгляд так и говорит красноречивое «не верьте ему, хотя это правда». — А вы случайно не играете? — В Доту? — с улыбкой спрашивает Арсений. — А что, могли бы с нами сыгрануть. — С радостью. Арсений кладет руки на колени и оглядывает Илью и Диму: те, тоже посмеиваясь, выглядят такими расслабленными и веселыми, что невольно хочется почувствовать все то же самое, чтобы совпасть с ними в настроении окончательно. Кажется, они помирились?.. Арсений не хочет спрашивать, потому что это его не касается. — Короче, мы придумывали гениальный план, как спастись от Ксении Олеговны, но Антон сказал, что ее ни одно оружие не возьмет. — Я не так сказал. Хриплый голос Антона доносится едва слышно. Арсений вздрагивает и задирает голову: Антона не видно, но… очевидно, он проснулся. — О-о, дорогой проснулся, — улыбается Илья, и Арсений бросает взгляд на его лицо. — Завтрака в постель не будет. Сглотнув, Арсений думает, что, наверное, ему лучше уйти. Это может выглядеть странно, но, блин, если Антон сейчас спустится, то Арсению будет еще хуже — как будто не было этих трех недель. Он не встает с койки Дениса, поэтому Антона не видит, что, конечно, еще большей тревогой скручивается внизу живота: Антон вообще понял, что он здесь? Слышал его? Как он… отреагирует? Арсений складывает руки на груди и покусывает нижнюю губу, не решаясь что-то сказать. Антон же, наверное, так и не поднявшись, негромким голосом продолжает: — Я сказал, что с ней надо бороться ее же оружием. — Ором? — спрашивает Дима. — Нет. Отсутствием, — он замолкает на пару секунд, и тишина прерывается шуршанием одеяла и тихим смехом Димы и Ильи. — Тогда никто не пострадает. Арсений уже собирается вставать, поздороваться с Антоном и уйти к себе, как замирает, когда Антон ставит одну ногу на лесенку. Нога практически сразу же исчезает из виду, и Арсений успевает только моргнуть, сглотнув: почему он настолько боится, что Антон… Антон что? Посмотрит на него как-то не так? Скажет что-то обидное? Пошлет отсюда? Ну что за бред, блин. Поезд проезжает мимо непонятной промышленной зоны: огороженная каменными стенами, она навевает ощущение чего-то пугающего, будто давно не тронутого человеком. Антон вновь ставит ногу на лесенку и, спускаясь, проговаривает: — Блять, че так холодно. Арсений опускает голову, улыбаясь себе в воротник, и слышит смешок кого-то из мальчиков. Илья в этот момент говорит: — Не знаю, нас тут Арсений Сергеевич греет. Антон спрыгивает и — Арсений, блин, клянется — чуть ли от удивления не давится: покашливает один раз, другой, а потом, удивленный, замирает рядом. — Извините, я не знал, что… вы здесь. Арсений качает головой и улыбается, проглатывая ненужное «привет» и разглядывая антоновское лицо, полное ужаса и смущения. — Ты просто так сладко спал, что не хотелось тебя, — Илья издает звук, напоминающий что-то между смешком и хрюканьем, — будить нашим гостем. Денис, все это время сидящий молча в телефоне, вдруг встает и уходит: он протискивается между Антоном и Арсением, хотя мог спокойно обойти Антона за спиной. В ладони он, кажется, держал скомканную салфетку со скорлупой. — Ну конечно, — Антон кривит уголок губ и, не смотря на Арсения, садится рядом с ним, сразу же немного отодвигаясь. Арсений поджимает губы и смотрит в проход вагона: кто-то в конце скачет между верхними полками, и на них уже ругается Ксения Олеговна. Надо тоже пойти… Осознавая, что, наверное, Антону сейчас с ним здесь правда некомфортно, он встает и, натягивая на лицо мягкую улыбку, говорит: — Пойду я… Чай можно налить в начале вагона, и если что… зовите. — Хорошо, — кивает Дима и вновь утыкается в телефон. Илья только машет согласно головой и зачем-то лезет к себе в рюкзак. Обернувшись на Антона, Арсений встречается с ним глазами. Если бы не толпа вокруг, не огромный шквал голосов, проскальзывающий в ухо, не понимание, что… ему тут находиться нельзя, Арсений бы почувствовал себя точь-в-точь, как… тогда. Когда Антон так же смотрел ему в лицо, когда он молчал, покусывая губы, и когда их диалог в очередной раз закончился на «извините». Арсений отворачивается практически сразу; он почему-то уверен, что уйти было лучшим решением — это странное, непонятное чувство абсолютной в этом уверенности не покидает его ровно до того момента, пока Арсений не садится напротив Ксении Олеговны за столик, пока та разговаривает с девочками — кажется, они обсуждают какой-то фильм. Пытаться вписаться к ним даже не хочется, да и… не надо ему это, хотя бы потому что, блин, лезть в чужие разговоры — всегда дурацкая ошибка, имеющая примерно одинаковые последствия. Неловкость, желание уйти и непрекращающееся, пульсирующее в голове «ну ты и дурак». Когда Арсений берет телефон и видит сообщения от Марины и Жени, отвечает он только Марине — Женя пишет ему в сети, а связь снова пропала. Ага, на две недели дадут Повеселись там)) не забудь вернуться

Отпуск это классно, отдыхай! И я не забуду вернуться, куда я денусь от тебя ))

Арсений улыбается, глядя в телефон: он очень рад за Марину! Она долгое время не могла выбить себе отпуск, потому что то один человек заболевал, то второй — сам уходил в отпуск, и это действительно злило. Да так, что Марина, разговаривая с кем-то из отдела кадров, как-то раз провела где-то полчаса в попытках понять, нормально ли вообще, что ей уже пару раз в отпуске отказали. Арсений злился вместе с ней: нет, ну что за фигня, а. Какое ужасное, несправедливое отношение. — Приезжаем через полтора часа, — говорит Ксения Олеговна, возвращаясь от проводницы, когда проходит примерно полчаса: Арсений за это время успевает поговорить с Дариной про то, как легко ей дается геометрия и как сложно — информатика, успевает собрать всякие собственные штуки и переодеться в узком туалете. — Пойду своим шалобаям говорить. У Арсения своих «шалобаев» нет, но он все же встает и, быстренько шагая по вагону, сообщает всем, чтобы начинали собираться, и проверяет, все ли на местах. Когда он останавливается около мест, где находятся Денис, Антон, Дима и Илья, здесь он видит только двоих из них — Диму, пьющего воду из небольшой бутылки, и Антона, натягивающего футболку. Ровно в тот момент, когда Арсений быстро смотрит на его живот, Антон замечает его и выдыхает: — О. — Через полтора часа приезжаем, — быстро проговаривает Арсений. Дима, убрав бутылку в рюкзак, произносит: — Наконец-то. Антон улыбается уголком губ и вскидывает взгляд на Арсения. Арсений на секунду думает, что Антон улыбается именно ему, и от этого что-то жжется в груди. — А где Илья? Денис? Раздается смех: у Антона немного трясутся плечи, а Дима громко фыркает. — Они-и пошли в туалет. — У них дела, — добавляет Антон. — Кое-кто разлил себе на футболку сок, а кое-кто второй оказался рядом. Арсений вздыхает и вымученно улыбается: — И кто вынужденная жертва? — Илюха… — тихо тянет Антон, улыбаясь. Арсений разглядывает его глаза, светящиеся из-за падающих в окна лучей солнца, и думает: «Какие красивые». Он почти чуть не произносит этого вслух, как вовремя едва-едва прикусывает язык и отвечает: — Как я их не заметил? — Арсений Сергеевич, мы не можем дать ответ на этот вопрос, — говорит Дима. Рассмеявшись, Арсений кивает. — Ой, ну ладно, — улыбается он, чувствуя, как щеки отчего-то начинают гореть. Антон в этот момент смотрит на него. — Собирайтесь тогда. Телефон в кармане жужжит, и Арсений вытаскивает его. На экране всплывают сообщения от Жени — теперь не из сети, а в обычном приложении. Без тебя как то даже непривычно)) Грустновато)) Арсений, забыв, что собирался сделать, и умиленно улыбнувшись, набирает Жене ответ:

Если получится, после приезда я сразу к тебе!

Он поднимает взгляд, убирая телефон в карман, и сталкивается с Антоном глазами — тот, чуть наклонив голову, все так же пристально смотрит на Арсения. Ох, боже. В горле чешется желание задать ему вопрос: «Что ты от меня сейчас хочешь, Антон?» Но Арсений, даже боясь только догадываться, почему Антон… с ним вот так, кивает ему и отворачивается, чтобы уйти. Почему он постоянно смотрит, почему тогда поцеловал, но почему иногда разговаривает с Арсением так, будто он раздражен на него, будто ему смешно с Арсения, будто… он сам не выбрал еще реакцию, с которой будет к Арсению приходить. И главный вопрос, который хочется задать уже себе: почему изменения в состоянии Антона, рисующие в Арсении такой отклик, постоянно им замечаются? Он забавный, хороший, интересный, но иногда слишком… закрытый и непонятный. Настолько, что Арсений не сдерживается и оборачивается на Антона еще раз, словно подсознательно желая подтвердить догадки. И… да. Антон все еще смотрит. Значит, что ему правда что-то от Арсения хочется. Только он не уверен, что может ему это что-то… дать. Потому что так — несмотря на все мысли, интерес и любопытство к фигуре Антона, такого привлекательного внешне поведением, некоторыми словами, вниманием, но неясного внутри, — все еще нельзя. Арсений ничего не может ему дать, как бы тот, наверное, этого не хотел. Хочет. Он сам все так же не влюблен, не может быть влюблен, и Антон, Арсений очень сильно надеется, — тоже. Только тут… решать он уже не вправе. И изменить тоже.