Дать задний ход

Перед ними находится бывшее общежитие для преподавателей, в котором сейчас сдают «номера», чтобы, видимо, пытаться хотя бы как-то выживать и зарабатывать. Антон переглядывается с Макаром, который, приподняв брови, так же охуевше смотрит на него. Димка лишь издает тихое «куда мы попали» и вздыхает: он выглядит настолько устало, что появляется ощущение, что ночью в поезде он не спал, а просто смотрел в «потолок» — в макаровское место. — Я думал, у нас будет олл-инклюзив, — негромко говорит Макар. Антон, оглянувшись, кидает взор на Арсения, разговаривающего с мамой какого-то семиклассника, и отворачивается, поджимая губы: несмотря на ревность, явную и тупую, становится спокойнее, когда Арсений рядом и на виду. — А это че, бля. — Олл-инклюзив за двенадцать тысяч? — хмыкает Антон. Он и удивлен, и не удивлен одновременно: было бы, наоборот, охуеть как богато, если бы они за такие деньги, где три тысячи — это билеты на поезд туда-обратно, жили в пиздатой гостинице с отдельными ванными в номерах и шведским столом. Здесь — Антон разглядывает горящее в темноте «столовая» — все почти сходится. Вообще, в город они приехали еще пару часов назад, но у них была короткая автобусная экскурсия и обед в каком-то кафе, где порция картошки фри с буржуйским на вид соусом стоила почти как четыре средних картошки фри в Макдональдсе. — Бля, у меня есть ощущение, что нас наебывают, — продолжает Макар. Он вытаскивает из кармана телефон, фоткает вход в здание общежития и, кажется, скидывает это им в беседу — порадовать Журавля. Антон в сети не был с утра: зашел, чтобы послушать голосовое Максима, который пожелал ему удачной поездки. Узнал он о ней, видимо, от тети, а тетя — от мамы. По ней Антон немного соскучился. — А спать мы будем на матрасах, чур мой с горошиной, — смеется Димка, снимая капюшон и поправляя волосы. — Нет-нет, — вдруг говорит оказавшаяся рядом с ними Катя. Она улыбается, вставая ближе к Диме: Антон замечает это, но решает ничего не говорить — любовь-морковь, все дела. — Наверно, там просто много человек в комнате будет. — А можно же выбрать любую, да? — спрашивает Антон с нескрываемой надеждой. Он не хочет повторять судьбу Макара в прошлом году, когда у них была поездка в соседний город и тот жил вместе с Журавлем и каким-то левым челом. Он, конечно, Макару с Журавлем сочувствует и сочувствовал, но быть без Макара и без Димки теперь не хочется. — Там вроде все распределили уже. — Катя качает головой и поджимает губы. Дима в этот момент смотрит на нее, и в его взгляде Антон замечает что-то, отчего тянет в груди — словно себя со стороны в какие-то моменты видит. — Но мы с Оксаной вместе однозначно. — Буржуйки, — добавляет Антон. Сна ни в одном глазу: может, повлиял сон почти до часу дня, а может, перевозбуждение взяло свое — время почти десять, а Антон чувствует себя так, точно спал с девяти вечера до девяти утра. Будильник выключен, мама не названивает ему с первого этажа, а рядом тихо мурлыкает Милка. Кажется, слышится приглушенный лай Радика и голос деда с заднего двора. За окном — субботнее утро, и нет нужды подрываться в школу. Залипнув на рябину, Антон чуть наклоняет голову, невольно улыбаясь уголком губ. Кончики большого и указательного пальцев соприкасаются, едва надавливая на кожу. Он нечасто так вылетает, — мозг почему-то не дает ему расслабиться, словно в желании все контролировать. Антон только недавно это понял, но попытался на это забить: нет у него, блять, сил рассуждать еще и об этом. Хочется куда-то назад — может, класс в седьмой, но тогда Антон был тупым и маленьким, так что это желание быстро рассеивается, сменяя «седьмой класс» на «куда-нибудь из реальности». В последнее время все чаще и чаще тянет на это, может, поэтому Антон все чаще и чаще смотрит что-то, сидит в интернете и не хочет взаимодействовать с настоящим миром — не в плане с людьми, а… в целом. — Ты так говоришь, — мягко смеясь, произносит Катя, — будто мы доплатили за это. Антон уже хочет сказать, что и сам бы нашел ради такого деньги, но его опережает Макар: — Стоп, — он задумчиво смотрит на Катю, — а откуда ты знаешь, что вы точно вместе? — У Арсения Сергеевича и… — она осекается, чуть вытягивая шею и глядя на кого-то позади. Антон молча уставляется на нее, посылая себя нахуй за вздернувшееся в громком стуке сердце при упоминании Арсения. — И этой… ну мамы чьей-то. Списки, короче. — Это че, можно так легко порешать все? Макар ухмыляется, и Антон, тихо усмехнувшись, только смотрит, как тот разворачивается и шагает к ним. Сам Антон бы, наверное, никогда бы сейчас туда не пошел: несмотря на то, что то натянутое напряжением «общение» после произошедшего в туалете начало спадать — возможно, таким оно казалось только Антону, — лишний раз взаимодействовать с Арсением не хочется, чтобы лишний раз не повести себя как еблан. Не поцеловать его, например. Недавно Антон поймал себя на мысли, что тот момент кажется сном — может, поцелуя и вовсе не было? Больной мозг придумал это, чтобы хотя бы как-то разнообразить антоновскую рутину, полную подготовки, заебанности и безнадежной влюбленности в Арсения: смоделировал совершенно абсурдную ситуацию. Блять, серьезно: как могли, сука, так сойтись звезды, планеты, черные дыры, вселенные, что Арсений именно в тот момент зашел в туалет, чтобы промыть, сука, тряпку? Такой тупой и детский ход мог быть только в кино. Антон себя не видит героем романтических комедий — он их терпеть не может. Ну или не комедий. Трагедий. Но умирать в конце не хочется, хотя это было бы прикольно: все бы наверняка привязались к нему. Хотя кому он нахуй сдался, кроме мамы и деда. Он задумывается: а все ли трагедии заканчиваются смертью? Сейчас на ум идет только «Ромео и Джульетта». Антон был бы Ромео или Джульеттой? Кажется, первой умерла Джульетта. Наверное, это антоновская участь. Только там хотя бы чувства взаимные вроде. Ну что за пизде-ец. Если Арсений будет Ромео, то он сдохнет из-за Антона. Скорее всего, даже не от высокой любви, а от того, что Антон дебил полный. Пока Макар разговаривает с Арсением, Антон рассматривает его одежду: раньше Арсений в это время года носил пальто, а теперь куртку. У него клевые черные джинсы и красные кроссовки, немного испачканные по краям, хотя на улице толком нет луж — умудрился же вляпаться. Антон опускает взгляд на свои и мысленно с себя же орет: носок его кроссовки такой же заляпанный. Он качает головой: ладно, один-один. Раньше было много смеха: над арсеньевскими лохматыми волосами, над его водолазкой и старперской одеждой в целом, над его поведением и слишком, блять, добрым отношением ко всему вокруг, — теперь вместо этого ко всем этим… вещам Антон испытывает такую сильную нежность, что его это не перестает удивлять. Настолько, что один раз, валяясь в зале, пока никого не было дома, и рассматривая фотку Арсения с котом на лавочке — одну из его любимых, — он вслух завыл, назвал Арсения «пиздецки милым» и отбросил телефон, уронив его между собственным боком и спинкой дивана. Да уж. Будучи героем трагедии, Антон бы точно сдох первым и даже бы, наверное, не пожалел. Он отворачивается от тихо разговаривающих Димы и Кати, пропуская мысль, что Оксана почему-то стоит рядом с Ирой и Дариной, снова лупится на Арсения, на улыбающегося Арсения, на чему-то смеющемуся Арсения, на такого красивого Арсения — и понимает, что Макар, видимо, делает свое дело: пытается выторговать им комнату, где они будут втроем, если так можно. Желания подойти нет. Есть только легкая грусть, что Антон как Макар не может — подлететь и рассмешить. Вернее, нет, блять, он может, конечно. Антон знает, что он охуенно шутит, но с Арсением это не всегда работает: либо из-за волнения, либо из-за того, что нащупать границу, где Арсению правда будет смешно, до конца пока не получилось. Клево было бы с ним пообщаться. Эта мысль застревает, словно приклеенная, в мозгах, и живет там уже больше года. А Макар красавчик — обо всем договаривается, и уже через минут, наверное, пятнадцать, когда Ксения Олеговна наконец разбирается с администрацией и оплатой и говорит всем заходить внутрь, Антон, уже оказавшись в комнате, останавливается у небольшой кровати у стены, потягивается, снимает куртку с ботинками и плюхается на постель. — Почти Турция, — говорит Макар, возвращаясь из ванной — она у них одна на две комнаты, и это, блять, реальное общежитие, где в каждом блоке, кажется, по две спальни и одна ванная. — Не хватает пива и чипсов. Димка ржет: — Где-то я это слышал. Не помню че-то. — Мадагаскар, — подсказывает Антон. Он вытягивает из кармана куртки телефон и смотрит на сообщение от мамы — спрашивает, как у него дела. По-клоунски, как всегда. — В честь меня остров и мультик назвали, — говорит Макар, разглядывая висящий на стене календарь с разворотом на февраль и зимней Красной Площадью. В заднем кармане его джинсов торчит телефон — что ни говори, но семерка охуенная, Антон бы сам с такой ходил. — Не хочу тебя расстраивать, но тебя не зовут Мадагаскаром, — бурчит Димка. Макар, открыв на календаре март, где уже виднеется какая-то набережная — Питерская, наверное, — серьезно смотрит на Димку: — Дагаск — мое отчество. — Блять, Макар, — ржет Антон, — это вообще не так работает. — Вам че, жалко? — Мадагаскар Макаров. Антон, нажав на диалог с мамой в Вайбере, но так и ничего не ответив, потому что слушал Макара, откладывает телефон и со смехом говорит: — Не-не. Ильин Мадагаскар… как там? Мадагаскар Дагасович. Макар жмурится, смеется и прыгает к себе на кровать — она стоит параллельно антоновской. — Пиздец, — заключает Димка, стягивая серую толстовку, — Антон, а тебя точно Антоном зовут, а не Австралией? Антон улыбается, ведет плечом и снова хватает телефон. Время показывает, что уже десять, а погода здесь, судя по виджету и ощущениям, — холоднее, чем у них дома. — Бля-бля-бля! — восклицает Макар, разрывая нить тишины, что липнет к стенам, пока Димка раскладывает вещи в старом деревянном большом шкафу, а Антон думает, что бы ответить маме. — Реально есть остров Антон! В Антарктиде. Макар подбегает к Антону, сует телефон ему в лицо, где на ярком экране открыта страничка Википедии с коротким «Anton Island». — Всего один километр, прикиньте, — Макар садится на колени около антоновской кровати и выглядит так счастливо, будто нашел подтверждение тому, что полная форма имени Макар — Мадагаскар. — Поедем? — Поедем, — кивает Антон, кладя телефон экраном вниз. — На коньках? — Можно. Макар хлопает Антона по плечу, вскакивает и подбегает к Димке — видимо, показывает ему схематичное изображение километрового острова. Сам Антон прикусывает губу, глядит на закрытую дверь, думая, зайдет ли к ним Ксения Олеговна или Арсений. Когда они заселялись, Макар сказал, что изначально Антон и Димка должны были жить с двумя пиздюками из шестого класса, но Арсений снова все порешал и «отселил» от Макара десятиклассников. Антон мимолетно размышляет, что Макару бы с ними было нормально — он всех из их параллели и старшаков знает, может, они даже гулять ходили. Разблокировав в очередной раз телефон, Антон пишет маме:

Норм, поел королевской картошки за триста рублей Экономия

Он не знает, зачем сообщает об этом маме: то ли из ебаного чувства вины, что он потратил триста пятьдесят рублей на обычную — а нихуя, на самом деле! — картошку фри столько денег, то ли просто… чтобы поделиться, как-то продолжить диалог. Димка сообщает, что отправляется в ванную, Макар уже ушел куда-то в коридор, намереваясь, видимо, отыскать девочек или кого-то еще. Он предложил Антону пойти тоже, но тот только мотает головой: удается найти идеальное положение, благодаря которому уже накатывает приятное сонное состояние. Антону бы в душ сгонять, он там со вчерашнего утра не был, но двигаться лень — удается только подтянуть к себе рюкзак и вытащить наушники. В Инстаграме он залипает на видео с золотистым блестящим слаймом, который приятно хрустит, когда его мнут, — в историях ничего интересного, кроме красивых, точно профессиональных фоток Макара из окна автобуса. Сам Антон в то время сидел рядом и перекидывался с мамой смешными стикерами и мемами в Вайбере. Он правда соскучился по ней. Особенно зная, что она сейчас одна — дед уехал в деревню убираться, — к ней хотелось еще сильнее. Антон не считает себя тем типа «идеальным» ребенком, который все свободное время проводит с мамой, но в этом году отчего-то стали общаться еще меньше: это вызывает если не грусть, то замешательство. Почему так случилось? Это Антон, чувствующий большую тягу к одиночеству, виноват в этом? Это мама, иногда резко и неприятно с ним разговаривающая, виновата? Иногда Антон что-то рассказывает ей про класс, про учителей или про фильм, который посмотрел, но почти не затрагивает… чего-то личного? Но, когда Антон говорит ей, что он устал, мама отвечает, что до конца года осталось немного, и от этого не легче, но… хотя бы как-то. Противоречиво. Сейчас, когда он слезает с кровати, вытаскивает спортивные штаны, чистые трусы и футболку, она пишет ему, что если надо есть такую картошку — пусть ест. В ванную Антон идет после Димки, правда еще какое-то время сидит на кровати и пялится в одну точку — на поцарапанные со стороны макаровской кровати обои. Димка возвращается, рассказывает, что их соседи по «блоку» это еще одни десятиклассники и Макар уже минут двадцать зависает у них. — Там еще девочки наши. Ира с Дариной. Антон кивает, стоя в дверях и чувствуя, как по щиколоткам проскальзывает сквозняк. — Прикольно. — Антон поправляет челку. Он даже и не думает туда идти — нет сил говорить с кем-то. — Веселятся. Он перекидывает полотенце через плечо, смеется, когда Димка говорит про двойные свидания, и быстро думает, что тот, видимо, не знает про потенциальные отношения Макара с той Ангелиной. Ванная… откровенно небольшая. Сама ванна, когда Антон, раздевшись и положив вещи на унитаз, в нее залезает, скрипит и будто кренится в бок: приходится на всякий случай придерживаться за холодную стену, покрытую плиткой. Вода пахнет ржавчиной, но есть горячая — это радует. Антон моет голову, трет шею, чувствуя, как от стекающей по плечам воды зудит кожа. За стеной глухо хлопают двери, звучат голоса, и у Антона появляется мысль, что он мог бы, наверное, пойти с Макаром, пошататься по комнатам, посидеть в компании, но… блять, он так не хочет открывать рот, двигаться — настолько, что сейчас уже минуты две стоит не шевелясь, слушая только бьющиеся об поверхность ванны капли воды. Когда он вылезает, по спине сразу же прокатываются бесконечной линией мурашки. Антон чистит зубы, вытаскивает язык, разглядывает его и думает, что тот какой-то слишком длинный — как у сраного коня. Уставившись на себя, Антон тихо шепчет: — Дурак, — он умывается, натягивает футболку и снова смотрится в зеркало: — Ушастый. Потянувшись пальцем к левому уху, Антон проводит кончиком по мочке, чуть тянет ее. Это место кажется очень… чувствительным. Он задумывается: если кто-то бы поцеловал мочку, ему бы было приятно? Имя «кого-то» намеренно умалчивается. Антон прислушивается, и кажется, что в коридорчике их блока никого. Вернувшись в комнату, он видит только сидящего в полумраке Димку — он что-то активно печатает в телефоне. Заметив его, тот говорит: — На этаже есть общий душ, оказывается. Макар поперся туда. — Так я ж вроде недолго был, — негромко произносит Антон, едва открывая рот. — Туда всех пускают? — Бля, у нас тут один унитаз на шесть человек, прикинь, если двое захотят посрать, — Антон невольно смеется, — унитаз еще не поделят. — Тогда да. Логично. Димка замолкает, да и Антон не знает, что еще сказать — только вешает на спинку кровати постиранные трусы и убирает на пустую нижнюю полку вещи и щетку с зубной пастой. В желудке пустовато: хочется есть, но Антон забивает и сразу ложится в постель лицом к двери. Хотя в рюкзаке валяются сырки и сухарики: они заходили в «Магнит» неподалеку отсюда. Утром, кажется, будет завтрак в общей столовой — приколдес, конечно. Он уже снова хочет залезть в Инстаграм, как дверь распахивается и появляется радостный Макар. — Че такой счастливый? — спрашивает Димка, пока Антон молча улыбается и разглядывает смешную макаровскую футболку с динозаврами. — Ниче, — Макар отмахивается, кидает вещи и телефон на кровать. — Узнал просто, что Арсений Сергеич один живет. Кайф вообще. — Откуда узнал? — едва хмурится Антон. — Да он сам сказал. — М. Антон втягивает воздух через нос, смотрит еще пару секунд на укладывающегося Макара и не позволяет себе спрашивать, при каких обстоятельствах Арсений вообще это упомянул — и как они вообще столкнулись. Димка вдруг восклицает: — Сука! Роуминг. — Сняли что-то? — спрашивает Макар. — За сообщения. Пиздец. — До этого же не снимали, нет? — тихо говорит Антон, чуть приподнимаясь и подпирая щеку ладонью. Он мысленно посылает себя, думающего про Арсения, в жопу и смотрит только на хмуро тыкающего в экран Димку. — Не снимали. Щас решили. Суки. — Давай я тебе переведу, — предлагает Макар, наклоняясь к Димке — их кровати стоят практически рядом. — Сколько? — Да не надо, долбанулся? Димка убирает телефон и ложится — выглядит так, будто говорить больше не хочет вообще. Антон переглядывается с Макаром и поджимает губы. Димка вообще редко злится — он может ехидничать, выдавать саркастичные комментарии, но раздражения у него толком никогда не бывает, поэтому Антон не знает, как с ним таким — разозленным, недовольным — общаться, вернее… что от него требуется в этот момент: молчать или что-то говорить. Либо же Антон просто особо не замечал Димкиной злости раньше. Он сам злится гораздо чаще. Иногда ему кажется, что весь он — это визуальное воплощение раздражения. И это тоже раздражает. Раздается короткий стук. Приоткрывается дверь, и на пороге появляется Арсений. Тоже, видимо, сходивший в душ — волосы влажные, лицо румяное, — и уже переодевшийся. Кажется, в том же вчера перед сном Антон его видел в поезде — что-то мягкое, домашнее. Ассоциации это вызывает определенно приятные, теплые. Хочется его сожрать. Антон на секунду прикрывает глаза: господи, боже, блять. — Как вы? — спрашивает он, чуть улыбаясь. Выглядит так же устало, как и вчера, и Антону кажется, что тот вообще не отдыхает, не спит. — Все чики-пуки, — отвечает Макар. Антон покусывает нижнюю губу и тихо дышит — словно, если сделает это чуть громче, Арсений сразу же уйдет. — Не хотите есть? — Нет, — говорит хрипловато Антон. Арсений поворачивается к нему, смотрит пару секунд в лицо и кивает. Его челка при движении головы трясется, и Антону хочется ее поправить. — Если что, я в тридцать второй комнате. Можете в любой момент зайти… если что. — Хорошо, — снова говорит Антон, непонятно почему не давая никому больше ответить. Макар только кивает — Антон замечает это периферией зрения, а потом Макар вдруг шутливо спрашивает: — Можно с вами поспать? Антоха храпит как тварь. Да что за пизде-ец. Макар, просто, пожалуйста, не говори ничего. Становится неловко. Арсений чуть улыбается, кидает быстрый взор на Антона, а потом отвечает: — Я подумаю, что с этим сделать. Спокойной ночи? Арсений снова желает это вопросительно — кажется, он смущается или сомневается в том, что это уместно?.. Наверняка. Может, он вообще боится к ним заходить — неловкость от него так и прет, Антон это даже до того момента в туалете всегда чувствовал. — Спокойной ночи, — тихо говорит Димка, Макар вторит, а Антон почему-то сказать что-то не решается: ему кажется, что это будет звучать тупо в эхе голосов Макара и Димки, да и смелости его хватило лишь на короткие «нет» и «хорошо». Он даже на шутку — и шутку ли? — Макара никак не отреагировал, так что вообще тупо. Хорошо. Нет. Нет. Хорошо. Здрасьте. До свидания. Пиздец, блять, рубрика «невероятные диалоги с Арсением». Когда тот скрывается за дверью и, судя по звукам, заходит к десятиклассникам, Антон желает спокойной ночи парням, отворачивается к стене и думает о двух вещах: он почему-то ревнует Арсения, когда понимает, что тот сейчас будет желать спокойной ночи не только им, и чувствует себя спокойнее, осознавая, что Арсений не полез к Димке с расспросами, хотя было ясно, что тот себя не чувствует… нормально, в общем. Антон накрывается одеялом с головой, чуть дрожа, и кажется, что последняя осознанная мысль перед тем, как его затягивает в сон, была о том, что Арсений, видимо, правда многое понимает, но иногда не лезет, чтобы что-то не испортить или… не навредить. Хороший он. Жаль, Антон не может быть таким же.

***

В общей душевой дела обстоят куда лучше — Антон проверяет это следующим утром, когда ванная в их блоке занята, а ему нужно почистить зубы и сходить в туалет. Их разбудила Ксения Олеговна еще в семь утра: зашла к ним в комнату, наклонилась сначала над Антоном, гаркнув ему в лицо вставать, а потом растормошила Макара с Димкой — Антон был готов вступиться за них троих, когда Ксения Олеговна еще и поржала над ними, что они маленькие дети. У нее какой-то пунктик незакрытый на это, ебать, или что. Есть какое-то другое слово умное, но Антон его не помнит. В коридоре никого: когда Антон медленно прикрывает дверь, делая шаг в сторону лестниц — Макар сказал, что душ и туалеты где-то там, предложил показать, но Антон не захотел заставлять его вскакивать с кровати, — он только слышит тихий-тихий скрип половиц и видит, как из окна, зажатого стенами узкого коридора, волнами распадается бледный солнечный свет. Это удивляет, потому что еще вчера вечером, когда они толпились около общежития, небо казалось настолько темным, что на ум шло только нелепое и банальное «черная дырища». За чужими дверями — шорохи, голоса, звуки шаркающих шагов. Антон трет шею, зевает и невольно гнет губы в дурацкой улыбке, представляя, что ему навстречу выйдет заспанный… уютный Арсений, и это настолько не вписывается в реальность, где с Арсением у Антона теперь первая ассоциация — это туалет, а первая мысль… а ее, наверное, и нет. Антон не знает, что он думает об Арсении: кажется, что каждое связанное с Арсением слово, пересекающее его разум, растворяется, точно пыль. И там всегда, блять, пиздец. Хаос. Такой, что остаются только воспоминания о чем-то да собственные чувства, такие, сука, непонятные, что и от них тошно. Антон толкает дверь, на которой висит деревянная табличка «душевые», и оглядывается. Лавочка, три крючка, узкий коридорчик, еще две двери — все это немного напоминает ту ванную комнату, что была у них в прошлогодней поездке. Антон не удивится, если все они сделаны по одному советскому образцу; и если за второй дверью нет кабинок, а есть просто занавески (или вообще ничего нет), он только фыркнет. Это же смешно. Он в шлепанцах, но ощущение, что прохлада плитки передается ему и через резиновую подошву: приходится сразу же забегать в соседнюю комнатку — все-таки интересно, какие здесь душевые. А если он здесь умрет… прямо резко перестанет дышать, грохнется и все такое, как скоро его найдут? У работников общежития есть ключ от душевых? Или придется вызывать МЧС, чтобы вскрыть замок? Приедет ли быстро скорая? Что подумают пацаны, мама, дед, Арсений, учителя, другие дети? — Ага, — говорит сам себе Антон, замечая обычные прикрученные к стенам краны и душевые занавески, и фыркает. Он бы не хотел умирать, но если бы это сейчас произошло, то он бы даже не сдал экзамен по математике, ради которого уже столько времени ебашит, блять. Зато он чмокал и тискал Милку. Ходил с пацанами в Макдональдс, с ними же шатался по городу и зависал до ночи в игре. Ел мамин борщ со сметаной, гонялся по двору с Радиком и устраивал переглядки с Мишей, Чупой и Персиком. Дрочил несколько раз за один день. Целовался — целовал его — с Арсением. Окучивал картошку и бегал в мороз за яблоками. Много в чем преуспел, че сказать. На губы снова рвется улыбка, и Антон тихо посмеивается. Он выходит из душевых, прикрывая одну дверь и открывая сразу другую — в туалет. В голову почему-то лезут шутки про говно, и это, наверное, не смешно, но, если бы Макар ждал его снаружи, Антон бы их озвучил. Хочется есть, валяться и гладить котов, но пока что такой возможности у Антона нет, и он только вылезает, точно Чупа из-за дивана, где он навалил кучу, из душевых, сразу же замирая на пороге. Чуть дальше от него, в районе арки, ведущей к лестницам, — Арсений и Ксения Олеговна. Антона точно видно, но он не хочет подавать признаков жизни: только хватает в кармане телефон и стоит на месте, прислушиваясь. — …тоже отличное дело, ай да. А проставляться? Ксения Олеговна, бодрая и активная, в упор смотрит на Арсения, пока тот стоит к Антону спиной, и тот боковым зрением замечает чуть лохматый затылок — значит, недавно встал. Скорее всего. Антон не знает. Стоп. Проставляться? Почему? Антон хмурится: у Арсения же еще не было дня рождения, ведь так?.. У него на странице указано, что оно в марте, но какого числа — Антон упрямо не помнит. — Я не думал об этом немного, — со слышимой улыбкой говорит Арсений, и Антон уверен, что она неловкая. Заметно по его сметенному, как всегда негромкому голосу. Он сказал, что об этом «немного» не думал, но что это, блять, за «немного»? Почему он просто не говорит — не думал? Антон почему-то никогда не обращает внимания на то, как Арсений говорит. Интонации, слова, смысл — он всегда пытался за этим следить, но за подбором этих слов, тем, как они в итоге формируют его — никогда. И от этого что-то неприятно царапает затылок, будто кончиком наточенного ножа через ткань по коже проводить: не получается все сразу заметить. — Так надо, ну! — Ксения Олеговна воодушевленно продолжает лезть. Антон кривит губы: он надеется, что Арсений хотя бы мысленно ее послал. — Как это вы нас не собрали вообще, Арсений. Типа… если человек не хочет, че ты лезешь. Если бы к Антону прикопались с подобным, он бы пиздец как разозлился, наверное. Он еще не думал, будет ли праздновать день рождения — бля, осталось чуть меньше месяца, — но если вдруг не захочет, а потенциальной Ксении Олеговне такое не понравится, то пусть идет в жопу. Конечно. Есть мама. Тут сложнее. Она могла позвать друга их семьи — маминого друга, — тетю, Максима, но Антон никогда особо не вовлекался в это празднование. День точно проходил мимо: он с улыбкой кивал на поздравления, благодарил, а потом, рассказав, как у него дела в школе, знает ли он, кем будет — нихуя, — накладывал себе салатов и шел в зал, чтобы посидеть за компьютером. Это нормально, наверное: наблюдать, как загружается вкладка с прохождением какой-то игры про выживание, слышать чужие голоса, осознавая, что все это, может, даже не про него, и чувствовать, как все больше и больше клонит в сон, хотя на часах может быть только восемь вечера. Антон не знает, как все будет в этом году, но он уверен — если что-то пойдет по пизде, он свалит на вечер из дома. Хотя бы попытается. Арсений, кстати, может любить праздновать дни рождения. А может и не любить. Вдруг когда-то что-то неприятное произошло, и он ненавидит этот день, а Ксения Олеговна лезет. Сука. Антон почему-то злится. Он выдыхает, убирает телефон в карман и думает, что этот диалог его не касается, но, блять, как бесит этим Ксения Олеговна, у которой в принципе отсутствуют тормоза в любых вопросах, видимо. Еще год назад Антон думал, что она нормальная — придирается, но не критично, а теперь вообще ебануться можно. Сука. — Не думаю, что у кого-то есть особое желание после множества уроков идти не домой, а сидеть… в честь меня. Антон прикусывает губу. Ксения Олеговна, помолчавшая всего секунды две, сразу отвечает: — Только вас же приглашали, вот, например, Ирина Николавна, Ирина Михална. — Извините, — Арсений, спокойно сказав это слово совершенно не извиняющимся тоном, делает шаг назад, и Антон надеется, что Ксения Олеговна все еще его не замечает: слава, блять, богу, что окно не здесь, а с другой стороны коридора, — вы хотите меня застыдить за то, что… я никого не собрал, верно? На лицо лезет дебильная улыбка. Антон едва ли сдерживается, чтобы не показать Ксении Олеговне фак. Че у нее за режим липучки в этом месяце врубился. — Нет, что-о-о вы! Просто есть правила приличия и… — Нет таких правил! — выпаливает Арсений. Он почему-то делает еще один шаг назад — еще ближе к Антону теперь. — Простите. Я имею в виду, что я… я не очень хотел праздновать в принципе, поэтому не вышло. — Ну, я вас поняла. Нечего так на меня агрессировать сразу. Она хмыкает, и Антон мысленно шлет ее нахуй. Она ебнулась? Арсений ни слова ей плохого не сказал. Антон чувствует себя лишним в этом коридоре, а когда рядом хлопает дверь и из нее выходит Ира, вообще почти аплодирует себе. Собрал, нахуй, компанию себе. Арсений, замолчавший и больше так ничего и не сказавший, и Ксения Олеговна сразу же смотрят в их сторону: на Иру, застывшую на пороге и глядящую на Антона, и, видимо, на него самого — желающего научиться ходить сквозь стены и выйти через ту, что под боком: прямо на улицу. — Привет, — говорит Ира, смотря на Антона. Тот быстро облизывает пересохшие губы, кивает и сразу же отворачивается, чтобы уйти. Он знает, что и Арсений, и Ксения Олеговна его заметили, что придется пройти мимо них, чтобы, блять, наконец вернуться в комнату, но теперь ему плевать: хочется просто к пацанам и подальше отсюда. — Там же свободно в душевой? Антон оборачивается. Дверь ванной комнаты слегка приоткрыта. Через тоненькую щель заметен уголок лавочки. Посмотрев на Иру и ее слегка потерянное, сонное лицо, он только выдает: — Да, свободно, — и сразу же идет к себе. Он не хочет здороваться с Ксенией Олеговной, хочет остановиться и просто… поговорить о чем-то с Арсением, если бы было можно, но ему все равно приходится замедлиться и произнести: — Здрасьте. — Уши греешь, Шастун? Арсений — Антон смотрит мимолетом на него в этот момент — только взволнованно гнет брови и настороженно смотрит в ответ. Антон бы хотел понять, что Арсений пытается, может, ему сказать, но считывает это по-своему: может, он просит быть аккуратнее в словах сейчас и лишний раз не ввязываться. Антон сам себе иногда пытается это говорить. Но сейчас он откровенно хочет послать Ксению Олеговну нахер. — Ни капли. — Иди давай. Антон сжимает губы, проходит мимо них, чуть задевая ладонью руку Арсения — едва-едва, но касается его кожи, и хочется себе за это въебать, потому что так нельзя. Мягко пахнет порошком, чем-то свежим, привычно-сладковатым. А еще мылом или гелем для душа — может, Арсений сам недавно ходил в ванную. От Ксении Олеговны же как обычно пахнет какими-то духами, но сейчас получается уловить только что-то арсеньевское: оно всегда ярче, и дело, наверное, в том, что Антон просто не хочет нюхать Ксению Олеговну. Пиздец, фу. Он заходит в блок, не оборачиваясь, только слыша, как Арсений спрашивает что-то про экскурсию в какой-то храм, — и влетает в их с пацанами комнату: Макар делает приседания, Димка стоит рядом с таймером, а на фоне играет какой-то Эд Ширан. Антон смеется, останавливается перед Макаром и говорит: — Если присядешь еще пятьдесят раз, так уж и быть, я… — Не меша-ай, — тянет запыхавшийся Макар. По его виску стекает капля пота, и Антон сразу же сочувствующе глядит на него. — Я, — он делает глубокое приседание, — держу ритм. — Не болтай, собьешься, — бурчит Димка, поправляет очки, смотрит в телефон и говорит: — Еще полторы минуты. Часто дыша, Макар спрашивает: — Сколько уже? — Сто тридцать три. Четыре. — Че вы делаете вообще? — спрашивает Антон, отходя в сторону, и вдруг замечает телефон Макара, стоящий на тумбочке. Там открыта камера, и, видимо, записывается видео. — Бля, вы че, еще и снимаете? А если бы я голый зашел? — Стриптиз приветствуется, — говорит Димка, хмуро глядя в телефон. — Короче, эти дебилы, ну, Макар и Журавль, поспорили с кем-то там у себя на самбо, что сделают за четыре минуты больше двухсот пятидесяти приседаний. — Еба-ать, — тянет Антон, плюхаясь к себе на кровать, и быстро проверяет, что он не попал в кадр. — Журавль сейчас это же делает? — Ага, у него Пашка считает. — Охуеть. Антон, конечно, не совсем плох в физкультуре, может сделать штук пятнадцать отжиманий, чтобы от него отъебался с зачетом физрук, с подтягиваниями все тоже неплохо. Про бег думать не хочется: это вообще пиздец, у него легкие высыхают уже на третьем круге. Может, он начнет заниматься потом… как-нибудь потом, да. Он худющий, но это никак ему не помогает: мышц особо-то и нет. — Давай-давай, еще немного, — чуть наклоняется к Макару Димка, и это очень напоминает Антону их физкультуру. Антон вытягивает из кармана телефон, то и дело поглядывая вперед на невероятный чемпионат имени самбо, но без самбо, думая, что хотел бы узнать подробности спора, но пока решив промолчать, чтобы не сбивать. Заканчивают они позже: когда звенит таймер, Димка хлопает Макара по плечу, радостно сообщая, что он сделал ровно двести пятьдесят три приседания, и Антон улыбается, начиная хлопать — ну герой, не меньше! — Бля, красавчик, лучший! — По фактам. Макар, чуть дрожа, улыбается, встает и снова начинает разминаться. Антон в ахуе смотрит на него. — Ты умрешь сейчас. — Нет, — отвечает Макар, — мышцы забились. Он трясет сначала одной, потом другой ногой, а затем садится на край кровати. Димка протягивает ему бутылку воды. — Журавль сказал, что Пашка насчитал двести двадцать девять. — Он там живой? — спрашивает Антон. Он все так и не заходил в сеть: кажется, вчера в их классную беседу кто-то отправлял фотки с первой экскурсии, но Антон не проверял — глянул через Димкин телефон. — Держится. — Пиздец вы, конечно. — Бля, Антох, — часто дыша, произносит Макар, — три тыщи на дороге не валяются. Антон улыбается: — Вы пиздец крутые. — Щас еще мониторить, кто сколько сделал. Это типа на весь день. Там даже чуваки из третьей группы присоединились. Ну это эти, — объясняет Макар, вытирая лицо салфеткой, — лыжники, короче. Димка сидит рядом с Макаром, что-то тыкает в его телефоне — видимо, что-то лишнее обрезает, — и выглядит совершенно… спокойно. Вчера вечером он был немного раздраженный: видимо, за ночь прошло, и Антон, честно, рад. — М-м, — Антон встает с кровати, достает из шкафа джинсы и толстовку, — бомба. — Еще бы никто больше Макара не сделал. Охеренно бы было, — лыбится Димка, отдавая Макару телефон. — Можешь скинуть. — Грациас. Пока Макар уходит в душ, Антон слушает вместе с Димкой голосовое Журавля, где тот рассказывает, что кто-то из не участвующих пацанов создал таблицу в Экселе, куда нужно вносить данные и ссылку на видео. На фоне слышны чьи-то завывания, может, Паши. Антон натягивает толстовку и осматривает себя с обеих сторон. Ниче, пойдет. Лишь бы только дождя не было, а то тот вообще неожиданный в этом году. Из окна струится мягкий, светлый луч солнца, и Антон верит, что то продержится хотя бы часов до двух — обычно после того, как время пересекает отметку в четырнадцать, у него отключается тело, и хочется не вставая лежать. Он как-то разговаривал об этом с Димкой: становится спокойнее от осознания, что не у тебя одного так. Сам Димка, несмотря на то, что продолжает стараться не забивать на учебу, выяснил для себя, что вечерами ему учиться удобнее всего — никто уже не дергает, родители не доебывают, а в доме едва ли слышно шум телевизора из соседней комнаты. Антон вспоминал, как вечера проходят у него: обязательно понятно, как мама с кем-то громко разговаривает по телефону, обсуждая весь рабочий день вдоль и поперек, как дед носится по заднему двору, как Радик снова лает на весь участок, увидев кого-то в щели между забором и асфальтом, и как орут Чупа с Персиком, то и дело меняясь в невероятно важном деле — точке когтей об порог двери Антона. Пиздец. То, как они реально иногда угорают над ним, приходя по очереди и сразу уходя, когда Антон хочет пустить их к себе, уже становится настолько очевидным, что Антон уверен: если все его коты, не считая Милки — она хорошая, Антон ей доверяет, — умеют разговаривать, то они обязательно называют у себя в кругах Антона законченным лохом. Несмотря на все это, когда Антон этим получает от мамы сообщение с фоткой лежащих на диване Чупы и Персика, он все равно улыбается. Они уже в столовой: Макар дожевывает сосиску, Димка задумчиво смотрит вдаль, игнорируя тарелку с гречкой, Денис (тот полюбил их компанию, видимо) ест и гречку, и сосиску, а Антон размышляет о том, что лучше — гречка или макароны. Логичнее, наверное, было бы сравнить гречку и рис, но тот сразу выметается: Антон не хочет себя закопать. — Гречка или макароны? — О-о, опросы, — Макар улыбается. — Ну давай макароны. — Почему ты выбрал их? — Они разные бывают типа. — Макар собирает ложкой оставшуюся на краях тарелки гречку. Антон молча смотрит на него — нужно больше аргументов. — И длинные, и короткие. Еще их с кетчупом прикольно есть. — Гречку тоже с кетчупом можно, — говорит вдруг Денис, и Антон кидает на него взгляд. — Я ел. — Гастрономический ужас, — выдает Макар. Денис пожимает плечами. Антон, почесав щеку, упирается локтем в край стола и смотрит на Димку: — Дим, макароны или гречка? — Ничего, — тот отрывается от созерцания пустоты, и следующие его слова в шумной столовой звучат приглушенно, будто из другой комнаты. — Сырники. — Блять, ну Дим, — Макар тянется через небольшой квадратный стол и пихает его в плечо. — Надо одно. — Сырник тогда. — Творожник типа? — вставляет Денис. Антон, все это время сказавший ни слова, удивленно смотрит на Дениса. Творожник?.. Макар ржет: — Че-е? Сырник. — Творожник. — Ну что это за слово, — тянет Макар, закрывая ладонями лицо. Антон улыбается уголком губ, чуть вытягивает шею и видит Арсения — тот, оказывается, сидит в нескольких столах от него и чему-то смеется. Антон узнает затылок Ксении Олеговны с ее копной черных волос и цветастой футболкой, но кто там еще, непонятно. — Творожники. Тво-ро-жник. — Сырники типа из творога делаются, алло, — Денис смотрит на Макара насмешливо, и Антон решает не влезать: Макар сейчас сам все порешает. Антону кажется, что им втроем просто нужна жертва: если нет Журавля, есть Денис. — Так, блин, — тот сразу начинает вертеть головой, тянется к сидящей позади него Оксане и говорит ей: — Ты говоришь «сырники» или «творожники»? Оксана смеется, отвечает: — Ну-у, сырники, а что? — Катюх, а ты? — Сырники. Макар с довольной улыбкой поворачивается к Денису: — Видишь? Нормальные люди, Дениска, говорят «сырники». Антон подпирает подбородок ладонью, все еще улыбаясь, и решает для себя: все-таки макароны правда лучше. Оптимальнее как-то, практичнее. Он скользит взглядом по людям, по тускло окрашенной столовой, по старым, очевидно советским люстрам, опускает голову и зависает на Арсении. Это не было его целью, никогда практически не цель: просто раз, и глаза уже ввинчиваются в него. Если бы вокруг не было людей, Антон бы смотрел на него безотрывно, безусловно: не отводил для вида взгляд, не чесал щеку, чуть шевеля головой и пряча направленный вперед взор от всех. Не бесил самого себя, ведя себя как дурак полный: ну он же так явно палится. И Арсений это тоже уже понял наверняка: кажется, сейчас они даже установили мимолетный зрительный контакт, от которого жопу пришибает к стулу, а сердце — стучащей гущей к ребрам. Арсений смотрит на него всего одну ебаную секунду, а Антону кажется, что эта секунда растягивается на вечное, долгое «все еще смотрит». И ощущение: внимание прямо на Антона, никуда больше, Арсений сфокусирован только, блять, на нем, никого здесь больше нет. Это могло бы быть правдой, но… нет. Все уже поднимаются из-за столов, задвигают стулья и двигаются на выход. Никаких ответных взглядов, слов — ничего. Антон почти к этому привыкает, потому что больше не к чему.

***

— Почему-то домой захотелось, — негромко говорит Димка. Он упирается локтями в спинку лавочки, пока Антон и Макар сидят на ней, чуть задрав головы и глядя на него. — Не нравится тут? — спрашивает Антон. Сам он чувствует себя… спокойно. Нормально. Тут не существует экзаменов, подготовки, школы и надобности думать о том, что будет дальше. Спокойно. Слышится звук бьющейся об каменный берег воды. Антон прислушивается, потирая указательным пальцем большой, одновременно улавливая Димкин голос: — Да нравится. Просто я люблю быть дома. Меня в поездках хватает на три дня. — Как ты на моря уезжал на две недели? — говорит Макар, удивленно поднимая брови. — Причем… это, каждый год. — Там я никуда от этого не денусь, — усмехается он. Обходит лавочку, поднимает с земли влажный листок и щупает его между пальцев. Антон исподлобья наблюдает за Димкой: тот кажется снаружи спокойным, и этот контраст от Димки, у которого все всегда нормально, и Димки, у которого на самом деле все совсем не так, заставляет волнением будоражиться внутри. — А сюда поехал, потому что школа заебала уже, честно. Он бросает листик обратно на землю, и Антон почему-то вспоминает конец сентября — как они с Димкой ходили гулять на набережную. Прохладно, небо — бледно-серое, с проблесками солнца. Еще не все листья валяются, затоптанные, на земле, и еще не все ходят в осенних куртках: сам Антон до последнего гонял в ветровке. — Ниче-ниче, — улыбается Макар, — скоро конец уже. — А потом другая учеба. Будем ходить документы собирать еще. Подавать. Минус лето. — Ди-и-им, — Макар встает с лавочки и повисает на нем, крепко хватая за плечо; Антон с легкой улыбкой смотрит на них, — все будет заебись. Мы еще так летом потусим. На мое дэрэ поедем в Альпы. — Хуяльпы, — бубнит Димка, но выглядит уже гораздо расслабленнее, будто менее зажато. — Давайте лучше в поход, — смеется Антон. — У меня как раз палатка. Шашлык пожарим. — Ну так! Димка улыбается, плюхается рядом с Антоном, а Макар, веселый, взбудораженный, скачет вокруг них и рассказывает, чем они займутся в походе. Антон смеется, представляя, как они вчетвером пойдут ловить рыбу: кажется, что больше всех поймает именно Макар, потому что — ну какая харизма у человека, любая рыбеха клюнет! Голос от смеха уже хрипит, когда к ним подходят Оксана и Катя: с пакетами из «Магнита» и полуулыбками, они выглядят так, будто у них какой-то гениальный план. Антон видит розовую упаковку сквозь целлофан, и уголок губ невольно дергается вверх. — Такие счастливые, — говорит Макар, — контрабанда? — Да, мы хотим вечером посмотреть что-нибудь. Хоррор? — спрашивает Оксана, поворачиваясь к Кате. Та — Антон, усмехнувшись, закатывает глаза — пялится на Диму, отмирает и кивает. — Да, чтобы жопа от страха отсохла. — Вы себе скачали, что ли, что-то? — интересуется Димка. Он уже встал с лавочки и теперь стоит рядом с Катей. Антон переглядывается с Макаром, и кажется, что между ними застывает одна и та же мысль — настолько глаза Макара выразительно смотрят на него. — А ты думал, что мы в такую даль без ничего поедем? Макар дергает головой, вскидывает взгляд: — Подождите, а когда вы в магаз сгонять успели? Пускают? — Так он находится в двух шагах. Ксения Олеговна купила там хлебцы с рисом. — Пэ-пэ, понимаю, — ржет Макар. — Вы типа с ней зашли или можно по одиночке? Антон задумывается: он бы, наверное, не хотел смотреть хоррор на ночь. Нет… не то чтобы он боится, ему вообще ничего не страшно, он уверен, просто лишний раз дергать себе нервишки — зачем, если можно позалипать в потолок, жуя чипсы и думая о смысле бытия. Ему иногда кажется, что нет никакого великого и потайного смысла. Сколько люди уже существуют? Больше двух миллионов лет? Сколько они уже пытались постигнуть правду, сколько… накопали, сделали исследований — и к чему все приводит? Антон не думает, что жить бессмысленно, он думает, что нет смысла этот смысл искать, все равно найдется какой-то чувак, который заявит, что Антон еблан и его смысл неправильный. Ему вроде плевать на это, а вроде и нет: высказываться не хочется вообще, потому что здесь личную точку зрения хуй докажешь. Все для разного живут. А кто-то вообще член на это все клал. Иногда в прямом смысле. Антон смотрит на Макара — тот что-то говорит, но Антон не слышит его слов, а только разглядывает его лицо. Вот… Макар. Думает ли он, зачем это все нужно? Зачем они скоро будут сдавать экзамены, зачем будут поступать в техникум или колледж, зачем потом пойдут, наверное, в высшее — все это волнует его? Как он вообще себя видит в будущем? Волнует ли это все Димку, который сейчас с улыбкой слушает Катю? А Антона? Он сглатывает, чуть закидывая голову и щурясь. Волнует, наверное. Давит на затылок, напрягает плечи, не дает какого-то… продыху, блять. Он не помнит, о чем думал год назад. Кажется, он вел себя как дурак, хотя разница-то… всего год. Ему скоро шестнадцать, и это число не выглядит как-то супер, может быть, «серьезно», но уже явно не похоже на одиннадцать или тринадцать. Что-то будет меняться, только Антон не знает, как, когда и… для чего. Смысл жизни. Кто, сука, вообще придумал его искать? Да, очевидно, для всех он разный, кому-то кайфово всю жизнь лежать на диване, а кому-то — вгрызаться в гранит, алмаз науки до такой степени, что скалывается уголок зуба. Достали. Может, Антону хочется учиться, но не писать эти гребанные сочинения про Чичикова и решать задачки про чела, сожравшего тридцать арбузов и оставившего от первоначального количества икс. Антон хмурится. Нет, хреновая задачка, там, наверное, систему уравнений надо составлять, а он их не любит. Дурацкая система уравнений, дурацкое «ты должен». Он сам себе… сам. — Алло-о, — Макар нависает над Антоном и широко улыбается. — О чем думаешь? Антон покусывает нижнюю губу и, медленно моргая, отвечает: — О том, что терпеть не могу математику. — Справедливо, — кивает Макар. — Давай по десятибалльной шкале: как тебе музей восковых рож? Антон посмеивается: сегодня они ходили в местный музей восковых фигур, и они с Макаром долго ржали над перекошенным лицом Белоснежки. Потом они сфоткались с Путиным и поговорили со Сталиным — диалог вышел неоднозначным, и Макар предложил уйти в зал с картинами. Там Антон словил флэшбеки из домашней мастерской, а потом — из того года, когда уже как-то раз видел Арсения, стоящего рядом с картинами и рассматривающего, видимо, авторскую роспись. Позалипать долго не получилось, но взглядами они снова пересеклись. Впервые, наверное, на антоновской памяти они… оба смутились. Антон — потому что не ожидал, что Арсений повернет к нему голову, а Арсений… по чему-то своему. Но его взгляд снова был быстрым и как будто пугливым, так и говорящим, что произошло что-то не то — по крайней мере Антон уловил в его лице именно это. Странное все какое-то. И поцелуй… поцелуй тот тоже был странным. Может, реально, его и не было вовсе? — Семь. — Аргументируй. — Нет, — улыбается Антон. Макар улыбается в ответ, уже хочет что-то сказать, как в разговор врывается Оксана: — Нас зовут, не? Димка, Макар и Антон поворачиваются в сторону выхода из парка — около ворот действительно стоит их «могучая кучка». Вдалеке виднеется вывеска «Магнита», и Антон внезапно понимает, что хочет себе Сникерс. — Сгоняем в магазин по-бырику? — встает с лавочки Антон. Он поправляет куртку, встречается взглядами, улыбаясь, с Оксаной, и слышит Димкино: — Если только на незаконных условиях. — Мы вроде сейчас уже обратно в жилище наше пойдем, — говорит Катя, перевязывая пояс на сером пальто. Антону оно сразу понравилось. — Ксения Олеговна сказала. — Бля, — тихо произносит Макар, — никакой жрачки. — Можно унести из столовой, — предлагает Антон. — Окей, — серьезно кивает Макар. — Я отвечаю за компот и хлеб, — говорит Димка, и девочки смеются. Антон поправляет волосы, находит глазами Арсения — они уже почти к ним подошли, — и облизывает губы. В груди рассеивается чувство… приятное чувство, необъяснимое. Оно обычно возникает, когда Арсений оказывается рядом, неважно в каких условиях. — Я за макароны. Макар закидывает на плечо Антона руку и заглядывает ему в лицо: — А ты? Антон прикусывает щеку, переводя внимание на Макара, и проговаривает: — Тогда мне достается посуда.

***

Теперь Антону плохо. Он устал: у него натурально болит жопа, не от того, что он срал или его в нее ебали, его даже не били, но ходить для Антона оказалось совершенно непосильной задачей. Макар и Димка выглядят куда живее, чем он сам, даже несмотря на то, что они ходили везде вместе. Когда они торчали в столовой, Антон еще сто лет не мог поесть, потому что на ужин у них был рис, блять, с рисом. Антон, словно маленький истеричный ребенок то ли с чувством усталости, то ли с чувством несправедливости этого мира, пытался выбрать себе какую-то другую еду. Конечно, психуя и злясь, ничего, кроме несчастной моркови с картошкой, хотя должно было быть наоборот, но размер нарезанной моркови говорил об ином, так и не взял. Даже куриную котлету, которая была, блять, у всех, он брать от обиды на весь мир не стал, а потом сидел и облизывался на те же котлеты у Макара и Димки, потому что он, видимо, тупой. Еще хуже, чем морковь с картошкой, был только приторный, сидящий под боком Арсений, довольный как сука, с куриной котлетой. По ощущениям, Антон был баржей, занимающей все пространство в столовой, поэтому он теснился у края стола, положив руку на колени. Есть не хотелось совершенно, и Антон думал о чем угодно, только не о том, что в столовых надо поглощать пищу. — С прошедшим вас, — зачем-то брякнул он тогда и глянул на Арсения, рассудив, что рот он будет использовать для того, чтобы нести всякую тупую херню, о которой его никто не просил. — Ой, — улыбнулся Арсений, — спасибо большое. И засунул в рот кусок котлеты, продолжая лыбиться. Антон правда не понимает, почему иногда настолько умный и адекватный Арсений ведет себя как обоссавшийся на пороге при встрече хозяина мопс. При всплывающих в голове воспоминаниях о том, что мопсы еще и большие любители попердеть, Антон давится, закашливаясь, но Макар сглаживает этот момент, громко гаркнув: — Нифига! Ого… С днем рождения! — почти прокричал он, добавляя тише: — Прошедшим. — Да, с прошедшим, — присоединился к просроченным поздравлениям Димка. — Спасибо, — не переставая улыбаться, сказал Арсений. Антон смотрел на него практически не отрываясь: тот пялился все с такой же дебильной улыбкой в стакан с чаем, и Антон все больше удостоверялся, что у Арсения в голове живет блоха, которая давит на мозги в разных местах, делая из него то идиота, то супер-пупер гения. Обоссанного на пороге Арсения Антон видеть все еще не готов. — Антох, ты чего? — спрашивает Макар, отвлекая того от размышлений. — Антоха сдох, — коротко и тихо отвечает Антон, ложась на спину и не открывая глаз. Он не разделся, не сходил в душ и уж точно не стелил кровать. Все на что его хватило — разуться и лечь, стянув толстовку. И подумать вдобавок о дурацкой еде в столовой и Арсении. — Макар, — зовет его Антон. — Чего надо? — Поставь, пожалуй-, — Антон делает короткую паузу, еле ворочая языком, — -ста, мой телефон на зарядку. Антон почти сразу слышит какое-то шуршание, а затем голос Макара прямо над собой: — А зарядка где? Вытащив из кармана телефон, Антон мычит, указывая рукой куда-то в сторону небольшой прикроватной тумбочки. Антон надеется, что Макар и так поймет, что он пытался сказать, и тот, на его счастье, понимает. — Давай телефон, — зачем-то говорит Макар, хотя сам уже вытягивает его из антоновских пальцев. — Ебать, он у тебя тоненький. — Угмх, — справедливо подмечает Антон, выдыхая. Он слушает, что происходит вокруг: Димка фыркает, а Макар почему-то так и не уходит. — Че-те-надо, иди нахуй отюдава, — недовольно ворчит Антон, начиная размахивать рукой. Макар вытягивает из-под Антона уродливое колючее покрывало, делая то же самое с одеялом. — Спокойной ночи, радость моя, — говорит он, накрывая Антона им. — Сам ты… — снова выпадает Антон, пытаясь ответить, поддерживая разговор, — спокойная ночь… Макар, судя по шагам, отходит, негромко переговариваясь с Димкой. Антон слышит, как они двигаются по комнате, а потом кто-то выключает свет — Антон на секунду приоткрывает глаза, — оставляя гореть лишь небольшие светильники. В ванной начинает шуметь вода. Антон думает, что сейчас он еще поговорит с кем-нибудь о чем-нибудь. Думает, что никто из взрослых еще не заходил в их комнату и не проверял, живы ли они вообще. И вообще: еще вся ночь впереди.

***

Арсений спотыкается, блинкая, о порог комнаты, крепко держась за дверную ручку. Выпрямившись, он прикрывает дверь и проходит дальше, дергая воротник футболки. — Вы не спите еще? — спрашивает он, глянув на Илью. Тот поднимает глаза от телефона, подносит палец к губам и кивает в сторону. Арсений поворачивает голову: Антон уже уснул. Он недолго смотрит на его прикрытые глаза и спокойное, не раздраженное, как, кажется, было на ужине, лицо. — Ага, — тихо говорит Арсений, — понял. У вас все хорошо? — Конечно, — шепчет Макар, откладывая телефон. — Не буду мешать тогда, — кивнув и снова глянув на Антона и пустую Димину кровать, произносит Арсений. — Отдыхайте. Илья кивает в ответ, слегка улыбаясь: — Доброй ночи. Арсений выходит намного аккуратнее, чем зашел. Блин, как дурак еще орал тут и топал, а они спят уже. Пометив в воображаемом списке, что так больше делать не надо, он тихо стучится в соседнюю дверь, осторожно ее приоткрывая.

***

— Будешь чай с пивом? Антон молчит. — Буду. Катя выливает в чайник полторашку «Балтики» и щелкает кнопку включения. В кабинете физики почему-то стоит холодильник. Антон, словно так и надо делать, достает из него колбасу, начиная нарезать бутерброды. — Вы будете? — спрашивает Антон. Макар согласно кивает, Оксана только отмахивается. Антон не помнит, чтобы они были с ним в школе, но бутерброд отдает. — Так что, на русский идем? — ненавязчиво интересуется Макар, доедая бутерброд. — Ну да, — кивает Антон. — Только я учебник не брал. — Я тоже, — добавляет Оксана, выходя из кабинета. Пожав плечами, Антон шагает следом. Макар почему-то идет впереди, и они с Оксаной начинают двигаться так быстро, что Антон за ними даже не успевает, а начиная бежать, оказывается на лестнице уже один. Оглянувшись, Антон где-то далеко-далеко в голове понимает: это точно сон. Обрушившиеся лестничные пролеты, которые он видит во снах регулярно, настолько сильно палят всю контору, что он уже не удивляется. Кривые арматурины, торчащие из бетона, висящие в воздухе перила — Антон все это, блять, ненавидит. Руки, кажется, дрожат, но надо же подняться наверх: если он опять прогуляет русский, то точно случится какая-то жопа. Пытаясь добраться до следующего этажа, Антон прижимается к стене, придерживая в левой руке учебники, и осторожно шагает вперед. Но подняться почему-то не получается. Антону от этого тошно, он терпеть это все не может. Ему так, блин, тревожно. Почему тут постоянно такая лестница? Почему никто с этим ничего не делает? И почему вообще Макар ему не помог? Он же прекрасно знает, что Антон боится тут ходить. В целом, если он не сможет подняться — ничего страшного, в другой раз придет. Сейчас главное попасть в аптеку. Развернувшись, Антон выходит из школы. Хорошо, что сейчас лето. Тепло, и не надо в гардеробе переобуваться, да и уборщицы полы не пылесосят. Антон все идет и идет, а когда наконец доходит, то света в «Магните» нет. Зато Антон видит Арсения. Здорово, что он его встретил! Давно не виделись. Правда, Антон не знает, зачем ему три вилка капусты. — А зачем капуста? — так и спрашивает Антон. — Ну как зачем. У нас же секс. — Что. Арсений молчит. Антон толкает его в плечо. — Ну ладно, — отвечает Арсений и кладет капусту в рюкзак. — А секс? — Нет. Я за пиявками иду в аптеку. Пока. — Пойдем вместе? — Нет. Когда Антон выходит из магазина, то почти сразу видит зеленый свет. Точно аптека. В больших аквариумах плавают пиявки. — За сколько пиявки? — спрашивает Антон у женщины за кассой. — Вам сколько? — тут же спрашивает она, надевая голубой фартук. — Четыре. Антон закашливается, щурясь, и садится на кровати. Он быстро оглядывается на спящих Макара и Димку, прикрывая рот одеялом. Глаза слезятся, а кашель так и не спадает, сука. В горло что-то попало. Когда першение наконец проходит, Антон осматривается снова, а потом ложится, громко выдыхая. Чуть не помер, блин. Бредни еще снились, лестницы ебучие, чтоб они сдохли, капуста какая-то. Пиявки. Вытянув телефон с зарядки — спасибо Макару, называется, — Антон смотрит на время. Уже четыре утра, а он даже не особо помнит, как уснул. Блять, еще и в одежде. Кое-как вывернувшись, Антон стягивает джинсы с носками, скидывает их на пол и ложится на живот, подтягивая колено к груди. На сон еще часика четыре есть.