Дать задний ход

Любопытно… насколько вероятно, что Арсений прослушает всю экскурсию? Он пытается не закрывать глаза, без перерывов внимать словам очаровательной девушки, их экскурсовода, но — ладонь под щекой, веки опущены, и дыхание замедляется. Ночью сон был беспокойный, кажется, что поспать не получилось совсем. Еще и укачивает… За спиной слышится смех, заливистый, громкий. Арсений, дернувшись, оборачивается и сталкивается взглядами с резко замолчавшими Ильей Макаровым и Антоном. — Немножко потише, — говорит Арсений. — Неинтересно? Если так, он их очень понимает: подташнивает, хочется поспать… Еще жарко, блин, и попить бы. В туалет бы тоже сходить, а то Арсений чая напился. Илья качает головой: — Она как будто гипнотизирует нас. — А мы за это еще деньги отдали, — улыбается Антон. Арсений смеется и тут же останавливает себя — не заметил, как сам же повел себя немного неприлично и, может, неуважительно по отношению к экскурсоводу и самой экскурсии. Он отворачивается, мазнув взглядом по сидящей рядом с Антоном Ирой — та, заметив это, сразу дергает головой и перестает глазеть на Антона, который этого будто и не замечает, хотя это было бы определенно… странно. В голову сразу влетает мысль: наверное, она чувствует к нему что-то. Арсений не то чтобы улавливал подобное раньше, но какие-то выбивающиеся моменты… были. Блин, да хотя бы то, что Ира, когда они, будучи еще у их общежития, только занимали места в автобусе, очень настойчиво пыталась сесть именно на это место — у окна, сбоку от Антона, хотя ее подруга Дарина вообще где-то впереди: в итоге с Оксаной Фроловой, кажется. Эти пять последних сидений заняли еще и Дима с Катей, помимо Иры, Антона и Ильи. А Ира молчит — Арсений это подмечает примерно через пару минут, любопытно вслушиваясь в то, о чем говорят мальчики. Дима и Катя сидят прямо за Арсением, и их голосов не слышно: доносится только приглушенная музыка (может, это из наушников и Катя с Димой пользуются ими вдвоем?); Илья предлагает дать водителю автобуса возможность отдохнуть и повести самому. Антон смеется и — Арсений смотрит на него периферией зрения — утыкается лицом в плечо Ильи. А Ира правда молчит. За нее становится грустно. Арсений трясет головой, трет теплой ладонью щеку и вздыхает. Он, дурак, так и не снял шапку и не знает, есть ли смысл это делать сейчас — кажется, скоро они уже приедут в городской парк, — а эти лишние телодвижения заставляют хотеть расстегнуться, раздеться чуть ли не догола, а еще пойти, елки-палки, в туалет еще больше. И лицо, наверное, некрасивое, краснючее… Арсений не любит, когда оно горит — так явно от жары, запаренности. Но шапку до сих пор не снимает. Только вздыхает еще раз, облизывает губы, поворачивает голову — он сидит один, но к окну не двигается, чтобы можно было быстро выбежать из автобуса и этой духоты. Кто вообще включает печку, когда на улице — теплынь! Почти! За стеклом меняются улицы, мелькает множество людей, животных, машин, и так хочется туда, на свежий воздух, а лучше — куда-нибудь в холодную речку… Прямо бахнуться туда бомбочкой, разбежавшись, с берега. Летом, Арсений очень надеется, он затащит Сережу и Маргариту, когда они поедут в уже снятый загородный дом, на местную речку и нормально искупается. На море поедет вряд ли, хотя, что Арсения заставило несколько минут пребывать в удивлении, Женя словно дал на это намек — сказал, что был бы рад летом с Арсением съездить куда-то в теплое место. Ладно, это был не намек, а прямое приглашение, но Арсений притворился, что не понял этого. Потому что не понимает вообще, что происходит в его жизни сейчас, как все настолько стремительно набирает обороты. Пока что легче делать вид, что это не Арсений сам выбирает не понимать, а просто все происходит вот так — быстро и резко. Не то чтобы ему это не нравилось… Женя, кажется, влюбляется в него. Прямо по-настоящему, уже проходя этап легкой симпатии. Это ощущается и в его сообщениях, проникнутых чувственной тоской по Арсению, и в форме этих сообщений — в смайликах и некоторых фотографиях. Эротического характера тоже. И не то чтобы и это Арсению не нравилось. Просто он сам — как эти бегающие по улицам бездомные животные, мелькающие в окне автобуса и пытающиеся найти себе место. Когда вроде что-то и понимаешь, чувствуешь: вот оно, — а потом и не оно вовсе. И снова ходишь между людей, себя не видишь, к другим не подходишь, пока… не погладят. Ну господи. Что радует — всегда можно найти что поесть и согреться даже без кого-то рядом! Арсений прикрывает глаза, трет веки. Мысленно себя ругает — ты как ребенок — и наконец стягивает шапку, поправляя теперь наверняка торчащие волосы. Челка падает на лоб, и он аккуратно ее зачесывает, вновь зачем-то прислушиваясь к тому, что говорят ребята вокруг. Параллельно думает: как хочется пойти в туалет и поесть. С утра перед выездом он забегался и не сходил, а на завтраке смог в себя впихнуть только, на удивление, уголок запеканки: аппетита не было совсем. Теперь у него тянет пустотой желудок, тошнота встает поперек горла… Хочется поскорее оказаться на улице, на свежем воздухе, без замкнутости в автобусном пространстве и без этого гомона вокруг. В таком состоянии он обычно уже лежит, укрывшись, на кровати и пытается заснуть, чтобы не было больно. — Да не толкайся ты, — слышится позади голос Ильи. — Расселся тут, королевич. — Еще бы, — хмыкает, кажется, Антон: неожиданно для себя Арсению его голос чудится незнакомым — каким-то иным, более взрослым. Кто королевич — Арсений так и не понимает, хотя это интересно. Возможно, речь о Диме, а может, и о самом Антоне: его… характер, который Арсений не знает совсем-совсем, иногда имеет подобные проявления, возможно. Их нельзя классифицировать как «королевские», но они определенно выделяются, выглядят необычными где-то посреди школьного коридора — настолько, что Арсений иногда ловит себя на том, что думает не о жарящейся в сковороде яичнице, а о том, как странно, долго, задумчиво Антон на него посмотрел на перемене. А еще — эта мысль пришла к Арсению вчера вечером, когда он ходил и желал всем спокойной ночи — появилось желание с Антоном поговорить. Не в плане того… что было в начале марта, а просто: узнать что-то у него, спросить, как он к чему-то относится, потому что Арсению правда это любопытно не только с психологической точки зрения, но и с привычной человеческой: какой Антон вообще? Правда ли он такой веселый, смешной и в то же время где-то закрытый, молчаливый? Вряд ли получится узнать это все до конца года и вряд ли Арсению в принципе это позволено, ему нельзя об этом забывать. Антон скоро выпустится, и Арсений… да, Арсений забудет об этом всем, так и должно произойти. Это немного успокаивает, конечно. Правда, успокаивает. Но на место этой мысли приходит другая: ну как же, господи, блин, душно. Его лицо наверняка выглядит как запеченное в духовке мясо. Корочки только не хватает… Арсений ее, кстати, не любит — наряду с вонючей рыбой. Когда Марина покупает селедку, Арсений думает, что это просто ее план по вытравлению его из кухни — от этого едкого, соленого запаха он сразу скрывается в комнате. Автобус останавливается на светофоре. По пешеходному переходу идут люди, дети, собака, и Арсений думает: «Никто нас здесь не знает… меня тоже никто не знает, они даже не знают, куда мы едем, откуда мы. Как так происходит?» Удивительно. Почти так же удивительно, как Арсений еще не умер: есть желание вытянуть ноги, лечь, расслабить голову, может, сходить на массаж — что угодно! Он снова на мгновение оборачивается, думая, что не одному ему сейчас плохо: возможно, Антону, Илье, девочкам — всем сейчас тоже жарко и душно! Ему этого не хочется, но если кто-то правда испытывает такое, то Арсений очень-очень им сочувствует. Почему не существует морозилок для людей? Он поворачивает голову и задает этот вопрос ребятам. Антон, сидящий без куртки — та лежит на коленях, — отвечает первым: — Существуют. Арсений удивленно смотрит на него. Антон сразу добавляет: — Арсений Сергеевич, — улыбается он уголком губ, — но это вряд ли законно. Хочется уже возразить, напомнить про существование — вообще-то! — холодных родников и источников, которые, пусть и не предназначены для этого, стали бы идеальным вариантом для Арсения сейчас. — Это все глобальное потепление, — произносит Илья. — Летом жара будет под пятьдесят градусов. — Упаси боже, — говорит Катя, и Арсений посмеивается. Выдает, чувствуя, как от разговора ему стало полегче и даже тошнота не ощущается как противно ползущий по коже — скорее, внутри — жук: — Зато-о! Летом можно ходить купаться. Вы ходите? Ира, до этого молчащая, немного наклоняется вперед (Антон при этом как будто не двигается, но Арсений замечает: тот ближе прижимается лопатками к спинке сидения) и рассказывает: — Мы два раза в год обычно летаем куда-то на море. Хотя летом я была в России, вот. Илья удивленно глядит на нее: — Стоп, ты где-то в январе была? — Ну… да. На Кипре. Арсений улыбается: кажется, когда ему было лет двенадцать или тринадцать, они с родителями летали туда. Фотография его маленького на фоне древней царской гробницы до сих пор висит на холодильнике в родительском доме — Арсений заметил это мимолетом в январе. — А че мы не знаем об этом? — А вы спрашивали? — Сорян. — Покажешь фотографии? — улыбается Катя. — Реально! И мне тоже, — добавляет, смеясь, Илья. Арсений подписан на Иру, но все, что он помнит из ее аккаунта, — это истории с новым маникюром и отмеченным профилем мастера, фотографии ее кота и обработанные странным эффектом старые снимки года… тринадцатого? — Их мало там, — отмахивается Ира. Арсений отмечает, что она постоянно поглядывает на Антона и как будто ждет какой-никакой реакции от него. Антон же рассматривает «потолок» автобуса, и Арсений вскидывает взор вслед за ним. На мгновение даже кажется, что там будет что-то, что никто кроме них двоих не увидит. — Я покажу. Кажется, Дима рассказывает, что ездил в начале сентября в Сочи, Илья добавляет, что… что тоже был там, и Арсению, боже, блин, стыдно, но он не смог послушать все внимательно! Когда они с Антоном перестают разглядывать потолок, Арсений смотрит ему в глаза, видит, что те тоже направлены на него — и расслабляется. Понимать, что не он один вылетел, легче. Настолько, что даже становится смешно, и Арсений улыбается, надеясь, что со стороны не выглядит как дурачок. Антон только приподнимает уголок губ. — А вы были за границей, кстати? — интересуется Катя, цепляясь ладонью за спинку арсеньевского сидения. Он оборачивается на нее и пару раз кивает: — Такой опыт был! — Это круто, — отвечает Катя, — на юге? Арсений кивает: — Самым запоминающейся была поездка, знаете, в Бергамо. Это в Италии! — Вы крутой, — выдает Дима, а Арсений лишь отмахивается: ну какая тут крутость, когда ему было лет четырнадцать. — Да, там красиво, — добавляет Ира, — мы туда заезжали как-то раз. Арсений спрашивает, в каких местах они были, и фокусируется не на Ириных словах, а на том, как она говорит — как жестикулирует, куда — на кого — смотрит, насколько эмоциональна ее речь. В школе она выглядит настолько ровной, строгой, не дающей себе никакого передыха в поддержании этого образа (в том, что это образ, Арсений не сомневается ни капельки — он помнит все те моменты, когда Ира стаскивала с себя этот слой… фальши), что сейчас, несмотря на то, что она явно аккуратно подбирает слова, точно пытаясь чему-то соответствовать, она выглядит гораздо более живой и… настоящей. Да, именно так. Если бы они разговаривали вдвоем, Арсений уверен, она не пыталась бы быть собранной, четкой, с мысленным «все-должно-идти-по-плану». На публике ей явно… иначе, она другая здесь. И, видимо, для кого-то конкретного в этой компании — тоже. Арсений переводит взгляд на Антона, который, покусывая губы, щупает куртку, лишь иногда поднимая голову и смотря на Иру, рассказывающую про поездку к венецианским стенам. Арсений не очень помнит, был ли он там, но кивает так, словно знает: говори, Ира, нам интересно, давай. Арсений уже хочет спросить Антона, но видит, что его лицо… буквально ничего не выражает. Не получается выхватить ни одной эмоции, и есть четкое, предупреждающее ощущение, что там есть что-то, куда Арсению лезть не надо — поэтому он, открыв рот, сразу его закрывает и поджимает губы. Кажется, Антон ездит на каникулах в деревню?.. Лето он тоже проводит там? Грустно ли ему, что он никуда больше не ездит? Хотя откуда Арсению знать вообще. Когда диалог иссякает, Арсений вновь возвращается к себе в голову. Хотелось бы избежать этого посредством сидения в телефоне, слушанием экскурсовода, но есть некоторые вещи, которые хочется… обдумать. Самые насущные, конечно. Ксения Олеговна, сидящая впереди, натягивает куртку, помогает одеваться сыну, и Арсений чуть ли не подбрасывает сам себя с кресла: неужели скоро приедут?.. — Щас блевану. Арсений широко открывает глаза, поворачивает голову и видит, что Антон сидит с бледным, замученным лицом. Боже, господи. Он медленно, чуть ли не испуганно шепчет: — Антон, не блюй, пожалуйста… пока что. Антон смиряет его таким страдальческим взглядом, что Арсений готов протянуть ему собственную шапку, чтобы, если что, его стошнило туда, потому что он, блин, понимает, каково это — когда укачивает и хочется просто вылезти в окно, лишь бы стало легче, но Дима отвечает раньше, чем Арсений успевает что-то добавить: — Держи пакет. Арсений сильно прикусывает нижнюю губу, едва ли это замечая, и сочувствующе смотрит на Антона, ощущая мягкое, нежное желание погладить его по голове. Осталось совсем чуть-чуть. Он так и говорит — почти шепчет, не отворачиваясь ровно до того момента, когда автобус притормаживает и не слышится громкое «одеваемся и выходим» Ксении Олеговны. Следующие минут десять проходят как в тумане: Арсений настолько забил на собственную тошноту и плохое самочувствие, что, пока пересчитывал всех — на всякий, блин, случай — успел несколько раз поймать себя на желании лечь прямо на асфальт. Он трогает щеку прохладной ладонью и прикрывает глаза. Все уже разбегаются по парку, а сам Арсений, уже более радостный, довольный, расслабившийся, остается около большого дубового ствола — вот бы еще белочку здесь увидеть, но это, наверное, вряд ли. Будут ли они появляться на людях в такое время года?.. Телефон в кармане вибрирует — на почту приходит какое-то сообщение, может, рассылка, и Арсений смахивает ее, выходя из-под дуба на освещенный мартовским солнцем участок. Такая красота повсюду, иногда и не верится, что у него есть шанс смотреть на это вживую — нужно сфотографировать! — Арсений Серге-е-евич! Он быстро оборачивается, чуть не роняя телефон, и видит, как ему машет Илья Макаров — он стоит рядом с Антоном и Димой около лавочки недалеко отсюда. — Сфоткаете нас? — Конечно! Ветер треплет волосы, как будто проезжается по коже лица, проскальзывает к пояснице через расстегнутую куртку, и хочется делать больше: не идти, а бежать, не молчать, а что-то говорить, не смотреть в одну точку, а нескончаемо вертеть головой, чтобы ухватить, господи, все. Это чувство так давно не появлялось в груди, теплое и почти забытое, что Арсений, подойдя к мальчикам, еле-еле удерживает себя от радостного возгласа — настолько ему сейчас хорошо и свободно. И идти блевать не хочется… Дима садится на лавочку, Илья смеется, приземляется, закидывая руку Диме на плечо, рядом, а потом вдруг подскакивает и подбегает к Антону — тот стоит ровно за Диминой спиной, придерживаясь за спинку лавочки. Такой высокий. Сам Арсений в девятом классе, кажется, был под сантиметров сто семьдесят пять — а у Антона сколько? Под все восемьдесят пять?.. Офигеть. Если бы они учились в школе в одно время, Арсений бы не смог его проигнорировать — однозначно. Может, дело даже не в росте, но это тоже, определенно, не минус. Первый снимок, наверное, получается смазанным — у Арсения трясется ладонь, потому что он не может перестать хихикать с того, как Илья по-детски подставляет Диме рожки. Вторая и третья фотографии выходят красивыми — такими же, как мальчики на ней. Арсений так и говорит, опуская телефон Ильи и смотря на них прямо — не через экран. — Женихи! Не иначе. — Особенно Поз. — Ну так, — улыбается Дима, закидывая голову. Арсений прикусывает губу и кидает мимолетный взгляд на Антона — тот не отрываясь исподлобья смотрит на него в ответ. Сердце бухается вниз, и Арсений ощущает, как щеки становятся пунцовыми. — Прекрасные фотокарточки на память, — торопливо проговаривает Арсений, крепче сжимая чужой телефон. — Выложите куда-нибудь их? — Дайте гляну, — тянет Илья руку, и Арсений отдает ему его мобильный, поправляя челку и одергивая толстовку — край ее уже чем-то заляпан… — О-о-о, фига себе. Просто альфа-самцы. Арсений громко смеется — искренне и счастливо: так и есть. Антон, наклонившись к Илье, негромко добавляет: — Надо в рамочку поставить. — Кстати! — восклицает Арсений. Давно его так сильно ничего не радовало, и этот резкий переход от настроения броситься от тошноты под автобус до желания обнять весь мир отдается в нем очередным вопросом-эхо к себе. — Ты в Инстаграме есть? Какой у тебя ник? Словесный поток сначала встречается тишиной: Илья тыкает что-то в телефоне, Дима смотрит куда-то в сторону — на пустой стенд, стоящий у поворота, где летом, наверное, продают сладкую вату, — а Антон почему-то опять глядит на Арсения. Не как обычно — ровно, прямо, с какими-то нечитаемыми на фоне мыслями. Иначе… точно более удивленно — нет, даже шокированно! У него высоко подняты брови и широко раскрыты глаза, лицо в то же время более… расслабленно, словно до этого он выражение еще контролировал, а сейчас нет. Хочется спросить, мол, в чем дело, но кончик языка как будто завязывается в узелок. Арсений не понимает, что так удивило Антона, но тот чудится настолько сбитым с толку, потерявшимся, что Арсений виновато поджимает губы: это он что-то сделал не так?.. — О, все! — Илья подходит ближе, показывает Арсению экран, на котором виднеется его собственный профиль — такой непривычный со стороны. Арсений сам себе удивляется, и ему приходится буквально заставить себя оторваться от разглядывания аккаунта и услышать: — Я подписался. — Я тоже подпишусь, — улыбается Арсений, доставая телефон и мимолетом замечая, как Илья ставит лайки на последние три фотки: Арсений их выкладывал еще в начале марта, до того как… как то произошло. Больше настроения пока не появлялось. Появляется мысль предложить и Антону сделать подобную штуку, но Арсений останавливает себя: он боится, что тогда Антон подумает, что Арсений уже знает его профиль — если, конечно, он не проверяет, кто смотрит его истории… не проверяет же? — да и вообще нет готовности… это выносить. Видеть Антона у себя в ленте, знать, что тот тоже, может, смотрит то, что выкладывает Арсений. Тот никогда его истории не смотрел, ничего не лайкал — вряд ли ему это интересно. Арсений дурак — и правда: с какого фига ему это будет нужно? А аккаунт у Антона классный: Арсению очень нравятся его животные, снимки неба и самого Антона — на фотографиях он получается просто чудесно. Публикует, правда, что-то нечасто, и если бы Арсений мог, он бы сказал, что он просто обязан делать это чаще! Ну ведь такая прелесть. — О-о, какая классная фотка, гляньте, — тянет Илья, разворачивая телефон к Антону и Диме. Те смотрят в экран: и если по лицу Димы понятно, что ему что-то там понравилось, то по лицу Антона — нифига, ни одной эмоции не всколыхнулось в его выражении. Илья, оказывается, восхитился старым арсеньевским снимком, сделанным за городом еще года два назад, когда они с Сережей ездили на природу и буквально нашли качели как из фильмов и мультиков — практически над пропастью: над речкой. Арсений тогда карабкался на них, слушая, как посмеивается и в то же время ругается на него Сережа, а потом в страхе застыл, не давая себе посмотреть вниз. Конечно, если бы он упал, вряд ли бы эту фотографию он выложил — травма была бы во всех смыслах. Сереже тогда эта шутка не понравилась. — Кайфовая. А вы смельчак, Арсений Сергеевич, — кивает Дима, дергая бровью. — Так вышло, что я вообще… — Нас зовут, — вдруг говорит Антон, кивая в сторону детской площадки — Ксения Олеговна собирала вокруг себя всех. Арсений, сглатывая, чувствует себя неуютно: Антону не очень интересно, видимо, что он говорит — иначе почему его голос звучал так… раздраженно? Более жестко, не так, как всегда, словно ему очень некомфортно и неудобно. Арсений испытывает желание отойти — если он правда так неприятен Антону, то зачем все это? Эта мысль ужасная! Ее бы скрутить в маленькую спираль и выбросить куда подальше. Арсений же не ради Антона общается с Ильей и Димой! Что за бред, вообще, мозг, какую чепухню ты городишь? В парке тихо: сегодня будний день и, несмотря на каникулы, никого толком нет. Арсений фотографирует разукрашенное мусорное ведро, у которого как будто есть солнцезащитные очки и яркие, точно клоунские, башмаки, и встает рядышком с мальчиками: он совсем не настроен ни на какие речи. Хочется просто гулять и на все-все-все смотреть. Арсения, едва ли слушающего, что говорит Ксения Олеговна, пришибает еще одним желанием — попросить Антона и Диму надеть шапки и застегнуться, потому что начинает дуть ветер, и если они простудятся… будет не очень хорошо. С ними, конечно, есть медсестра, но зачем лишний раз рисковать?.. Мама в детстве так говорила — и кутала маленького Арсения в несколько слоев, почему-то всегда умиляясь его виду. Сам Арсений чувствовал себя как пекинская капуста, которую он, кстати, любит больше обычной. Но она и дороже… — Дима, Антон, — шепчет Арсений, наклоняясь к ним, — оденьтесь, пожалуйста, а то холодно очень. Дима кидает на Арсения взгляд, а Антон, повернув голову и осмотрев Арсения, вдруг говорит: — Вас забыли спросить. Антон замолкает, поджимая губы, а Арсений, смутившись, сразу переводит внимание на Ксению Олеговну. Щеки снова краснеют, и хочется отойти: почему-то теперь заботливый порыв кажется глупостью, очень дурацкой и наивной. Когда-нибудь — поскорее бы — он научится вовремя закрывать рот и не лезть туда, куда его не просят. Обычно Арсению есть что сказать, но… Антон, наверное, прав. Арсений застегивает куртку, накидывая капюшон, и только трет между собой холодные пальцы. С мальчиками он больше не говорит.

***

Эти кресла в обычном зале кинотеатра такие… непривычно-неудобные. Антон пытается усесться, мысленно, чуть ли не вслух стонет и пихает локтем валяющуюся за спиной куртку. Они даже не на последнем ряду, и есть ощущение, что все собрались не чтобы смотреть на какого-то маленького пацана, наверное, возомнившего себя боссом, а чтобы побесить Антона. Кто его только сегодня не бесил, блять. Он встал с обеих ног одновременно, но что-то нихуя не изменилось — все липнут, лезут, громко орут и не могут просто заткнуться. На первом месте, определенно, малышня: они так хотели пойти на «Могучих рейнджеров», что у Антона почти начал дергаться глаз. Макар, знающий, что Антон их — и рейнджеров, и детей, видимо — просто ненавидит, пытался сгладить ситуацию, повиснув на нем и устроив ему клоунский концерт. Еще в столовке опять была не еда, а тарелка с расплывшейся светлой кляксой — это должна была быть жидкая молочная каша, но для Антона утренний прием пищи сразу превратился в «я посижу и посмотрю в окно, помечтаю о кухне дома». О возможности, сука, выбрать себе хотя бы что-то из собственного холодильника. Вечерами еще можно подойти к женщинам, накладывающим им еду, и что-то выбрать, а утром нифига, только жрать то, что тебе уже положили до твоего прихода. В чем логика — Антон без понятия. И если до этого как-то получалось сгладить бешенство шутками пацанов или Арсением, то сегодня Антона объебали с обеих сторон: Димка и Макар все быстро съели и залипали в телефоны, а Арсения просто в столовой не было. Где он был, хуй знает, но Антон его так и не встретил, даже когда они все расходились. Димки с ними нет: он в компании Дениса ушел, в отличие от киношников, в театр — Антон и Макар посчитали, что они еще не слишком преисполнились, чтобы смотреть на постановку пьесы Гоголя. — Спать хочу, — говорит негромко Макар. Антон согласно мычит, ставя локоть на подлокотник, и трет глаза. Оксана, сидящая недалеко от Антона, наклоняется и шепчет: — У нас есть прекрасная возможность покемарить, — она улыбается и, когда Макар улыбается ей в ответ, отворачивается. Ира, находящаяся между Антоном и Оксаной, шумно вздыхает. Шевелит головой, разминая пальцы — Антон замечает, что у нее с большого пальца начал отколупливаться лак, — а потом вдруг переводит на него взгляд. В темноте ее глаза кажутся темно-карими, но, кажется, они зеленоватые; Антон не помнит точно. Он смотрит на нее секунду или две и поворачивается к Макару. Не бесит, что Ира снова рядом, но бесит, что она как будто что-то хочет сказать, но молчит. Пялится еще постоянно. Он начал замечать это еще давно, но последние пару дней — особенно, учитывая, что они просто постоянно рядом и не всегда ввиду внешних факторов. Скорее, Ира сама пытается оказаться под боком: что в столовой, садясь с девочками прямо за спиной Антона, что в автобусе, занимая соседнее место, что здесь. Она не доебывается, но ее молчаливые взгляды наверняка оставляют невидимые на лице ямки как после ветрянки. — Ангелина написала ночью, — едва слышно шепчет Макар, наклоняясь. Антон кивает: — Прикольно. — Ага, короче, — Макар улыбается, и его лицо выглядит таким блаженным, что Антон невольно сравнивает его с довольным наевшимся Персиком, на которого нельзя пялиться без улыбки, — мы решили встретиться в субботу. На каток пойдем. У Макара что ни день, то встречи, без шуток: Антон не помнит выходные, когда тот хотя бы раз не вышел куда-то из дома. Он сам, когда приедет, планирует лежать мертвой на кухонном подоконнике мухой и не вставать ровно до того момента, пока его не дернет мама или дед. Было бы, конечно, хорошо взять отгул от домашних дел, но кто ему его даст — он не удивится, если, когда только зайдет во двор, сразу полетит драить… драить порог в ванной или зеркала у мамы в гардеробной. Он искренне верит, что его примут спокойно и без жалящего в жопу желания устроить субботнюю генеральную уборку прямо по приезде. — Ты прям романтик. — Мне только надо будет сумку закинуть по-бырику, — быстро болтает Макар, проводя ладонью по волосам. Антон снова кивает, слушая, и спрашивает: — А че с соревнованием вашим? — Каким? Приседания? — Угу. Краем глаза Антон замечает, что Ира ставит локоть рядом с антоновским, и убирает собственный. Пахнет попкорном, чем-то сладким и сырными шариками. — А, ну там личинка одна победила, бляха. Антон смеется. В зале до сих пор горят лампы и не включается экран, хотя мультик, кажется, должен был начаться еще минуты три назад. — Обидно, пиздец, он всего на два раза больше сделал. — Ничего, — говорит Антон, — ты еще получишь свои три тысячи. — Мою честь оскорбили. — Понимаешь, — начинает Антон в максимально клоунской, пьяно-отцовской манере речи, — твои друзья, твоя семья, Буся… все знают, что ты молодец. С большой буквы, братишка. — Антон понимает, что уже начинает нести хрень, но не затыкается: — Прям… прям молодец. Понимаешь? Это основа. База жизни. Девиз. Еще греки так считали. Макарчик молодец. Возьми с полки пирожок. — С говном. Они говорят это одновременно и сразу смеются; Антон жмурится и закрывает ладонями лицо: шутка про этот пирожок такая же старая, как шутка про… про Димку-троечника, но все равно забавная. Сбоку слышится смешок Иры, и Антон поворачивается к ней. Ира, плотно сжав губы, уставляется на него в ответ. Ой, блять. Как же штырит от желания сказать ей что-то — отъебись, не слушай, не смотри, иди нахер, — но Антон только вздыхает, облизывая мгновенно пересохшие губы, и трет лоб, оттягивая брови чуть ли не на затылок. Раздражение жужжит прямо поперек груди. Проглотив что-то явно грубое, он спрашивает: — Что? — Ничего. Блять, тогда просто не подслушивай, ладно. Вот ну какого хуя Оксана и Дарина — Катя ушла с Димой — не лезут, когда их не просят, говорят о чем-то, а эта… эта рядом трется, словно умрет, если не будет в курсе всего. Антон хмурится, еще раз окидывает Иру взглядом и переводит его на огромный экран. В это же мгновение в зале медленно потухают лампы и, кажется, пропадает полоска света из коридора, — дверь прикрыли. Весь сеанс они с Макаром не могут перестать ржать с того, как нарисован этот маленький босс, и называют его Александром Николаевичем — тот бы сто процентов выглядел так, если бы его сплющило. Вместо делового костюма у него бы был синий спортивный, который он никогда не снимает, а вместо крутого навороченного телефона — палка, на которую он постоянно опирается и которой размахивает. Где-то к середине мультика Антон сожрал остатки Читоса, заныканного в рюкзаке Макара, и чувствовал себя так, будто самое время пойти поспать. Если бы можно было купить места с кроватью вместо кресла — Антон бы отдал все деньги. Где-то впереди воют младшеклашки, и они синхронно с Макаром переглядываются. Антон тихо шепчет: — Заебали. Когда заканчивается мультик и они уже выбрасывают упаковку от Читоса, вырвавшись из маленького зала на волю, Антон повторяет это же слово, но более громко, и его чуть не съедает Ксения Олеговна. Их за маты в школе пиздят, но Арсений это — по крайней мере с ними четырьмя — успешно игнорирует, проходя мимо, когда слышит, как они кроют что-то небоскребным матом, с выражением лица а-ля «я великий слепой-глухой». Раньше, может, в седьмом классе или в начале восьмого, он даже пару раз делал Антону замечания, но сейчас перестал — понял, видимо, что бессмысленно. — Где туалет? — спрашивает Дарина. Она стоит рядом с Ирой, ковыряющейся в маленьком отделе черного рюкзака. Ксения Олеговна вертит головой, указывая пальцем куда-то в глубь длинного коридора. Антон громко вздыхает, сонно моргая, и плюхается на потрепанный красный диван на выходе из кинозала. Макар садится рядом и, видимо, отвечает кому-то на сообщения — краем глаза Антон замечает синюю и фиолетовую иконки приложений. — Прикинь, — поворачивается в его сторону Макар, — чел, который, помнишь, сотку проебал, въебался на машине бати куда-то. Антон удивленно смотрит на Макара — он совсем этого не ожидал. — Это который… — Ага, — кивает Макар, перебивая. — Он, что ли, уже и до этого по административке получал. Вадик! Точняк. — Да. — Пиздец. Это мне Журавль сказал. Он, короче, пьяный был. И всю тачку в мясо. — Бля-а, — Антон трет ладонью половину лица, — какой же он конченый. Макар кивает, разблокирует телефон и, повернув его к Антону, листает фотографии с места происшествия — измутуженная, кажется, темно-синяя машина с чуть ли не вывернутым наизнанку помятым бампером и валяющиеся вокруг разбитые стекла вызывают только громкий выдох и тихое «ебать». — Бля, ему даже восемнадцати нет. — Ты с ним общался? Антон задает этот вопрос и думает: вот этот Вадик реально… хотя бы раз думал, что делает? В какую дырищу он может влипнуть, не?.. Макар еще пару недель назад рассказывал про то, как тот поставил сворованные у родителей сто тысяч на футбольный матч между Факелом и Химками, но в итоге ничего не выиграл, потому что там, кажется, была ничья или никто не забил, Антон не помнит, — это было в начале марта. Сам Антон футбол смотрит гораздо реже, чем раньше: только иногда в конкретные даты спускается в зал к деду. Макар не раз предлагал ставить вместе с ними — понемногу, не больше четырехсот рублей, как Антон знает, — но он отказывается: у него нет желания. Хотя Макар и Журавль вроде иногда даже в выигрыше: один раз они поставили тысячу на какую-то хоккейную команду, и одним вечером неожиданно Журавль залетел в их беседу с счастливым голосовым, где на фоне было слышно воющего Макара, и радостно сообщил, что теперь они — просто боги, асы, идолы ставок. Антон и Димка тогда ими гордились. Но Вадик все еще дебил — ставить сто тысяч, грубо говоря, в никуда, это пиздец. — А-а, да не. Может, разок пересекались. — И как он тебе? Антон говорит это томным, медленным голосом, а Макар смеется: — Нот май тайп. Когда они уже выходят из здания кинотеатра и прутся всей шайкой в Макдональдс — он буквально через дорогу, — а Макар отходит немного в сторону, разговаривая с кем-то по телефону, Антон, рассмотрев афиши и поклявшись, что больше никогда не даст психике быть сломанной могучими рейнджерами, снова думает про Вадима. Это же пиздец… Мало того, что у него нет права водить машину, так он еще и взял отцовскую, врезался на ней, будучи пьяным, и теперь хуй знает, что с ним будет. Ему еще, наверное, не светит срок, но непонятно, как все повернется в итоге. У Антона нет привычки представлять в подобных ситуациях себя, но сейчас эта фантазия так будоражит его, что он еще несколько минут не может расслабить неосознанно нахмурившееся лицо. Определенно — он не настолько долбоеб, чтобы садиться за руль без прав. К тому же: пьяным. Антон сжимает руку в кулак и прячет его в кармане куртки, нащупывая металлические монетки и какие-то бумажки. Под ногами похрустывает тающий грязно-коричневый снег, под которым прячется шершавый лед — кто-то из младших классов только что проехался по такому жопой. Слышится голос Ксении Олеговны, чей-то смех и кряхтения невысокого мальчика, пытающегося подняться с земли. — В том марте уже снега почти не было в это время. Оксана встает рядом и заглядывает Антону в лицо. У нее, кажется, сегодня более темные брови и нарисованы тонкие, едва заметные стрелки. — Да-а, — тянет Антон, быстро оглядываясь на Макара. Тот все еще держит телефон у уха и поднимает большой палец, когда встречается с Антоном глазами. — Как у тебя дела? Антон поворачивает голову к Оксане. — Да нормально. Оксана смеется: — Замечательный диалог. — Антон кивает, чуть улыбаясь, и облизывает губы. Они останавливаются у пешеходного перехода, и взгляд застывает на каком-то незнакомом парне, стоящем прямо около светофора и держащем огромный пакет с порошком. Антон рассматривает черты его лица, заостренные, подвижные, и чуть наклоняет голову. — Придете к нам вечером? Мы хотим фильмец посмотреть. Этот парень перехватывает порошок — хотя хуй знает, может, это вообще наполнитель для лотка, непонятно отсюда, — и щурится, глядя на другую сторону дороги. Плохое зрение? — Алле. — О, — Антон сразу улыбается, наклоняяясь к Оксане — она на голову ниже него. — Да. Да, придем. — Пизды бы только не получить. — Да кому мы нахуй нужны. — А если под нашей комнатой бабуси спят? Антон, переходя дорогу и зацепляясь взглядом за номера остановившейся перед зеброй (ее жалкой пародией, на самом деле — вряд ли под этим рыхлым снегом остался хотя бы намек на краску) девятки, издает смешок и говорит: — Ты боишься бабушек в общежитиях? — Да, у меня фобия. Они опасные. — Бедолага. На лице Оксаны появляется улыбка, и Антон ловит ее взглядом, невольно улыбаясь в ответ. С Оксаной, наверное, ему комфортнее всего из девочек: на это нет определенной причины, она просто… приятная, располагающая к себе. Еще в классе шестом или седьмом, когда какое-то время им с ней пришлось сидеть вместе, потому что Анастасия Павловна посчитала, что так, когда мальчики сидят с девочками, улучшится успеваемость класса, Антон думал, что Оксана его сожрет (она тогда общалась только с Катей и создавала впечатление вери-дэнджэрас-герл), а по факту — вообще кайф, и сидеть с ней было клево, даже когда им делала замечания Ирина Николаевна за болтовню. Не то чтобы с Катей что-то было не так, но, как объясняет себе Антон, дело, наверное, в том, что ей в принципе интереснее с Димой — и это чувствуется каждый раз, когда они в компании, поэтому разговоры куда-то дальше школы и шуток не заходят. Сейчас Оксана, молча дойдя с ним до здания Макдональдса, возвращается к Ире и Дарине. На мгновение глаза Антона пересекаются с Ириными — немигающими, настороженными. Антон думает: сколько, блять, можно на меня смотреть. Куда голову не повернешь, куда не сделаешь шаг — везде она. И либо Антон сходит с ума, что ему везде мерещится Кузнецова, либо Ира реально повсюду увязывается за ним. Он мысленно посылает ее в баню и занимает с Макаром — тот, оказывается, разговаривал с тренером — диванчик прямо около выхода. Напротив них, протиснувшись через толпу, садится Денис и еще один пацан, в очках и торчащей шапке, бубнящий что-то себе под нос и глядящий в экран телефона. — Это мой кореш. Леха. — В че играешь? — спрашивает Макар. — Майнкрафт. Леха даже не отрывается от экрана, и Антон, мысленно мудро взирая на Леху, видит в нем себя год или два назад. — Что, если Денис и Леха — это наши эльфы-хранители… — задумчиво проговаривает Макар, и Антон, окинув взором подскочившего с места и унесшего к кассам Дениса, отвечает: — И что они будут хранить? — Дениска — мою зарядку от телефона. И ключ от моего холодного сердца. Антон, положив руку на левую часть груди, с притворным удивлением выдыхает: — Ты доверишь ему свое сердце? Макар подхватывает: — Что угодно. — Сильно… Когда Макар уходит к кассе, чтобы заказать им их традиционный набор, в сумме выходящий рублей на триста пятьдесят, Антон откидывается на мягкую спинку дивана и прикрывает глаза. Когда в последний раз он просто валялся несколько часов и ничего не делал, ни с кем не говорил? Неделю назад?.. Не то чтобы сильно хочется домой, но немножко — хочется, как минимум потому, что он уже начинает уставать. Тут нет своей комнаты, ванной, кухни — здесь все общее, здесь много людей, и это начинает давить невидимыми, сжатыми в кулаки руками на затылок, плечи, спину. Антон вздыхает, вытягивает телефон из кармана и уставляется на время — 16:43. Через сколько секунд будет сорок четыре? Раньше, чем потухнет экран? Он, не открывая рта, зевает, и глаза слезятся. Напротив все так же сидит Леха и совершенно не обращает на Антона внимания. Он моргает, замечает, что прошла уже минута, а телефон не погаснул: победа, че сказать, вселенная сосет. Висит только единственное оповещение: о новой арсеньевской истории. Антон пока ее не смотрел, потому что, блять, не может он никак остаться один. И в этом никто не виноват, но в первые минуты — еще где-то часа два с половиной назад — его насквозь пробивает такой псих, что Антон еле сдерживается, чтобы не заорать. Сука, а они сегодня даже не виделись. Блять. Ну как так. Они находятся в одном здании практически целыми сутками, спят буквально через несколько комнат друг от друга, около столовки то и дело сталкиваются. Как так вышло, что сегодня они ни разу не встретились — ни на завтраке, ни в коридоре, ни на улице, когда решалось, кто куда пойдет, вообще нигде. Если Арсений не с ними в кино, значит, что он в театре? А если нет? Ему плохо? Он умирает? Что было бы некстати: Антон не извинился за собственное свинское поведение вчера. Не то чтобы он планировал, но если Арсений реально на грани смерти, то как-то… грустно: последнее, что он слышал от Антона — это его неумение вести себя как нормальный человек. Арсений, конечно, тоже хорош — он так о них заботится, что иногда этого слишком много, но и Антону так себя вести было… фу. Мерзко. Это ощущение стыда и желания как-то загладить вину — Арсений вряд ли обиделся, но ему точно стало некомфортно, Антон видел — в нем пульсируют вторым сердцем со вчерашнего вечера. Хотелось бы зайти в диалог к Димке, узнать, с ними ли Арсений, или выведать это у Ксении Олеговны, но это — ебанутость. Антон шлет себя нахуй, убирая телефон в карман и растягивая губы в улыбке, когда к столу подходит Макар. — Мы теперь с тобой фитоняшки, — говорит он, плюхаясь рядом, и закидывает руку на спинку, — я купил кока-колу-зеро. — Реально? — Нет, но очень хотелось. — С понедельника начнем новую жизнь, — подмигивает Антон. — Пэ-пэ, бег по утрам. Че там еще? — Э-э… лентой делать замеры. Сколько у тебя грудь? У меня двести. Антон смеется и утыкается Макару в плечо: — Мне до тебя далеко. — Антох, ну ты уж постарайся. Макар хлопает его по коленке и поправляет себе челку — у него кучерявые, густые волосы, и он, быть может, их отращивает. В этот момент к ним подбегает Денис с подносом в руках — с кучей разных коробок и, кажется, Хэппи Милом. Леха отрывается от телефона и запихивает в рот сразу три или четыре полоски картошки фри. — Вечером нас девочки к себе зовут. — М-м-м, — ухмыляется Макар, — что-то намечается? Антон хмыкает: — Макар, ну не при детях же. Когда Денис и Леха поднимают на них глаза, Антон с Макаром переглядываются и смеются.

***

Антон перекатывается на кровати Оксаны, ложится на спину, закидывает руки за голову и прикрывает глаза. В комнате у девочек кроватей больше, чем у них, но здесь определенно холоднее. Катя объяснила это тем, что Оксане постоянно не хватает воздуха и она рвется к окну, чтобы проветрить, каждый час, и это несмотря на уличный минус. Да там минус один градус, но минус — не плюс, а серый не черный, как говорится. — Почему мы не смотрим фильм, на который вы же нас и позвали? — говорит где-то рядом Макар, но Антон его не видит. Антон на энергосберегающем режиме. Если на него сейчас позвонить, то будет слышно только тихую вибрацию, типа: «мгм», «угу», «м» и «нгх». — Катя с Димой куда-то отошли, — отвечает ему Дарина. — Бля-а-аха, — не заканчивает гениальнейшую реплику Антон, прервавшись на зевок. — А, да похуй. Он ложится лицом к стене. — О-о-о, пока, — весело говорит Макар. — А вы знали, как он спит? Такая ржака. Антон поворачивает голову и, прищурившись, глядит на Макара. Тот сидит на кровати Дарины, между Ирой и самой Дариной. — Че ржешь, мышь? — спрашивает у него Антон. — Завидуешь? — Нет, ну правда. Ты еще отрубаешься за две минуты и сопишь, — с улыбкой заканчивает Макар. Антон, смутившись, отворачивается. Макар знает о нем слишком конфиденциальную информацию. Макар, никак не успокоившись, снова спрашивает: — Так куда они ушли? — Да тебя ебет? — бросает Антон, быстро на него зыркнув. — А тебя ебет? — переспрашивает Макар. — А тебя… — Хватит, — прерывает их Оксана, садясь рядом с Антоном, — заебли уже. — А тебя че, тоже ебет? — шутливо спрашивает у нее Антон. Оксана, наверное, рассудив, что через рот никто не понимает, замахивается, со всей дури ударяя Антона по заднице. — А-а-ах! — тянет Антон, — Моя эсс… Ты за это заплатишь. — Нет! — кричит Оксана, когда Антон обхватывает ее ногами, пытаясь пробраться пальцами к шее. — А-а-а-а-а! Как ты заеба-а-ах-ха-хал! Не то чтобы они постоянно бесились, но да: бывает. Никто уже особо не реагирует, потому что Антон, в целом, знает меру, а Оксана пару раз не хило так заехала ему локтем по грудине. Когда у него наконец получается несильно схватить ее шею и начать щекотать, Оксана сползает на пол, поднимая плечи, и не оставляет попыток отпихнуть антоновские пальцы. — Да прекрати, — говорит Ира, когда Антон уже сползает вслед за Оксаной. — Давай, извиняйся перед моей эсс, — не обращая внимания ни на кого, кроме Оксаны, говорит Антон. — А-ха-хах, прекрати, — отмахивается Оксана, — хва-а-а-атит. Все-все, Анто-о-он! Антон смеется, перекидывая через Оксану ногу и пытаясь зажать ее левую коленом, но она выворачивается, толкая Антона в грудь, и практически сразу оттаскивает его за ухо. Наклонившись налево — туда, куда его тянет Оксана, — Антон приподнимается, но мгновенно садится на ее ноги, оторвав руку от уха. Оксана, наверное, хотела бы оторвать и ухо тоже. К огромному сожалению Оксаны, Антон оказывается сильнее, а потому хватает ее запястья, зажимает их коленями и, тяжело дыша, поправляет волосы. — Сейчас продолжим, — говорит он, облизывая губы. — Ага, — кивает Оксана, — надо же тебе еще раз по жопе дать. — Извинишься? Ты причинила мне глубокие моральные страдания. — Да мне до пизды. Оксана, ехидно улыбаясь, начинает ерзать, пытаясь освободить руки. Антон поднимает брови: — Это ты меня сейчас так за хуй полапать пытаешься? — Да, а что такого? Дружеские посиделки. Антош, ну ты как маленький. Антон растягивает на губах улыбку, а когда поднимает голову, видит стоящего в дверном проеме Арсения. — Здрасьте, — брякает Макар. Девочки тоже здороваются, но Антон и Оксана просто молча пялятся на него. — Да виделись вроде уже, — дергает рукой Арсений. Не виделись, алло, блять. — Может, хватит беситься, ребят? Нет, иди нахер, блять, — думает Антон. — Извините, — произносит Ира. — Да это Антон просто с ума сошел тут, — добавляет Оксана. Антон, цыкнув, недовольно зыркает на нее. Вот же ж женщина, а. — А че я сразу? Настроение с появлением Арсения вообще съебалось под плинтус, прихватив с собой игривость и веселье. Конечно, он лучше, чем Ксения Олеговна, у которой любое проявление радости равно слабоумию. Но почему-то Арсений, оказавшись на пороге этой комнаты, превратился в Арсения Сергеевича, и оттого ему хочется сказать «простите-извините» — как училке, которая на самом деле раздражает до жопы, а извиняться тебя заставили. Оксана вдруг кусает Антона за руку, отрывая от раздумий о ненависти ко всем взрослым. — Ау, ты чего? — Слезь с меня уже. — Мне кажется, я уже попросил прекратить, — повышает голос Арсений. — Не беситесь. Фыркнув, Антон сползает с Оксаны, подскакивает на ноги, отряхнув коленки, и подает руку Оксане, помогая ей встать. Пиздец просто… Че орать-то сразу. Антон такого отношения совершенно не понимает… Обидно… — Изв-н-те, — язвит Антон, понижая голос и отворачиваясь. Арсений вдруг тихо смеется, Макар, сидящий на кровати, хихикает тоже. — А, это та часть, где чел крысу захавал? — с нихуя спрашивает Оксана. Антон оборачивается, глядя на то, как она уже прилепилась к Ире и пялится в ее телефон. — Что?.. — растерянно произносит Арсений. За спиной Арсения маячит Димка, который слегка касается его плеча рукой. Они и с Катей заваливаются в комнату, что-то сказав Арсению, но Антон, находящийся в прострации, осознавал лишь то, что его все начали бесить. Не то чтобы его приступы ненависти к окружающим были чем-то редким и необычным, скорее, наоборот, — он настолько привык ненавидеть все и всех, что иногда ему хочется рандомно пожелать незнакомцу, который идет «не так», пожрать говно. Откуда, блять, в нем это бешенство. — Так, ладно, — вновь привлекает к себе внимание Арсений, — не шумите, хорошо? — Так точно, — отвечает громко Макар. — А, ой, мы поняли, да. — Не будем, — весело говорит Димка, садясь на Катину кровать. Арсений кивает, быстро оглядывая всех, кто находится в комнате, а когда смотрит на Антона, то тому так и хочется скорчить тупую рожу и прокряхтеть что-нибудь, высунув язык. Но, к счастью Антона, Арсений просто уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Ладно, хорошо, Антон оставит бешенство на потом. Как оказалось, Оксана действительно смотрела фильм, который выбрали Ира и Макар с Дариной, но ничего против она не имела, Антону очень хотелось посмотреть, как жрут крысу, а остальным было просто все равно, поэтому все оставшееся до конца время Антон просто пялится в экран телефона Иры и ждет нужного момента — заинтриговало же. Он почти успокаивается (сам себе удивляется: реально, откуда это бешенство?): снова разваливается на кровати Оксаны, чуть ли не засыпая, и доедает оставшиеся, видимо, уже никому не нужные сухарики с беконом. Мимолетно думает об Арсении, что тот какой-то вздрюченный, на нервах, бесится тоже, и снова пытается выбросить его из головы, но не получается — тот как огромный ста двадцати литровый мусорный мешок, до отвала набитый кучей разных вещей, в которых Антон не прекращая роется. Еще сегодня утром они с пацанами решили снова попробовать вызвать демона, как год назад, но уже с участием Макара — идею подал Димка, внезапно сказав об этом, когда допивал какао на завтраке. Сейчас Антон смотрит на эту идею… иначе. Не по приколу, как тогда, а прямо, ну, серьезно, потому что как бы, сука, это не было страшно осознавать, но они с Димкой тогда иголку не дергали, не пытались друг над другом поржать. Реально… кто-то другой ее двигал. Антон не думал, что хочет спросить, но так же лошариться точно нельзя. — Кстати, — говорит, дернувшись, Антон, когда заканчивается фильм и Макар дает ему оценку одним словом: «Заебись», — у вас нет иголки? Он обращается, конечно, к девочкам, но Макар, со всем вниманием смотрящий на него, словно тоже хочет ему чем-то помочь. Димка продолжает сидеть рядом с Катей на ее кровати и поглядывает на них. — Да, — кивает Дарина, — Ира брала, вроде. Ира, на вид явно уставшая и словно готовая вот-вот заснуть, зевая, прикрывает рот рукой и сползает с кровати. — Сейчас дам, — начиная копаться в вещах, тихо тянет она. Антон разглядывает ее худую согнутую спину, наклоненную к сумке, подмечая где-то в голове, что такая Ира ему нравится намного больше: спокойная, тихая и немногословная. Не то чтобы ему нравилось, когда все вокруг него засовывают язык в задницу и молчат, нет, просто Ира… как бы сказать, заебала? Она слишком откровенно требует внимания к себе? Антон не знает, в чем ее проблема. — Держи, — заправляя волосы за ухо, Ира протягивает Антону иголку, воткнутую в моток темных ниток, но у них с пацанами есть свои. — Мне не нужны нитки, — спокойно отвечает Антон, пытаясь вытащить иглу, но Ира, видимо, думающая, что Антон заберет все, роняет моток на пол. Они вместе тянутся за ним. Антон хватает его первым, вынимает иголку, а моток вкладывает в тонкую Ирину ладонь. По сравнению с его, она выглядит так, точно если Антон сожмет ее собственной лапой ебучего паука-сенокосца, то все к чертям сломает. — Извини, — слегка улыбаясь, говорит Ира, — я тупая просто. Приподняв бровь и чуть вытянув лицо, Антон смотрит на нее. Он ведет плечом, и вдруг дверь в комнату распахивается. На пороге, нахмурившись и выглядя так, словно сейчас их выебет, стоит Ксения Олеговна. Арсений был у них где-то полтора часа назад, и за это время, видимо, трансформировался в нее. Общего у них мало, но когда Арсений становится строгим, Антона сразу дубасит флэшбеками, как будто он не находится за семьсот или восемьсот километров от дома, а сидит на уроке Ирины Николаевны, слушая, как она пытается им в тридцатый раз объяснить задачу со сплавами и смесями. — Уже ночь на дворе, что это такое вообще? Сколько раз надо повторять, чтобы вы вели себя тихо? Все эти учительские вопросы выбешивают. Они одинаковые каждый, блять, раз, как и их остальные фразочки. А голову ты дома не забыл, а сколько раз мне повторить, а оценку тоже вам на двоих поделить, а мне маме позвонить, а почему в дневнике строчка пустая с домашкой, а где тетрадка. В школе Антон всегда старается это игнорировать и посылать всех мысленно нахуй — кроме парочки учителей, более или менее адекватных, — но тут хочется сделать это вслух. Посмотреть на сразу вытягивающееся от негодования и охуевания лицо Ксении Олеговны, увидеть, как она даже слов найти не может: никто ведь такого не ожидает. Конечно, он бы так и сделал, если бы Макар и Димка не остановились рядом и не потащили Антона с собой в коридор — вряд ли бы им разрешили остаться в комнате еще, учитывая, что завтра у них тоже какая-то экскурсия, они орут и на часах уже почти десять вечера. Антону похер: он не спать хочет, а попробовать вызвать демона еще раз — без клоунады как в прошлом году. Ну, наверное. — Это же надо, — бубнит Ксения Олеговна, закрывая дверь в блок девочек, — у вас вообще уже ума нет? Столько раз говорили, что мы не одни тут живем, а. — Да извините, — говорит Макар, перекатывая между двумя пальцами иголку: Антон отдал ее ему. — Дима, ты почему молчишь? Антон приподнимает бровь и переглядывается с Димкой — тот, фыркнув, говорит: — Да, нам очень стыдно. — Очень, — повторяет Антон, пытаясь сдержать смех. Они как дебилы стоят в темном коридоре, почему-то не уходя к себе. С лестничного пролета доносятся чьи-то голоса, громкие, топающие шаги, и из-за приоткрытой широкой двери падает косая линия желтоватого света, какой обычно исходит от обычных ламп накаливания. Ксения Олеговна машет на них рукой, продолжая что-то бурчать, чем еще больше вызывает ассоциации со стереотипной училкой, а Димка и Макар оборачиваются на него: — Ты идешь? — спрашивает Макар. Антон кивает. Хлопает дверь. По полу проезжается еще одна светлая полоска — из их комнаты. Тихо. Антон потирает глаза, прислоняется плечом к стене и на всякий случай щупает в кармане телефон. Ощущение, что он сегодня ни разу не был один. Разговоры, смех, постоянное шатание где-то. Он задолбался. На это коротко-растянутое мгновение хочется быть не здесь, а у себя дома — открыть дверь в комнату, оставив щелку для котов, скинуть все вещи на кресло-панду и лечь под одеяло, поставив телефон на зарядку. Включить видео, поставив будильник, и просто… просто, блять, полежать. Затылок скребет короткими, неровными ногтями эта дурацкая, останавливающая его усталость. Позади слышится глухой стук двери. Антон оборачивается, отстраняясь от стены точно еле функционирующая пружина. Арсений застывает и, приоткрыв рот, хаотично бегает взглядом по его лицу. На плече у него темно-зеленое или синее полотенце, и стоят они, оказывается, около тридцать второй комнаты. Дежавю. Что-то такое… уже было. Снилось? Антон медленно моргает, поправляет челку и молча смотрит на Арсения в ответ. Может, он скажет что-то первый. Тот открывает рот. Медленно стягивает с плеча полотенце, комкает его в ладонях, и Антон, прикусив губу, скатывается взглядом на его плечо, потом — чуть ниже, на локоть. И снова выше. Красивые руки, с заметным небольшим рельефом. Он занимается спортом? Здоровый образ жизни. Пиздец. Антон чувствует себя таким… лохозавром. Страшным, худющим и тупым — тупее Вадика. — Антон… — негромко говорит Арсений. Антон сглатывает: каждый раз, когда Арсений зовет его по имени, хочется откровенно, сука, закрыть уши и просто разучиться слушать все остальные звуки — настолько редко Арсений обращается к нему так. Вообще обращается. — Иди в комнату. Ну конечно. Ты, Арсений, по-другому и не умеешь. Антон не знает, что его злит, чего он вообще от Арсения хочет, но он только кивает, пытаясь не кривить лицо, и еще раз на секунду заглядывает Арсению в глаза. Всего на секунду. Или две, может, три. Никого же нет, никто не увидит. Не увидит, как Антон пялится на его руки, открытые коленки, плечи, шею и лицо. Губы, с трещинками, суховатые на вид, но очень… мягкие на ощупь. Никто не увидит, и Арсений тоже не увидит. Он, может, уже и забыл про Антона. Вряд ли он помнит о нем больше, чем минута или две. И то слишком много. Антон это все ненавидит. В нем это все пульсирует, как воспаленный подкожный прыщ — от боли. — Спокойной ночи! Рука уже почти дергает ручку двери в их блок, когда до него долетает голос Арсения. Антон кидает на него быстрый взгляд — «и тебе спокойной» — и кивает. Не зайдет сегодня к ним? Слова во рту высыхают, прилипают к горлу. Он надеется, что Арсений не считает его конченым придурком еще больше. В последние дни он ведет себя как мудак. Как Арсений и люди в принципе продолжают с ним разговаривать — непонятно. Антон толкает дверь и заранее натягивает на лицо улыбку. — Когда срать?

***

У Антона влажные руки: он думает об этом, пока хватается за ладони Макара и Димки. — Черт, приди, черт, приди, черт, приди. В комнате темно: они выключили свет, но включили фонарик на макаровском телефоне — тот лежит экраном вниз рядом с листком из блокнота Димы, где выведены печатные «да», «нет» и по кругу — цифры. Занавески закрыты, но сквозь тонкую, едва заметную щелку пробивается переливающийся, серебристый лунный свет — кажется, сегодня полнолуние. Антон — ебучая ссыклуша, и ему кажется, что даже год назад, когда он, будучи безумным и неконтролируемым восьмиклассником, предложил Димке провести охуеть-какой-веселый-ритуал, ему было страшно лишь… наполовину: как будто сел смотреть какой-то ужастик во второй раз, зная, когда в середине выскочит придурошный скример. Теперь пиздец: ощущение, что он запросто может оказаться первой жертвой демона — захочет ли он высосать его душу как дементор? Кто для него окажется вкуснее — он, Макар или Димка? Кого он выберет первым и будет ли вообще выбирать? После три раза повторенного призыва ничего не меняется: иголка, схваченная сейчас Димкой и протянутая над бумагой, не пытается проткнуть его, никто не дышит в затылок и не стучится в окно, не снимает с Антона трусы и не норовит укусить его за ухо. — Ебать, — шепчет Макар. — Можно я первый? — Тихо. — Антон хмурится. Вспоминает: надо спросить, тут ли демон. Год назад они с Димкой об этом позабыли, и, думается, если они забудут об этом и сейчас, то их реально сожрут. — Вы здесь? По нитке, за которую Антон цепляется вместе с пацанами, словно сейчас потечет капля пота, пропитанного искренним страхом и настороженностью, что кто-то все-таки сейчас выскочит — из-за двери, из-за шкафа или из-за занавески. Антон на всякий случай оборачивается, чтобы убедиться, что никто не протягивает к нему… э-э, костлявую руку? Или он будет невидимый? А копыта будут? Рога? Он чуть ли не судорожно выдыхает и жалеет, что сидит спиной к окну — ровно как год назад. На лицо рвется нервная улыбка, дергающая щеки и уголки губ. Иголка невидимой линией задевает короткое «да». Антон сразу вскидывает взгляд на Димку и Макара: те охуевше приоткрывают рты. Димка, еще в том году скептически относившийся к этой идее, наверное, притворяется, что ему нормально; взгляд напряженный, не моргающий. Ощущение, что еще секунда — и он вообще перестанет дышать. — Кто первый? — негромко спрашивает Дима, приподнимая плечи. Антон тихо фыркает и сжимает свободную руку в кулак. Он примерно знает, что хочет спросить, но нормально сформулировать снова не получается — нужные слова вяжутся путаницей на кончике языка и оседают на губах слюной, когда он их быстро облизывает. Макар чуть подается вперед: — Давайте я. Чертяка, а-а… Антон дергается: как же сильно они налажали в том году. Он перебивает Макара: — Нет, подожди, надо не так… Вы хотите отвечать на вопросы? — Вы хотите что-то съесть? У нас есть яблоко, — добавляет Димка. — Вафли? — Есть шоколад Бабаевский. Макар фыркает от смеха, но молчит — выглядит сосредоточенным. Интересно, верит ли он в это до конца? Или ему по приколу? Димка, когда они спустя полминуты не замечают никаких колыханий, хрипло шепчет: — Хорошо, теперь спрашивай. — Я стану президентом? В ушах звенит напрягающая тишина: даже из коридора ничего не слышно, что очевидно — наверняка все уже дрыхнут, это они тут ебнутые, херней страдают. Может, демон читает его мысли и ему пизда? Иголка колышется над «да». Антон поднимает брови, тянет: — Нихуя… — Я тоже хочу… — кивает Дима, криво улыбаясь. Честно: Антон даже не сомневается, что Макарчик захватит мир. За пределами комнаты по-прежнему тихо. Лунный свет соскользнул с края кровати Димы на его тумбочку. Антон снова сжимает кулак, чувствуя, как подрагивают губы. Ему бы спросить… одну штуку, но Димка оказывается быстрее и спрашивает: — Я поступлю в мед? Да. Нет. Иголка колышется. Дима пожимает плечами, стягивает губы в одну линию. Антон не уверен, нужно ли что-то говорить. Переглянувшись с Макаром, Антон понимает, что тот думает то же самое. Он выдыхает. Димка молчит, потирая свободной рукой голень. — Буду ли я встречаться с тем человеком, в которого я влюблен? Макар чуть не роняет нитку. Присмотревшись к иголке, остановившейся после колыханий, Антон покусывает кончик языка, трогает им щеку. Нитка едва ли шевелится, и он уже думает, что все, пиздец, лучше бы молчал и спросил, хорошо ли его котам без него дома, как вдруг иголка раскачивается и, кажется, напрямую двигается к «да». Антон удивленно выгибает брови. Чего?.. Да? Над ним шутят. Он вообще по угару спросил, а демон просто рофлит. Че за пиздец, блять?.. Арсений скорее начнет встречаться с Ириной Николаевной, станет ее любовником, чем… чем, блять… каким-то образом станет с ним встречаться. Антон на пару секунд прикрывает глаза, как будто не чувствуя ничего — ни радости, ни грусти, ни облегчения, ни страха. Одно удивление полощет внутренности. — Ты слыхал, что он отмочил? Макар поворачивает голову сначала к Антону, потом — к Димке, уставляясь на него так, точно тот может дать ответы на все вопросы. Антон молча наблюдает за ними, перемалывая в себе это «да», от которого что-то покалывает внутри. Дима вдруг нападает на него, и Антон вздрагивает: — Ты че, блять, не успокоишься никак? Сука, он заебал уже. — А че он? — Да блять, сам с ним разбирайся, пиздец. — Э, Антон, про че он? Антон тихо, спокойно просит: — Потом давай. Ему вообще не нужны вопросы. Ни сейчас, ни потом, но если он бы этого не сказал — от него бы не отстали. Димка, может, еще бы и отвянул, но Макар — нет, ему нужна информация, аргументы и факты… А у Антона их нет — сил тоже нет. Макар кидает на него взгляд, но ничего не говорит. Спрашивает вдруг веселым голосом: — Когда я трахаться буду? Антон прыскает и толкает Макара в плечо. Димка закатывает глаза и фальшиво-шокированно тянет: — Иголка сказала нет. Умрешь девственником. — Макар возмущенно открывает рот, но не успевает ничего сказать, потому что Димка резко вбрасывает вопрос: — У меня будут дети? Антон не смотрит на листок, поднимает взгляд, зависая на дверном косяке, утопающем во мраке комнаты, и представляет, что Арсений сейчас врывается в комнату и предлагает ему встречаться. Улыбается, выглядит по-добренькому так, ничего же странного не происходит — просто предложение быть в отношениях, че за хуйня, че париться. Антон не верит в это «да». Говорят, что демоны обманывают, вот и ему напиздел. Гондон. На периферии слуха звучит голос Макара: — А ты че, думаешь, что трахаться будешь? — Ну да. Мне даже дьявол это подтвердил. — Дима кивает на листок, и Антон, мотнув головой, опускает на него взгляд. Никаких кровавых пятен, никаких следов. Иголка мотыляется: они уже особо нитку не держат. Хочется расслабить руку, размять ее, потому что она явно затекла, и Антон чуть шевелит локтем, зевая. Что же это была за хуйня с Арсением. Ладно. Ладно, все. Он подумает об этом завтра. Сказав себе об этом, Антон криво улыбается: — Господин демон, а вы можете ответить на вопросы, связанные с космосом?.. Нет. Ну и пошел нахуй. Макар, смеясь, выдает: — А че там, когда Антоху ебать будут? — Э. А Макара когда ебать будут? — Уроды, вы замолчите уже сегодня? — Че это уроды, Антоха вон какой красивый. Антон улыбается: — Блин, а Макар вообще мечта… — У вас есть еще вопросы? — Не. Реально, что за тупость, они и в прошлый раз нихрена не спросили. Если бы Антон каждый день на протяжении года выписывал бы все вопросы, он бы сейчас такой список вывалил. Слава всему сущему, что Антон не предпочитает отвечать на вопросы сам или как-либо искать ответы, а надумывает чушь и ложится, довольный, спать. — Все тогда? — негромко спрашивает Антон. — Ага, — кивает Димка и протягивает руки. Схватив Димку и Макара за руки, Антон быстро смотрит на них, а затем они вместе говорят, как и в самом начале: — Черт, уйди, черт, уйди, черт, уйди. Ничего не меняется, и они, отпустив руки, встают со своих мест. Антон разминает ноги, потягивается и оборачивается на Димку, включившего свет. Почему-то Антону кажется, что сейчас в голове появятся сотни вопросов, на которые он захочет знать ответы, и что зря они прекратили так рано. Когда Димка выбрасывает, скомкав, листок, а Макар вытаскивает из иголки нитку и говорит, что нужно не забыть ее занести утром Ире, Антон, кивая на их слова, молча садится на кровать, медленно моргая, привыкая к свету, и пытается не заснуть: время уже перевалило за половину двенадцатого. К ним еще, на удивление, никто не заходил — обычно Арсений здесь еще на час раньше. Видимо, реально забили на них. Димка оставляет на тумбочке шоколадку, приоткрывая фольгу: — Посмотрим утром, сожрет или нет. — А он может? — спрашивает Макар, стягивая носки. На его лицо роняет свет лампочка, и щеки кажутся бело-желтоватыми, неживыми. Жутко. — Мы с Антохой читали, что да. Антон согласно мычит, трет лицо и снова зевает, не прикрывая рта. Только он еще раз думает о том, что к ним никто давно не заходил (Арсений, наверное, моет жопу до сих пор), как в комнату, чуть не выломав дверь, врывается Ксения Олеговна. — Че у вас, — обращается она ко всем сразу, — нормально все? Если не считать, что они пару минут назад закончили сеанс призыва нечисти, которая, возможно, оторвала от их душ по куску, потому что вряд ли сейчас в аду все настолько плохо, чтобы приспешники тьмы работали за Бабаевский шоколад, то да, вполне. — Супер, — кивает Макар. — А че не спим? Антон нечитаемым взглядом пялится на ее футболку с Микки Маусом и давит в себе желание заржать. — Да вот, собирались уже, — расправляя кровать, говорит Димка. — Ну давайте, ложитесь спать уже. Кажется, ей похуй на ответ, было бы не похуй — она бы не захлопнула сейчас дверь. Которую практически сразу открывает Арсений. Антон даже не успевает слова сказать. — Приветики, — с улыбкой произносит Арсений. Че он, блять, радостный такой. Час назад оттирался в коридоре с таким видом, как будто он голодный, холодный, уставший. С завода пришел. Работяга… А три часа назад надавал им по жопе. Отличная динамика. — Доброе утро! — почти орет Макар. — Спокойной ночи! — повторяет за ним Димка. Антон смотрит на его волосы, влажные и вьющиеся — как раз после душа. Он все в тех же шортах, и Антон позволяет себе на пару секунд снова залипнуть на его ноги, на островатые, смешные коленки. Но красивые. Пиздец. — Вы уже ложитесь? Мы завтра утром едем на экскурсию в пригород! — Как кру-уто… — унылым голосом тянет Макар. Антон поправляет челку, дергает край футболки. — А послезавтра домой, помните? Офигеть. Антон не готов возвращаться к прошлой действительности… А еще — ехать в поезде почти целые сутки, тащиться с сумками по вокзалу и вновь стоять в пробках, потому что городской вокзал находится почти на выезде и там просто не бывает свободных дорог. Зато мама обещала приготовить что-то «съедобное», по антоновской просьбе. И вроде его должен забрать дед. — Помним, — кивает Димка. Арсений продолжает улыбаться, не заходя дальше порога: еще ни разу не было такого, чтобы он вообще его пересек. Кажется, он такой мягкий… теплый, приятный, что Антон бы прямо сейчас его затискал — подошел ближе, положил бы руки на щеки и повел ниже, по шее, рукам, чуть щупая кожу и не отводя взор. Все еще хочется… сука, как же хочется его обнять, потрогать, сожрать. И еще попросить: прекрати, пожалуйста, так улыбаться. Не потому, что Антон бесится — хотя бывало и такое, — а потому, что у него нет сил на какие-то эмоции сейчас, а в случае нахождения рядом Арсения они всегда возникают внутри, рассекая по организму вместе с бегущей по артериям и венам кровью. Антон облизывает губы, тихо выдыхая, и продолжает молча на Арсения смотреть. Тот находит Антона взглядом и улыбается еще больше — непонятно почему. Сердцебиение сразу подскакивает, и краснеют уши. Антон не знает, что делают Димка и Макар, но в этот короткий, почти секундный момент последнее, что ему нужно — это оторваться от Арсения. Он желает им спокойной ночи, спрашивает, выключить ли свет, щелкает выключателем и тихо прикрывает дверь с небольшим щелчком. Антон быстро улыбается, думая, какой Арсений ласковый, но тут же сжимает губы. Блять. По рукам пробегаются мурашки. Антон широко распахивает глаза. — А давайте свет включим, — предлагает он, надеясь, что никто еще внезапно не вырубился. — Зачем? — спрашивает Макар. Его интонации настороженные, сниженные до шепота. — Меня кто-то за волосы сейчас потрогал, — спокойно отвечает Антон. — А меня за ногу, — так же спокойно говорит Димка. — Ебать, — вставая с кровати, соглашается одним словом Макар и включает свет, — нас сегодня в жопу выебут. — Нет, только не в жопу, пожалуйста… — тихо тянет Антон, поднимаясь следом. Его сразу знобит резким перепадом температуры — под одеялом тепло, но как будто небезопасно, хотя дома Антон придерживается позиции, что одеяло — самый лучший защитник. Не сегодня. С включенным светом комната выглядит так же, как и с выключенным, только светло… Никто не исписал зеркало на шкафу кровавыми угрозами и не расцарапал стены, но в ней кто-то все же есть, наверное. Блять. Зубы стукаются друг об друга. — И как мы спать будем? — интересуется Димка. — Вместе? — негромко проговаривает Антон. — Ляжем на мою? Антон кивает, Макар подлетает к кровати Димы и плюхается к стене. — Давайте. Как раз демон будет дольше до нас добираться, — кивает Димка. Антон только согласно мычит: сил открывать рот нет. Он пиздец как заебался за сегодня. — Ну я у стенки, по факту, — говорит Макар, — Как хочешь, — улыбается Дима, — мы тебя прикроем. — Я выключу свет? — спрашивает Антон, уже шагая к выключателю. — Ага. Бросив подушку на Димину кровать, Антон ложится вслед за Макаром валетом к нему и Димке — тот сразу же залезает под одеяло. Тишина. Как будто приглушенно слышатся хлопки дверей, чьи-то голоса и, кажется, смех, но Антон, едва ли находящий в себе силы держать глаза открытыми — их получается закрыть только спустя пару минут, пока они не улеглись окончательно, — воспринимает их как белый шум, жужжащий, ненужный. — Вы спите? — тихо шепчет Макар. Димка чуть вертит коленом, и Антон на секунду морщится, слыша его голос: — Нет. Страхово. — Пиздец, надеюсь, мы будем живы утром. — Да. — Антох, ты сдох? Антон еле-еле разлепляет глаза, чувствуя, как колются волосы Димки и Макара на ногах, и медленно отвечает: — Пока… нет. — Если что, подай знак, — сразу взволнованно говорит Макар. — А у нас есть, чем обороняться? — раздается голос Димы. — А хуй знает. Димка мычит, что-то отвечает, а Антон в этот момент снова закрывает глаза. Веки кажутся тяжелыми, дрожь, до этого схватившая его плечи, отпускает, и Антон почти засыпает, слушая, как продолжают переговариваться Макар и Димка. Несмотря на желание заснуть, полностью вырубиться не получается — словно адреналин ебашит в мозг, не давая усталости дать телу и сознанию отдохнуть. — Пиздец, — шепотом говорит он, не зная, перебил ли он Макара и Димку, потому что вылетел. — Да, — отвечают ему сразу два голоса. Он чуть поворачивается набок, утыкаясь лицом в макаровскую пятку, и с силой зажмуривается. Может, все-таки получится уснуть. Всплывает мысль про Арсения: что вообще такое это… «да»? Откуда оно там? Правда ли это? А если правда — как? Это невозможно… невозможно. Над ним просто угорают, причем все — и вселенная, и дьявол, и все, может, существующие божества. Иначе Антон не знает, как так все получилось. Получается до сих пор. Макар спрашивает что-то еще, Антон открывает рот, чтобы хотя бы что-то ответить, но забывает. Он засыпает, не помня, какой была последняя мысль, ушедшая, спрятавшаяся в голове. Та самая, которую никогда не поймаешь, и Антон бы, может, хотел, но она спряталась под другими. Недоступная, но отчего-то тревожащая. Что-то про «да» и наивную надежду, что это была нихуя не шутка.