Дать задний ход

— Пиздец, серьезно? Пацан из десятого, чьего имени Антон не знает, согласно мычит и опускает взгляд в телефон. Антон хмыкает, перекидывает полотенце через плечо и возвращается в комнату. Полумрак — горит только лампочка над кроватью Макара, который, кажется, тусуется где-то внизу. Димка, валяющийся на кровати, вопросительно смотрит на Антона. — Че такое? — У них там очередь, блять, — бубнит он, громко вздыхая. Окидывает взглядом валяющиеся на кровати вещи и открытую сумку. Надо не забыть пожитки все — на верхней полке в шкафу, кажется, валяется пара трусов. — Ну сходи утром. — Ты угораешь? Мы уезжаем в рань-срань. — Ой, бля-а, — закатывает Димка глаза. Одна его пятка свисает с края кровати, и у Антона появляется желание подойти и намеренно ее пощекотать. — Ты знаешь, что у всех грязные жопы и все хотят мыться. Не надо было ебланить. Антон показывает Димке фак: — Не нуди. — А ты — не ной. — Улыбка на чужом лице легкая, веселая. Димка поворачивается набок, натягивая одеяло до подбородка и, зевая, говорит: — Выруби свет и иди помойся в общей душевой. Точно. Идея. Антон бы, может, и не дергался так, но он не ходил в душ вчера и, если не сходит сегодня, не попадет в него и завтра — в поезде он сможет только умыться и нервно почистить зубы, надеясь, что никто не начнет дергать, сука, ручку двери. Он уже хочет щелкнуть по выключателю — ладонь застывает над стеной, — как вдруг, ощутив раздражение, внезапное и резкое, разворачивается, кидает полотенце и трусы на кровать и пихает все оставшиеся вещи в сумку. Димка, наверное, предпочитает это игнорировать. И правильно. Пиздец. Времени уже сколько? Двенадцать? Антон часа два или три просто лежал, кажется, даже уснул минут на сорок, проснулся — Макар уже съебался, неугомонный, Димка застегивал сумку, а за приоткрытым окном было тихо: ни машин, ни голосов. Ему надо было, может, закончить со сборами еще утром, но… но. Антону похуй. Он сам себе сам — это его девиз, и если он решил, что соберется почти к полночи, то соберется только в это время и не раньше. Неважно, что к ним уже заходил Арсений и сказал лечь пораньше — неважно, блять. И плевать, что их разбудят уже в половине шестого, прямо поебать. От мыслей становится спокойнее, и Антон, до этого бешено запихивающий свернутую в рулон футболку под джинсы, выдыхает, трет лоб, хватая полотенце и трусы, кидает Димке, что пошел в общий душ, и хлопает дверью. В общей комнате блока перед выходом все так же стоит тот десятиклассник — он поднимает на Антона медленный, уставший взгляд, кивает чему-то и снова пялится в телефон. Антон его очень понимает и мысленно желает этому чуваку удачи и сил. Все, наверное, правда спят. Странно, что Макар отчего-то еще не вернулся, но, может, он в комнате у девочек или у других пацанов — кажется, он даже с кем-то умудрился здесь подружиться, что удивительно: неужели есть кто-то, кого он в школе не знает. Антон зевает, оглядывается, нет ли кого-то еще в коридоре, и медленно шагает к самой дальней комнате — дверь прикрыта, и, может, удастся ни с кем не столкнуться. И это не типа… не типа смущение или что-то такое, это просто… усталость, наверное?.. Антон не был один уже больше недели, и ему все чаще кажется, что он сходит с ума. Еще немножко — и окончательно крышка поедет, скатится по наклонной, плюхнувшись в какую-нибудь грязную, слякотную кучу снега, когда они будут идти к автобусу. Ему все сложнее открывать рот, сложнее двигаться и быть активным. Утром вообще хотелось сделать вид, что он сдох, чтобы его просто не трогали — не тащили в столовую, не заставляли ходить по дому-музею какого-то художника и стоять на холоде, пока им показывают загородные красоты, а у него трясутся плечи, стукаются друг об друга зубы и урчит живот: на завтраке была молочная рисовая каша. Хотелось сделать вид, что он сдох, да не получилось. Пиздец. Он вообще не ожидал, что первое, что увидит утром — это лицо Арсения. Улыбающееся, бодрое, такое нежно-умиленное, что у Антона чуть не сломалась жопа и не потекли мини-водопадом слюни; чужой запах ворвался внутрь, оставляя легкий сладкий шлейф. На мгновение Антон даже не понял, где он находится: во сне или реальности, — и почему у него так затекла голень. — Доброе утро, — прошептал над ним Арсений. Антон проморгался, потер глаз и удивленно посмотрел тогда на него. Блять. Живой, не выдуманный его сознанием. — Все хорошо? — Угу, — мычит Антон, ощущая себя так, словно его застали за дрочкой, где-то прямо на пике. Когда рука уже на автомате дергается вверх-вниз и остановиться никак. А ведь на самом деле он просто спит между Макаром и Димкой, ничего такого. Антон подумал, что вся его жизнь — это просто клоунский вымысел. Сколько еще раз ему предстоит оказаться перед Арсением в неловком положении? — Почему вы спите вместе? Голос Арсения словно шелестел — тихий, медленный, успокаивающий. Такой хочется слышать перед сном. Антон еле удержался от воя белугой. Негромко прохрипел, чуть приподнимаясь и замечая, как Арсений сразу же отодвинулся, положив ладонь на спинку кровати: — Чтобы нас не съел дьявол. Это определенно стоило того. Лицо Арсения вытянулось, он широко открыл глаза: — Какой дьявол? — Ну-у, — Антон зевнул, бросил взгляд на все еще спящих Димку и Макара и на задворках сознания отметил, что Арсений первым разбудил именно его, — рогатый такой. Страшный. С копытами. — Какой ужас, — приоткрыл рот Арсений, и Антон зацепился взором за поблескивающий от слюны уголок его нижней губы. — Хорошо, что он вас не съел. — Пошел искать других жертв. Вспоминая, как у Арсения на щеках возник румянец, бледно-красный, растекающийся по его коже постепенными мазками, Антон улыбается. Кажется, утром он сам тоже улыбнулся, потом хихикнул, когда Арсений сказал, что то-то Ксению Олеговну он еще не видел, и подумал, что хотел бы увидеть только проснувшегося Арсения. Он представлял его разным. Дома, наполовину голым — что бы он там себе ни говорил, подумать об Арсении обнаженном… полностью, это пиздец смущает, в его фантазии он всегда хотя бы в какой-то одежде, — делающим что-то у себя на кухне, в кабинете, разговаривающим и переписывающимся с Антоном, — но никогда не думал, как тот выглядит с утра. Как много он спит и спит ли вообще, легко ли ему вставать утром или он, как и Антон, спит до обеда, а потом еще полдня валяется в кровати. Это все так… интересно. Но это не то, что обычно узнают у человека, который как бы школьный психолог, учитель на замену или просто педагог. Антон себя ненавидит. Он вздыхает, медленно моргает, выстраивая в голове картинку утренних воспоминаний: вот Арсений осторожно будит Макара и Димку, вот они слезают с кровати и Арсений говорит, что уже через двадцать минут всем нужно быть в столовой, вот Антон с Макаром и Димкой ошеломленно смотрят то друг на друга, то на надкусанную шоколадку, а вот — обсуждают, чью душу демон сожрал ночью, пока садятся на уже привычные места в столовой, здороваясь со ждущим их Денисом. День пролетел так быстро, что сейчас, ощущая, как все стремительно крутится каруселью мыслей, каких-то разговоров, расплывающихся изображений, Антон только опускается на край лавочки, понимая, что кто-то уже успешно мылит себе жопу — ручка в душевые не поддается, и дверь не открывается. Он медленно нащупывает лежащий где-то рядом телефон, разблокирует его и залезает в Инстаграм. Пролистывает истории девочек, Максима, где он и Надя фоткаются на фоне реки в их городе, залезает в профиль с мемами, кидает один — с Дружко — Макару, и переключается на второй аккаунт. Обычно, если Арсений ничего не постит, он с интересом и искренним любопытством изучает комментарии под фотками Гузеевой, но сейчас почему-то хочется найти одну старую фотографию. Еще летом, когда Антон только-только впадал в безумие, в простонародье называемое «я слежу за жизнью Арсения, но никогда никому в этом не признаюсь», ему казалось, что в скором времени ему это надоест — все локации, подписи, позы, он сам, захочется нажать на крестик рядом с ником Арсения в поиске и не заходить к нему на профиль снова. Ну, как бывало с увлечениями Антона обычно: он загорался чем-то на пару месяцев, максимум на полгода, а потом это что-то постепенно выходило из его жизни, оставаясь скриншотами в галерее и забытыми увлеченными голосовыми в сообщениях. В этот же, сука, раз все иначе: прошел год, как Антон роется на арсеньевских страничках в социальных сетях, только почему-то до сих пор не заебало. Наоборот — взгляд, замыленный, уставший, продолжает упрямо сканировать бесконечным потоком фотографии в желании зацепиться за ту самую. Антон даже не особо помнит, что на ней было, но знает точно, что это тот самый снимок, какой он увидел, когда впервые нарыл аккаунт Арсения в Инстаграме, еще не понимая, почему его любопытство так притянуло именно сюда, а не в профиль какой-нибудь Оли Бузовой или его учительницы по русскому. Обычно Арсений на фотографиях улыбается, выглядит расслабленным, открытым и таким… легким, что кажется, что он и в жизни такой — активный, приветливый, любезный и очень понятный. Антон не знает, как оно все на самом деле, может собирать по крапинкам, четким и размытым, его образ, обитающий в его голове месяцами, оживший и действующий по его, Антона, правилам. Весь Инстаграм Арсения — яркий, несуразный и где-то очень… странный? Да, наверное, это слово подойдет. Иногда хочется спросить у него: зачем ты фотографируешься рядом с этим облезлым кустом и подписываешь, что от него исходят дружелюбные флюиды, — а потом поймать себя на том, что хочется сделать такую же фотографию самому, поймать себя на улыбке, что это, блин, даже круто, что Арсений такой целеустремленный: хочет фотку с кустом, в сугробе или на качелях над пропастью — получает. Антону всегда это нравилось. Он, может, если бы не страх спалиться и показаться ебнутым сталкером, подписался бы на него с основного аккаунта и лайкал бы его фотки, даже если бы ничего к Арсению не чувствовал. Но где он, а где — «ничего не чувствовал». Антон выдыхает, прислушивается — вода в душе за стенкой все еще хлещет, ударяясь об кафель. Смотрит в экран: вот та фотография. Черно-белая, сделанная, видимо, самим Арсением на фронтальную камеру — что редкое явление, он практически никогда не фотографируется так, — где на лице нет ни улыбки, ни ямочки на щеках, ни озорного (блять, Антон, что за слова?) блеска в глазах, просто… спокойное, мягко-умиротворенное лицо, от которого сердце, если бы могло, на каждом стуке схлопывалось бы. Никак не двигаются брови, не сжаты и не растянуты губы. Здесь Арсений такой настоящий, по-особенному красивый в своем прямом взгляде в камеру, и не то чтобы он не красивый, когда делает другие фотографии, просто эта, сука, эталон. Вода затихает. Антон на всякий случай оглядывает вещи, лежащие рядом, и опять лупится в телефон — приближает к себе снимок и еле удерживает себя от того, чтобы прижаться губами к экрану, ощущая, как в груди, прямо посередине, застывает не вырвавшийся вой. Так не делают нормальные люди, ладно? Нормальные люди в принципе не будут, наверное, сохнуть по мужику, а уж тем более не захотят облизать экран с его фоткой. Фу. Антону бы обдумать это на досуге, но он только поджимает губы, надеясь, что никакой из здешних призраков не полезет ему в голову и не вытащит его мысли всем на посмешище. Кто знает, что они умеют, эти черты. Хочется дать себе пощечину, ебнуть по котелку, чтобы отрезвить поехавший мозг. Антон кладет телефон рядом и, уперевшись локтями в колени, зарывается пальцами в волосы, оттягивая кончики. Боже, блять, насколько же он ебнулся, кто-нибудь вообще может хотя бы примерно это объяснить? Раньше хотелось обращаться к вселенной, чтобы она там, Антон не знает, подала какие-то знаки, а теперь… теперь Антон должен разруливать все сам. Если бы он мог, он бы все чувства из себя заживо вырвал. Чтобы больше не было так… по-ублюдски больно. Он никогда это слово не произносит, даже в мыслях прячет его под тучей других, клоунских и высмеивающих себя, но оно всегда тут. Антон шепчет себе под нос: — Просто заткнись. Он сильно сжимает волосы. Слышны мокрые, хлюпающие шаги. Щелчок. Открывается дверь. Антон поднимает голову, на мгновение зажмурившись и прищурившись от скользнувшего из душевых света. Лучше бы он на несколько минут ослеп. Оглох. Перестал дышать, свалился в предсмертной агонии. С-сука. Лица Арсения не видно, но понятно, что это не Ксения Олеговна, не чья-то мама и не их медсестра, — очевидно, блять, что это Арсений. Настоящий Арсений. Не из его фантазии, не выдуманный его больным, заскучавшим мозгом. Боже, блять. Если бы он еще был… одет. Антон невольно открывает рот. Смотрит, как Арсений трет полотенцем голову, прикрывая не до конца ногой дверь, и, вскинувшись, замирает. Ойкает. Не ясно до конца, красное ли у него лицо, какое выражение на нем, но Антону… так насрать на это сейчас. Он просто… Ему такое могло только присниться. Давайте, блять, демоны ебучие, скажите, где еще Антон мог бы увидеть Арсения без футболки, без какой-либо одежды сверху в принципе. Полуголым, еще не высохшим до конца. Возможно, даже не вытершим живот, грудь — по ней все еще ползут маленькие капли, отливающие в полумраке блеском. Антон облизывает губы. — Привет?.. — Арсений чуть улыбается. Тянет полотенце ниже, как будто прикрываясь, а потом закидывает его на плечо, все равно прижимая к себе ладонь. Антон кивает, снова медленно облизывает губы… сука. Блять. Он смотрит на арсеньевский правый сосок. Пиздец. Антон моргает. Скользит взглядом ниже, по едва выпирающим ребрам, мягкому, плоскому, точно поджатому животу, светлой коже, влажной, наверняка еще теплой. Замечает какой-то рубец около пупка. И выше, чуть левее, прямо под краем свисающего полотенца — бледно-багровое пятно, напоминающее то ли укус какой-то жучары, то ли… засос. Он невольно сжимает кулак, двигает ногами, скрещивая их. Арсений все еще молча стоит перед ним — смущенный, неловкий и, видимо, растерявшийся окончательно из-за молчания. Антон просто… блять… это пиздец. Он снова ползет взором выше, ощущая, как все колотится от мысли про этот недозасос, про полуобнаженного Арсения, который вот — прямо рядом, только руку протянуть, чтобы его коснуться, — и смотрит ему в лицо. Ни одной мысли. Словно кто-то вырубил рычаг, генерирующий их. Антон чуть наклоняет голову, прикусывает губу. Арсений громко, шумно сглатывает. Боится? Меня? Или просто смущается? И еще: откуда это пятно? Его реально укусила какая-то местная насекомая сука или кто-то… другой? Колено начинает трястись. Арсений, приподняв уголок губ и все еще стоя на месте, спрашивает: — А почему ты здесь, а не у вас в душе? Чтобы на тебя, такого красивого, посмотреть. — Там занято. А вы почему здесь? Арсений распахивает глаза, опускает руку, до этого держащую полотенце, чуть дергает резинку шортов — Антон оглядывает его бедра, — и снова хватается за это ебаное полотенце. Антон поджимает губы, касается плечами стены, чтобы не дернуться вперед и не забрать его у него. Глаза на мгновение снова опускаются к соску. Антон щупает кончиком языка нижние зубы. — У меня вода горячая плохо идет! Я еще в первый день пошел, знаешь, вниз, спросил, могут ли что-то с этим сделать, а мне так… ничего толкового и не сказали, — улыбается Арсений, перебирая пальцами правой руки. — И я еще подумал, что нужно подождать, но ничего не вышло. И я пошел сюда. Решил, что так даже лучше — здесь удобнее! — Он все говорит, говорит, а Антон не может перестать на него пялиться. И слушать. В Арсении столько… эмоций. Каждый раз Антона это удивляет. — Я привык уже сюда ходить, в общем, вот. Хотя бы вода горячая. А то у меня ерунда какая-то. Хотя у всех остальных все хорошо. Антон тихо спрашивает: — Трубы из говна и палок здесь, да? Он не уверен, что так… можно. Хочется посмотреть на реакцию Арсения — скажет ли он что-то, поругает ли? Это вряд ли, но Антон все-таки проверит. — Ой, да. — Арсений тихо посмеивается. Антон выдыхает. Снова смотрит на пятно на животе. От осознания, что кто-то мог касаться Арсения здесь — в принципе его касаться, — что-то хрупко складывается внутри. И сразу же мелким осколком впивается раздражением прямо в кровь. — Палок больше. Надеюсь. — Жаль. — Антон замолкает, надеясь, что не звучит как уебок. Он не знает, почему каждый раз, когда он остается с Арсением в диалоге один на один, из него потоком плещет такое мудацкое поведение. Он вообще не хочет… так. Хотя сейчас вроде получается вести себя нормально. Антон смотрит на Арсения, поправляющего влажные, чуть волнистые волосы, которые липнут ко лбу, и спрашивает зачем-то: — Моетесь тут, да? Дебил, блять. Закрой рот. Ощущение, что еще секунда — и Арсений сделает шаг ближе, возьмет все манатки и свалит к себе. Не скажет ничего. Ни сегодня, ни завтра. Но он отвечает: — Да. В его голосе не слышно раздражения из-за тупых антоновских вопросов, которые он задает, просто чтобы хотя бы за что-то схватиться. У него никогда за все эти гребанные два года не было возможности с Арсением нормально поговорить. В декабре и начале марта он все… просрал. Ну, как просрал. Почти. Так просрал, что Арсений до сих пор шарахается. — Часто? — Приходится. Арсений улыбается, чуть поджимая губы, и Антон думает, что тот смущается. В груди расплывается теплая лужа, в которую Арсений словно наступает прямо босиком. Если бы Антон только знал, что Арсений ходит мыться сюда, ноги бы никто его не увидел в ванной их блока. Тишина, такая липкая, давящая на слух, судорожно копошит мысли, вновь барабанящие Антону мозг. Скажи что-нибудь. Арсений. Арсений, ты можешь что-то сказать? Я не знаю, я… мне надо что-то сказать. — Классные шорты. Парад самых ебанутых фраз на свете. На языке рождаются всякие разные слова, предложения, но он выбирает именно это — эти… классные арсеньевские шорты, закрывающие его бедро до середины. Антон настолько сильно привык видеть его только в штанах, что сейчас у него текут слюни, и он в который раз проводит по губам языком. Дышит громко. Становится жарко. Ему бы пойти помыться, но он сидит. Ждет. А Арсений, кажется, по-настоящему удивляется. Улыбается мягко, на пару мгновений приподняв брови, и произносит, шелестя: — Спасибо. У тебя тоже. — У меня штаны. — Ой, да. Клевые. На Антоне — старые растянутые спортивки, которые он носит чуть ли не с мезозойской эры. Но Арсений называет их клевыми, и это то, отчего Антону хочется орать. Он держит мыльно-рыльные штуки в какой-то прозрачной косметичке, мнется, как будто Антон нахождением здесь загородил ему путь отсюда. Мол, нет, Арсений, никуда ты не пойдешь. Он бы так и сказал, обязательно. Арсений просто зашуганный и так. Да, это главная причина, определенно. — А у тебя горячая вода есть? — спрашивает Арсений вдруг. Антон проводит ладонью по лицу, снова вспоминает, что кто-то ставил Арсению засосы на животе, и отвечает, прищурившись: — С собой нет. Арсений хихикает. Антон мысленно дает себе два балла за дурацкую, но рассмешившую Арсения шутку. В ребрах ворочается ебаная ревность. Она рвется на лицо поджатыми губами и долгим внимательным взглядом. А Арсений подхватывает: — А где есть? — Не скажу. Арсений снова смеется, и Антон не выдерживает — у него с языка слетает глухой смешок, оборачивающийся в итоге смехом. Это такой бред, такой… идиотизм — весь их диалог, но в то же время, думается, лучше так, чем никак вообще. По крайней мере… Арсений тут. С ним. Тут нет Макара, Димки, нет девочек — они вдвоем, и Арсений никуда не уходит, несмотря на то, что ему нужно уйти. Так ведь положено. Антон — ебанутый, и это подтверждается каждый раз. Он ненормальный. И взгляд его, бешеный, сорвавшийся с цепи контроля, то впивается невидимым касанием в лицо, то облизывает торчащий сосок, то высверливает в коже дыру — прямо на месте ебаного засоса. Но как же сильно Антон надеется, что это не он. Может, это и правда не он вовсе. Да. Арсений же не трахался с кем-то после их поцелуя? Или?.. Блять. Антон хмурится, опускает взгляд на сжатый до боли кулак. Расслабляет его, вновь облизывает губы. Он так сильно хочет въебать по этой идиотской лавочке. Но только тихо проговаривает: — Кажется, вас кто-то укусил. Он обязательно помоет рот с мылом. Проглотит его, чтоб уж наверняка. — К-клопы?.. — испуганно шепчет Арсений. Он сразу же опускает голову, оглядывая себя со всех сторон, а Антон только пялится на это неровное, полуовальное пятно на животе. Представляет лежащего на спине Арсения и кого-то, втягивающего его кожу в рот. Лижущего ее. Или сидящего перед ним на коленях. Он сглатывает, чувствуя, как рот наполняется слюнями. Бубнит: — Боюсь, нет. — А где оно? Антон секундно усмехается. На кончике языка горько, ревностно-горько. — Не скажу. Чужой вопросительный, явно потерянный взгляд застывает на антоновском лице. Антон пялится в ответ, а потом медленно скатывается взором по чужому телу — по уже высохшей коже, по злосчастному соску, красивому животу с аккуратными линиями мышц. Останавливается прямо на чертовом, кричащем засосе, и Арсений сразу смотрит туда же, чуть наклоняясь. Слышится чужой судорожный выдох. А потом Арсений переводит взгляд на него. Другой. Какой-то… охуеть. Антон даже не знает, как его описать. Арсений никогда в жизни не смотрел вот так — настолько внимательно, считывающе, и Антону кажется, что у него все написано на лице. Давай, увидь, что я тебя пиздец ревную. Антону не нужно, чтобы Арсений понял это. Не нужно, чтобы… это было заметно. У Антона просто… просто не получается держать это в себе постоянно. Хочется задеть. Показать: я видел. Я, блять, видел, твой ебаный засос. И тебя почти голым я тоже видел. Сделай с этим что-нибудь. Сотри мне память, выбей мне это из головы. Можешь, Арсений? Хотя бы что-то. Может быть, хотя бы что-то? — Ты тогда идешь купаться? — Да. Антон не двигается. Арсений, наконец, делает шаг ближе, встает рядом, складывает полотенце. Антон жмурится, громко вдыхает, закрывает руками лицо. И хорошо, и ебано одновременно. Сколько возможностей Антон уже потерял? Зачем он вообще все это спросил? Зачем, зачем. Арсений, судя по звукам, перестает копошиться, но все еще никуда не уходит. Сладковатый запах пробивается внутрь, и Антону кажется, что он вспарывает ему кожу. Он трет щеки, отнимает влажные ладони от лица. Смотрит на Арсения. Тот покусывает губы, словно хочет что-то сказать. Антон молча пялится в его лицо — красивое, всегда такое трогательное, все понимающее. Понимающее, что всего, чего Антону хочется сейчас, — это прижаться к чужому животу, вдохнуть, закрыть глаза и никуда отсюда больше не уходить. Так по-наивному забыть обо всем, что есть где-то за этой дверью, какое оно все в реальности. Но что-то есть в его взгляде. Понимающее, но показывающее: «Нет». Нет, Антон, ты слишком многого хочешь. Его внутренний голос это подхватывает эхом мыслей. — Спокойной ночи? Антон негромко говорит: — Спокойной ночи. Арсений мягко улыбается. Антон этой улыбки не заслужил. — Надеюсь, ты хорошо сегодня поспишь. — И вы. Через пару секунд Антон остается один. Он не хочет уходить. Уезжать. Он хочет остаться в нескольких минутах ранее — когда Арсений был рядом, говорил с ним и смеялся. Когда Антон обсуждал с ним трубы, а Арсений подхватывал. Когда Антон даже не смотрел на этот засос, на след чьих-то чужих зубов, губ на его животе. Когда было это — только арсеньевская улыбка и его рассказы про отсутствие горячей воды.

***

На фоне тихая музыка и гул голосов, смеха — не совсем раздражающе, но внимание все равно то и дело переключается. Все лучше, чем Макар, сидящий перед Антоном и сверлящий взглядом его щеку уже, кажется, минуту. Антон вскидывает голову, приподнимается. Выдыхает: — Что? — Кто тебе нравится? Антон молчит. Медленно осматривает упрямое лицо напротив, садясь и прижимаясь затылком к настенной полке, где лежит еще не использованное белое полотенце, которое им принесли проводницы утром, и зарядка от телефона. — Ты. На губах застывает веселая улыбка. Антон бы, может, и сказал правду кому-то, но не скажет. Никогда, блять, никому не расскажет. — Не-ет, кого ты любишь? — Маму. Антон знает, что ведет себя как дурак и что Макару правда интересно, может, даже обидно: он же Антону рассказывает про Ангелину, про других девочек и вообще… про многое. Он знает, знает. Просто вытаскивать из себя эту мерзкую, искуроченную правду не хочется. Внутри сопротивление проезжается заточенным, жестким лезвием по сердцу. — Да бля, ну как женщину. Кого? — Меган Фокс. — Ты ее хочешь? Антон, пожав плечами, фыркает: — Возможно. — А если серье-е-е-езно… ты хочешь с кем-то встречаться? — Не хочу. И не врет же. Куда ему встречаться? Кто вообще на него посмотрит? Арсений и то — сбегает от него постоянно, каждый раз, когда они сталкиваются, прямо как и вчера. Нет, ну справедливо, Антон не спорит: он тоже бы от себя ушел, если бы мог. Вспоминается лицо Арсения, когда Антон зачем-то сказал про засос. Ощущение, что в голове гудит старая мясорубка. Мимо проходит какая-то девочка. Она дергает дверь в туалет, бросая быстрый взор на Антона из-под ресниц: как будто он осудит ее за то, что она пошла заниматься там своими делами. Хочешь срать — иди сри, Антон вообще очень демократичен в подобных вопросах. Он оглядывает пустую кровать Арсения на боковушке. Тот вместе с Ксенией Олеговной смылся куда-то в начало вагона — Антону, конечно, совершенно не интересно, поэтому последние минут пятнадцать он то и дело прислушивается, не идет ли Арсений обратно. Вроде и круто, что они с пацанами рядом с Арсением (и туалетом), а вроде и… не очень. После вчерашнего очень хочется смыть себя в этом самом туалете в унитаз — желательно прямо на рельсы. — Ну Антох. Макар наклоняется к нему, сползая с места напротив. Несмотря на то, что оно принадлежит Сереже, как сказал Макар еще утром, из десятого — а та разложенная постель, где разлегся Антон — Димке, они тусуются здесь последний час, пока Димка шатается черт пойми где с этим самым Сережей. У Антона никуда желания идти нет, и дело в Арсении, «поселившемся» напротив, лишь наполовину: просто нет сил взаимодействовать с людьми. — Ну что? — мычит Антон, сбрасывая с себя веселость. Ему откровенно начинает это все надоедать. Макар, конечно, не сравнится с кем-то из родственников, но и тут… свои тараканы, муравьи и термиты. Фу. — Ты реально влюбился? — Я уже сказал. Антон поджимает губы, отворачивается к окну. До прибытия остается где-то часов десять, наверное. Антон надеется поскорее увидеть поздравление, что он вернулся в родную область, от оператора — и это единственное оповещение, которое может ему прийти, когда они едут в ебенях: вдоль полей, посадок и каких-то старых, чуть ли не заброшенных деревень. Красиво. Темно, едва освещаемо, но красиво. — Чуваки-и-и, — вдруг слышится голос Димки, и Антон, честно, блять, никогда в жизни не был так рад его появлению: даже во времена, когда они проводили вместе все лето и Антону лопатой угрожал дед, — я затащил катку! Он бросает на столик, где до этого были лишь бутылка с водой, пластиковый стакан и макаровские наушники, пачку чипсов с луком и сметаной — большую, темно-синюю; такая обычно больше сотки стоит без скидки. Антон приподнимает брови, Макар спрашивает: — Это че? Откуда? Антон понимает, что хочет поссать, и бросает взгляд на туалет — дверь как раз приоткрывается, и оттуда выходит та самая девочка, быстро пробегающая мимо них. — Снабжаю нас едой. В карты всех надул, — довольно улыбается Димка, плюхаясь рядом с Макаром и потягиваясь. — Они как лохи играют. Я сразу понял, что их всех раскидать как пытаться обмануть Ирину Николавну. Макар и Антон молча уставляются на Димку. Тот вздыхает, говорит: — Легко, короче. — Антон с улыбкой хмыкает, встречается взглядом с Макаром, делая вид, что не замечает, как тот внезапно серьезно на него смотрит а-ля «я-все-равно-выведаю». Но нет, Макар, не в этот раз. — А че вы замолчали резко? Секретничаете? Поезд начинает замедляться. Слышится голос Ксении Олеговны. Антон прикрывает веки, практически сразу их распахивая и глядя на виднеющуюся через стекло какую-то станцию — появляется мысль, что на подобной они более десяти минут не простоят, так что смысла дергаться нет. — Мы просто тебя очень ждали и потеряли дар речи, — говорит Макар, и его голос до Антона долетает приглушенно — все вокруг начинают копошиться. Балаган. Антон тут же мысленно себе хлопает: сами же получили в обед, когда громко смеялись и играли в монетку — у Антона теперь все костяшки разодраны. — Че там происходит? — Там Ксения Олеговна по жопе кому-то дает. Я аж испугался. — А она карты не видела? — Нет. Арсений Сергеевич видел, но ничего не сказал. — Блять, я зуб даю, он вообще сам бы поиграл, — ржет Макар. Антон медленно поднимает голову, чуть наклоняет ее. Смотрит на улыбающегося Макара и думает: и правда, а как у Арсения с играми? Легко ли он втягивается? А как в компании друзей себя ведет? Он курит? Пьет? Антон вспоминает ноябрь, чужое расслабленное лицо, болтовню, чей-то звонок — и мнет ладонь, хрустя пальцами. Так странно… думать об этом сейчас, когда за эти четыре месяца произошло столько таких же странных, неожиданных и ебанутых вещей. Бля-я-ять, ну кто Антона тянул за его мерзкий язык, когда он позволил себе указать на арсеньевский засос. Ну что он за идиот. Несмотря на то, что Арсений разговаривает с ним — с ними, на самом деле — обычно, Антону все равно кажется, что после каждой реплики он мысленно себе проговаривает: «Иди нахер, Антон Шастун». И правда. — Да ну. Он не выглядит как азартный игрок. Вот физрук, он… — произносит Димка мудрым голосом, в котором пробиваются насмешливые интонации. Антон, громко хмыкнув, перебивает: — Он выглядит так, словно уже проиграл душу кому-то в карты. — Кто? — Оба. Пацаны смеются: Макар отбивает Антону «пятюню», Димка ухмыляется, выглядывает на секунду в «коридор» и, наклонившись к ним, заговорщицки шепчет: — Александр Николаевич родился без души вообще. Антон в жизни не слышал ничего более правдивого. Вспоминая, как тот гоняет их с челночным бегом, прессом и дурацкими подтягиваниями, где у Антона к седьмому разу отказывают все органы, он вообще в этом не сомневается. Через несколько минут, когда Димка и Макар уже сели есть чипсы и достали из сумки ломтики плавленного сыра, а Антон полез в телефон, чтобы почистить память, которую он забил тупыми играми и скачанными из Ютуба в поезд видосами, которые он уже все посмотрел, приходит Арсений: он останавливается напротив их мест, улыбаясь и выглядя так, словно ему повысили зарплату на пятьсот рублей. Вряд ли же он много получает. Если только где-то еще не работает. Но Антона это не касается, все. Просто немножко любопытно. — Вы не голодные тут? Макар протягивает ему чипсину, лыбится, когда Арсений сразу ее хватает и звучно хрумкает. — У нас контрабанда, — лаконично комментирует ситуацию Макар. Антон пытается не думать о том, что год назад так отдал Арсению… что-то. Сырок или конфету, может, батончик. Он не помнит. Но он был первее Макара. Окончательно ебнулся уже. — О-о-о, когда вы успели купить? — Это я у… у важных людей выиграл, — смеется Димка, и следом раздается мягкий, звонкий смех Арсения. Тот бросает быстрый взгляд на Антона, отводя его ровно в ту же секунду, когда только-только с ним переглянулся. М-м. Антон кусает щеку, откладывает телефон и лупится на Арсения дальше — интересно, можно ли его этим смутить? — Кажется, я понимаю, о каких важных людях речь, — говорит, хихикая, Арсений, отклоняясь и глядя куда-то в другую сторону — туда, откуда доносится ругань Ксении Олеговны. — Что-то сегодня все на нервах. — Домой хотят, — пожимает плечами Макар, шурша пачкой чипсов. Антон скашивает на него быстрый взгляд, сразу возвращаясь к гипнотизированию Арсения: тот так и не переоделся во что-то… домашнее, продолжает щеголять в бежевой толстовке и черных джинсах, как будто вот-вот готовится выпрыгнуть из поезда куда-нибудь. — Я че-то тоже задолбался ехать. — Уматывает, правда, — кивает Арсений, поджимая губы. — Вас заберут же? В мыслях сначала всплывает отец Димки, подвозивший их на вокзал неделю назад, потом — дед, который заберет Антона завтра утром, и следом, словно постепенно выстраиваясь в логической цепочке, — какой-то непонятный чел, из чьей машины вылез Арсений. В этот раз его тоже кто-то заберет? Антон, несмотря на желание узнать, кто это был, несмотря на сжирающее предчувствие, что это был не таксист, все же надеется, что Арсению не придется добираться на автобусе — вряд ли тот живет далеко от школы, так что пострадать бы ему пришлось изрядно, чтобы добраться в нужный район с конца города. Димка, кажется, рассказывает, кто как будет добираться (они все поедут по отдельности с родителями, потому что всем куда-то надо, да и Антону, если честно, так легче: он не устанет ныть сам себе, что задолбался открывать рот), Макар, смеясь, добавляет, что выйдет на следующей станции, чтобы попытаться обогнать поезд, а Антон примораживается взглядом к Арсению: смотрит на его узловатые пальцы, словно бездумно водящие сбоку по ткани штанов, на приоткрытый участок кожи на шее, на его растянутые в улыбке губы. А на щеках снова ямочки — хотелось бы их поцеловать. Антон себя одергивает, мотает головой и поворачивается полубоком к окну: под ярко-желтыми фонарями стоят люди с чемоданами, держащие в руках билеты и документы, и дети. — Спать охота, — зевает Макар, облокачиваясь на Димину подушку. — Ложись, только пи… свали отсюда, по-братски, — говорит Димка, вставая и показывая на верхнюю полку. — Да ладно тебе, друг… дружище, — улыбается Макар. Он вытягивается во весь рост и прикрывает веки. Димка толкает его в бок, и Антон невольно смеется, когда Макар дергается, широко распахивая глаза. Этот бой будет легендарным. Арсений уже сидит напротив за столиком и что-то жует — вроде на нижней полке должна ночевать Ксения Олеговна, но ее до сих пор нет, да и Арсений особо никуда не торопится. Как же было бы охуенно, если бы она не пришла — как в принципе и всегда, даже когда речь об уроках. — Я в туалет, — бросает Антон, сползая с места Сережи и поправляя на нем шерстяное одеяло, которое валялось с остальными на самой верхней полке и которое Антон взял, чтобы не замарать уже постеленное белье. Димка и Макар желают ему удачи и снова продолжают делать вид, что у них драка — Макар, поверженный, лежит на месте Димки, а тот угрожает ему, что если тот сейчас не встанет, то он нальет в его дорогущие кроссовки воды. Антон смеется, обходя их с приподнятыми ладонями, и старается не смотреть на Арсения. Не получается. Тот, оказывается, ест бутерброд с копченой колбасой, пьет бледно-желтый чай (козлиную мочу, видимо) и что-то увлеченно кому-то — Антон замечает открытый диалог — печатает указательным пальцем, пока телефон лежит перед ним. Откуда у него интернет вообще? И почему он выглядит так, будто тот человек, с кем он говорит, интересует его больше, чем вся остальная жизнь? Возможно, Антон преувеличивает, но он имеет, сука, право, потому что никто его мысли читать, он верит, не умеет. Высмотреть имя вверху экрана так и не получается, как бы Антон не напрягал зрение и не пытался вытянуть шею, проходя мимо, поэтому он просто залетает в туалет, смотрит, какой из двух свободен — оба, — но принципиально заходит в дальний, потому что в первом сегодня уже был и ему там не понравилось. Тут, конечно, тоже воняет, пиздец, но хотя бы не так, как там. Он смотрится на себя в зеркало, поправляет волосы. Ну блять. Ну почему. Арсений даже не посмотрел на него, когда Антон проходил мимо. Ему вообще на него плевать? Антон готов поклясться, что раньше Арсений разглядывал его. Значит, что-то все-таки было? Или не было? Может, Антону вообще клясться не в чем: Арсений смотрит на него так же, как смотрит и на остальных, там нет вообще ничего особенного, ни капли, просто ни-ху-я. Да, может, где-то он и правда как будто бы — Антон кривит губы, себя же передразнивая — уделял ему больше внимания, но Антон же его заебал, естественно, что тут невозможно игнорировать тот факт, что он и в коридоре до него домогался, и целоваться полез, и вчера почти за засос предъявил. Гений, просто гений. Как с ним люди-то общаются, с таким почти шестнадцатилетним вундеркиндом? Унитаз неприятный на вид, и Антон его на всякий случай протирает туалетной бумагой, хотя даже не собирается на него садиться. В момент, когда он уже обратно натягивает штаны и нажимает на кнопку смыва, откуда-то за дверью слышится копошение и чей-то смех — похож на Димкин. Антон хмурится, сразу расслабляется и моет руки. Лицо какое-то… бледное. Такое обычно называют «осунувшимся», словно он полгода не видел солнца и разучился спать. Пытаясь толкнуть дверь, Антон понимает, что та не поддается. Антон хмурится. Он снова пытается повернуть ручку, но что-то точно не дает ему этого сделать. — Блять, — шепчет он себе под нос и пробует пихнуть дверь плечом: та приоткрывается на доли секунды и сразу же захлопывается. Доносится смех Димки. Антон сейчас его сожрет. — Да ты охуел там, что ли? Антон морщится, громко вздыхает и пробует толкнуть дверь снова. — Не пущу, — глухо раздается голос Димки. — Посиди, подумай о жизни. — Да пошел ты в жопу, выпусти меня. — Не-а, — смеется тот. — Да я тебе же ниче не сделал даже. — Я тебе услугу оказываю, а то ты как в воду опущенный. Антон мечтает дать Димке пиздюлей за то, что его клоунская сторона иногда просыпается так не вовремя. — Выпусти меня, — еще раз просит Антон, стараясь звучать спокойно и не бешено, хотя есть чувство, что еще мгновение — и он прокусит себе от напряжения язык. — Нет. — Блять, Дима. — Еще полминуты. Это посвящение. Ты не понял? — Сука. Антон на пару секунд прислоняется лбом к двери, понимая, что даже если он облокотится на нее полностью, открыть не получится — Димка наверняка прижимается спиной, да еще и ногами упирается в стену напротив. Пиздец, блять. Д — друг. Если он так хочет его повеселить, то херово получается. Антон, конечно, потом еще посмеется над этим когда-нибудь, но не сейчас, когда кажется, что от этого вонизма и ощущения замкнутости в узком туалете он просто в обморок грохнется. — Три, — слышится из-за двери, — два… Один! Антон выныривает в коридор, выдыхает и через еще одну дверь со стеклом видит, как Димка убегает куда-то вперед — в начало вагона. Вот сучонок. Ну ниче, щас. Вернется как миленький. Антона в итоге встречают смех Макара, уже валяющегося наверху и смотрящего на Антона с широкой улыбкой, и запах Арсения — тот почему-то не сидит за столиком, а стоит в проеме. Смотрит так сочувствующе, что у Антона злость спускается на одну-две ступеньки ниже, что, конечно, не особо весомо — ступеней-то, блять, штук сто. — Антоха-а. Ты герой. Антон смотрит то на Макара, то на Арсения, как будто преграждающего ему путь, и пытается улыбнуться. Отличная поездка и игры интересные, прямо жить хочется. — Дима просто хотел поднять тебе настроение, — улыбается уголком губ Арсений. — Ага, — кивает Антон. Разглядывает глаза напротив, сжимает руку в кулак. Проходит мимо Арсения, вдыхая его запах, гораздо более приятный, чем туалетный, еще раз, и лезет наверх к себе. Когда Димка вернется, Антон будет готов. Он ловит веселый взгляд Макара и невольно улыбается уголком губ. Ладно, черт с ним. Пусть пока живет.

***

Охуеть. Антон щурится, убавляя яркость, и еще раз смотрит на время: почти три часа ночи, а он так и не смог заснуть. У него мерзнут ноги, плечи, туловище — все тело, как бы он ни кутался в одеяло и ни прижимал к себе колени, группируясь. Все вокруг вроде уже давно спят, и в поезде тишина, и Антону кажется, что он с бессонницей, несмотря на сильную физическую усталость, такой один. Нет, оказывается, Арсений тоже не спит — Антон краем глаза глянул на него и чуть не обосрался, когда заметил, как у того подсвечивается лицо. Он читает, наверное, — лежит на боку, держа перед собой то ли планшет, то ли электронную книгу. Еще часа четыре назад, когда они ложились, Антон сверху футболки напялил кофту, зная, что наверняка замерзнет — ночь обещали холодную, и едут они не в новом вагоне, а в старом, где отопление работает просто ужасно. Нихуя ему эта кофта не помогла: сквозняк все равно пробивает до мурашек. Антон снова открывает глаза, ерзает, как навозная жучара, слегка приподнимаясь, и дует на ладони. Он бы с удовольствием попил горячего чая, взял еще два пуховых одеяла, кинул бы их сверху и залез под них с головой. Сука, ну как же холодно. Он снова выдыхает на руки, ощущая, как все дрожит. Голова вроде не болит, кости не ломит, значит, не температура. Ебаные поезда. — Антон. Он дергается, испугавшись. Блять. Арсений, кажется, смотрит на него, и увидеть, точно ли это так, — тяжело, потому что лежит он головой к ногам Антона. Антон не хотел привлекать к себе внимания, но раз Арсений зовет — значит, что-то надо. Поболтать захотел? Какой молодец, самое время, Антон ради этого не спал. Он успевает удариться головой об верхнюю полку и выругаться сквозь зубы, шепнув «блять». Арсений это, как и всегда, игнорирует и садится, начиная копошиться. Антон был бы не против, конечно, если бы тот подвинулся и позвал его к себе. — Что? — спрашивает тихо он, наконец переворачиваясь и лежа практически лицом к лицу с Арсением — теперь между ними только проем. Арсений тянет к себе одеяло, собирая его, и вдруг говорит: — На, возьми. — Зачем? — Ты замерз, — громким шепотом говорит он. Антон несколько секунд рассматривает его теплый на вид свитер крупной вязки и светлые штаны, не помня, когда Арсений успел переодеться. Антону нравится, как он выглядит. Красивый. Потом он вновь возвращается взором, словно на магните, к лицу. — Нет, — произносит Антон, наблюдая за реакцией. Арсений наклоняется ближе к нему, уставляясь горящими глазами в глаза Антону: — Но я видел. — Не надо, я не замерз. — Возьми. Он снова пихает Антону одеяло, и его лицо при этом такое упрямо-забавное, что Антон мысленно надеется, что оно не вылетит из памяти утром. — Нет. Арсений двигает собранное в комок одеяло ближе, и Антон, уперевшись подбородком в матрас, вытягивает руки, отталкивая его от себя. На мгновение он касается арсеньевской ладони, и это так приятно, и так хочется ухватиться крепче, но нельзя. — Возьми! Антон хочет спать, его бесит, когда ему не дают спать и когда ему холодно, но сейчас бешенство отходит на второй план, а на первом выступает быстрая, секундная улыбка. Арсений такой настырно-заботливый, и это и забавно, и мило, и раздражающе — все сразу, Антон даже не знает, как реагировать, поэтому только еще раз качает головой и тянет: — Не-е-ет, не буду я ничего брать. — Голос становится еще тише, растекается игривыми интонациями, и Антон бы очень хотел звучать как-то безразлично, но не получается. Зевнув, он трется щекой об съехавшую с края матраса простыню, поправляет ее и смотрит на Арсения. Тот умоляюще глядит на него. Почему ему так важно отдать ему одеяло? Он же сам замерзнет, дурак. — Возьми, пожалуйста. Они снова сталкиваются ладонями, когда Антон кладет их не сверху на одеяло, а снизу — на руки Арсения, касаясь кончиков пальцев, и проводит мизинцем по его мизинцу. На лицо рвется дурацкая улыбка, которую Антон прячет, поджимая губы. Одеяло вдруг грохается на пол — Антон отпускает его ровно в тот момент, когда это же делает и Арсений, пока они пихали его друг другу. — Я подниму! — шепотом восклицает тот и уже начинает ерзать, переворачиваясь, чтобы слезть с верхней полки. Антон мимолетно думает, что тот мог лечь внизу, раз там никем не занято. Сам он, выпутавшись из колючего одеяла, быстро спускает ноги с постели, придерживаясь за край макаровского места, и спрыгивает. Арсений едва ли успел даже ногу на лесенку поставить — смотрит на него теперь только, чуть приподнимая уголки губ, и лезет обратно, укладываясь боком к Антону. Антон бросает одеяло ему в лицо и, пока забирается наверх, чувствует, как от улыбки трескаются щеки. Вот, блин… угар. Он переводит взгляд на Арсения, вновь подползая ближе к краю. Арсений, приподнявшись, негромко шепчет: — У меня есть плед, ничего страшного, возьми. Я не замерзну. Антон опускает взгляд и практически сразу смотрит на Арсения снова. Пыхтит, хватая одеяло, и бурчит: — Угу. Арсений счастливо улыбается и, подтянув к себе плед, видимо, личный, желает Антону спокойной ночи. Антон кивает и ползет обратно к себе. Накрывшись двумя одеялами, Антон закрывает глаза и понимает, что ему, блять, наконец-то тепло. Прямо как дома, где нормальное отопление и нормальное одеяло. Сразу заснуть не получается, и Антон через несколько минут позволяет себе на мгновение приподнять голову, чтобы посмотреть на Арсения, проверить, спит он или нет. Он вытягивает шею, покусывая губу, и неожиданно сталкивается с ним взглядом — тот быстро закрывает глаза, утыкаясь носом в подушку. Антон резко ложится обратно, ощущая, как горят уши. Пиздец. Кто тут кого еще пытается смутить.