Дать задний ход

Чупа вылизывает остатки супа из миски и поднимает взгляд на Антона, словно удивляясь, почему еда закончилась. Антон улыбается, отворачиваясь, и продолжает медленно помешивать маленькой ложкой густой сахар на дне чашки — уже вечер, а он только сейчас дотопал до кухни. Дед, кажется, спрятался у себя и не появляется уже где-то полчаса: до этого они убирались в гараже (который на самом деле мастерская, но Антон игнорирует этот факт). Антон боится, что идея, озвученная дедом еще утром, когда Антон только сел в тачку, будучи на вокзале, до сих пор не выветрилась из его головы: почему-то тот считает, что поехать одним днем в деревню и взять с собой Антона прямо перед первой учебной неделей — это невероятная, просто охуительная возможность хорошо провести время. Антону же мало уборки дома сегодня, можно еще и там отдраить все. Во, просто супер, так и надо, продолжаем в том же духе. Из зала медленно выходит Персик и вдруг бросается на Чупу — тот сразу же орет и убегает на второй этаж. Антон, сделав глоток чая, осуждающе смотрит на Персика. — Ты прекращай так себя вести. Персик ничего ему не отвечает, дергает хвостом и, подойдя к миске, обнюхивает ее, словно это не он жрал тут минут пятнадцать назад. — А все уже, — говорит Антон, невольно улыбаясь, — а нет еды. Иди мышей лови. Утром по приезде Антон не мог отлипнуть от Милки: зайдя в дом, он сразу же схватил ее, сидящую на комоде в прихожей, и прижал к себе, не обращая внимания на то, что от нее снова, как и всегда, когда она где-то шляется, несет помойкой. Не хотелось раздеваться, разбирать вещи, здороваться с другими котами, потому что те ведут себя как бессовестные и даже не выходят Антона встречать, — хотелось признаваться в любви Милке и целовать ее в мокрый нос. Сейчас она снова куда-то ушла, оставив Антона наедине с рыжей парочкой и Мишей, который спал либо у мамы, либо в зале. От мамы же Антон получил только короткое сообщение: она сегодня на смене, и у них там какой-то пиздецкий завал, из-за чего они даже не поговорили никак, что немного грустно. Вроде утром она вернется, но, если дед все-таки утащит Антона в деревню, маму он увидит только завтрашней поздней ночью. — Да замолчи, — бросает Антон Персику, начинающему орать и обтираться об дверные косяки. Очевидно, что ему просто нехуй делать и он не голодный — если бы хотел есть, уже сидел бы у Антона на коленях и мурчал. — Хочешь срать — иди сри в горшок. Антон вытаскивает из кармана телефон, краем глаза наблюдая, как Персик смеряет его долгим взглядом и уходит наверх вслед за дружком. Оповещений никаких, к счастью, нет, и Антон открывает браузер, чтобы продолжить смотреть седьмой сезон Ходячих мертвецов: сегодня он только и делает, что пялится в экран телефона, пока отдыхает от уборки. В социальные сети лезть не хочется, да и не пишет никто: Димка с родителями куда-то уехал, Макар наверняка на свиданке с Ангелиной и вряд ли — Антон кидает быстрый взгляд на время — они сейчас разошлись, а с Журавлем в принципе Антон особо много не общается, когда они на каникулах. И это… нормально. Антон думал, что отвыкнуть от постоянного нахождения с пацанами рядом будет тяжеловато, но все не так. По крайней мере Антон сегодня даже не хотел выть кому-то в голосовых, что он заебался убираться и что он хочет лежать убитым насмерть мертвяком. От Арсения тоже ничего не слышно. Антон, честно, еще рано утром пытался сказать хотя бы что-то, кроме короткого «спасибо» за одеяло, пытался выстроить диалог, но нихуя не получилось: им постоянно мешали, да и сам Арсений был какой-то хмурый, задумчивый, словно за ночь его укусил жук-грустинец, не давая ему покоя. А если бы у Арсения было шерстяное одеяло, жук бы до него точно не добрался. На вокзале Антон с ним не попрощался, и от этого даже сейчас, спустя почти, блять, двенадцать часов, все еще тоскливо жмет в груди. Конечно, они увидятся уже во вторник, но Арсений в школе и Арсений ночью, дающий ему одеяло, — совершенно разные для Антона люди: первый постоянно носится, заваленный делами, а второй, замедленный, полусонный, проявляет… внимание? Заботу? Пиздец. Антон до сих пор не верит, что это было правда — он бы даже хотел это отрицать, но второе одеяло у Антона и плед у Арсения говорят об обратном. Что вообще было у Арсения в голове этот момент? Понимает ли он, что Антон к нему неравнодушен? Наверное, да. Вряд ли он считает иначе, учитывая, что Антон поцеловал его — в губы, блять, ну пиздец, — что лупится на него постоянно, пытается потрогать, поговорить. На месте Арсения Антон бы еще давным-давно догадался обо всем. И ревность эта заебала. Она точно разъедает остатки адекватности, навязчивым зудом проходится изнутри, словно пытаясь оставить от Антона лишь иссохшее тело. Утром, когда Антон стоял у вокзального выхода на улице уже один и ждал, пока дед подъедет, он увидел, что Арсения забрал какой-то парень — наверное, его друг, но это вряд ли тот чел, который привозил его сюда неделю назад: тот был выше (но все равно ниже Арсения), и тачка была другая. Арсений, сев в салон, пожал чуваку руку, с чего-то засмеялся, а потом… все, свалил, потерявшись в потоке машин, выезжающих с парковки на вокзале; там уехал не Арсений, а все глупые антоновские желания о нем и мысли, которые ему надо запереть в старом шкафу и никогда больше не доставать. Как жаль, что у этого шкафа постоянно ломается дверца, противно скрипит и мешает спать. В кружке заканчивается чай, и Антон ставит ее обратно на стол, наблюдая за кругляшком лимона на дне. Он трет лоб, опуская голову и прикрывая глаза. В животе мерзкое… неприятное ощущение, что мучиться с этим Антон будет еще долго: наверное, вплоть до выпуска, — может, когда он поступит в колледж, станет легче. Он отпишется от Арсения, удалит альбом с его фотографиями в галерее и перестанет представлять, что было бы, если бы они… были вместе? Для чего вообще все эти чувства? Есть ли, блять, какая-то цель? Смысл в них? Зачем вообще есть влюбленность — тем более, очевидно, безответная? Антон хмыкает: чтобы, очевидно, ты спросил, ебалай. Он проводит кончиком пальца по краю стола, щупая скатерть, и встает, потягиваясь. Времени вроде немного — почти семь часов, нужно еще сходить помыться и подрочить. Заебись. Он ждал этого полторы недели. Пару раз была мысль сделать это в душе, но каждый раз, когда Антон только касался головки или основания, он сразу отдергивал ладонь — если бы его кто-то услышал, он бы сдох: некомфортно от понимания, что он отделен одной лишь шторкой да тонкими стенами. В принципе… ладно, он знал, на что шел. А если не знал — то пошел он тогда нахуй. Антон так себе и говорит, а потом фыркает от смеха себе под нос. Аргумент — отменный, непробиваемый. — Анто-о-ончик, — вдруг раздается голос деда из зала, и Антон оборачивается, ожидая увидеть его в проеме. Тот появляется практически сразу: одетый, с сумкой и каким-то ящиком в руках, — а чего ты еще не собрался? С губ срывается выдох. Медленный, неосознанный. — В деревню? — Разумеется. — Дед ставит ящик и сумку в коридор, смотрит на него с искренним замешательством. — Нам надо в погребе там все убрать и… ох-ох, точно. Еще к Семенычу сходим. — Зачем? — Все тебе расскажи. Дед смеется, хлопает Антона по плечу и уходит в зал. Антон нихуя не понимает. Но точно никуда не поедет: он не готов трястись в машине почти три часа по кочкам, лишенный интернета, зайти в дом только часов в одиннадцать и быть активным в течение всего воскресенья, созданного вообще-то для пиздостраданий и валяний на кровати. Дед, конечно, другого мнения, и лицо его, все такое же воодушевленно-бодрое, говорит именно об этом, когда он снова заходит на кухню. — Я не поеду, — тихо говорит Антон, смотря на него краем глаза. Обычно он все-таки озвучивает подобное с вопросом — чтобы создать хотя бы видимость вовлеченности. Сегодня просто нет сил, да и дед вряд ли будет напирать: после зимних каникул он вообще Антона меньше дергает. Может, повлиял его заебавшийся видок, а может, у деда появились другие заботы. — Ну как так, — дед хватает с крючка куртку и быстро натягивает на себя. — Сезон открыть! Шашлычок сделаем! Семеныч забацает. Открывать сезон первого апреля — это то, ради чего Антон, безусловно, ждет весну. — Я правда не хочу, — поворачиваясь к деду, продолжает он и упирается поясницей в край кухонной тумбы: все, чего ему хочется — смыть с себя пот, завалиться в кровать, подрочить и заснуть. — Мама завтра придет еще. Ее Антон хочет увидеть больше всего. Сейчас — он смотрит деду в лицо, наблюдая, как тот обувается и, схватив сумку и ящик, останавливается в проеме, глядя на Антона. Возможно, с Антоном в дороге ему было бы веселее, он ведь вроде не уезжал днем только потому, что хотел, чтобы Антон дома побыл, но, бля, заставлять себя ехать в деревню за день до школы не хочется совсем. — Извини, — говорит Антон. Голос звучит устало. — Ишь че удумал! — Дед шутливо показывает ему кулак, и Антон сразу улыбается. — Но нам все равно вдвоем нужно будет съездить потом. — Хорошо. — Радика я покормил, дверь закроешь. — Антон несколько раз кивает, мысленно крича от радости. Бля! Ну какой кайф. У него практически никогда не было возможности оставаться одному на всю ночь — обычно либо мама, либо дед все-таки были тут. — Не разнеси дом! — Постараюсь, — тихо посмеивается Антон, подходя ближе. — А что в ящике? — Гвозди. — Гвозди? — И шурупы. — Ладно. Обычное дело: гвозди и шурупы в огроменном деревянном ящике для потенциальных банок с вареньем. Антон, кстати, любит клубничное. Время не тянется — летит незаметно: Антон словно успевает только вытереть стол и убрать кружку на полку, как дед уже умудряется и машину прогреть, и выгнать ее, и собраться окончательно, и махнуть Антону, мол, аривидерчи. Антон желает ему хорошей дороги и закрывает дом — Радика дед покормил, а коты все дома. В ванной негромко, медленно капает вода из крана. Антону кажется, что то, что его неделю не было дома, — лишь фантазия, долгий сон. Что-то внутри него отрицает эту поездку, и это… бля, странно? Как будто все, что было там, не должно прорастать мыслями здесь: в его городе, доме, в этих комнатах. Фильмы у девочек, экскурсии, вызов демона, не самая лучшая еда в столовке — все это обязано остаться в другом месте, может, в прошлых числах календаря или в темном уголке. Антон всматривается в отражение, разглядывает прыщи на лбу, хмурится. Темный уголок. Да, отлично. Именно там должны храниться и мысли про Арсения. В школе все вернется туда же, где и было. «Будет полегче, — говорит себе Антон. — Скоро конец года, все закончится». До экзаменов два месяца, и тревога, до этого прячущаяся за смехом, шутками и весельем, прикрутившим Антону на лицо маску человека, готового, сука, абсолютно на все, падает, невидимо проезжается по раковине, стекая, и глухо ударяется об дно сифона. — Пиздец, — глухо произносит Антон себе под нос и прокашливается. Он забыл обо этом всем: не было занятий с Леной, уроков в школе, даже Ксения Олеговна не донимала никак, — мозг просто абстрагировался. Когда Антон уже вылезает из ванны, голова начинает болеть еще сильнее, из-за чего настроение совсем расходится трещинами. Пустые комнаты внезапно ощущаются как сдавливающее стенами помещения, отчего-то незнакомые и пугающие. Антон мотает головой. Вешает на сушилку полотенце, продолжая щупать мелкие прыщи на лбу, и, глянув на компьютер, пропускает через мысли идею о том, чтобы перетащить его к себе наверх — может, он займется этим завтра. Определенно: это было бы хорошо. На втором этаже прохладно, несмотря на включенное отопление. Это странно, и Антон думает, что это он сам себе внушил. Мимо проходит Миша, мяукнув, и спускается на кухню — через пару секунд Антон слышит, как гремит его металлическая миска на подоконнике. Вроде все нормально. Получше. Но все равно что-то не то. В комнате темно. Антон не включает свет, дергает занавески, на мгновение вытягивая шею и глядя на задний двор, укрытый мраком, и бросает чистую футболку, до этого висящую на сушилке, в шкаф. Он же любит оставаться один. Бля, это — без шуток — лучшее, что может произойти с ним в течение дня, но почему-то именно сегодня, когда мама на дежурстве, а дед уехал в деревню, все лопается огромным, напряженным пузырем. Что-то не так. Вспомнив об экзаменах, о том, что лето и поступление рано или поздно наступят, о том, что ближайшие два месяца о чем-то стабильном можно только мечтать, Антон понимает, что все. Баста. Он зашибенно провел март, но скоро с него сдерут кожу — в первую очередь он сам, оставив снаружи только скрюченные кости. Телефон гудит оповещением. Антон падает на кровать, стараясь не задеть лежащую у стены Милку, и трет щеки, зажмуриваясь. Под веками расплываются круги — то темные, то переливчато-цветные. Он распахивает глаза, уставляясь в потолок. Он сходит с ума? Подтянув к себе телефон, Антон замечает сообщение от Журавля в их беседе — спрашивает, пойдет ли кто-то с ним играть в комп. Смахнув уведомление, Антон поворачивается набок и думает, что, даже если бы компьютер был сейчас включен, он бы вряд ли нашел силы, чтобы подняться с постели. Это уже конечная, серьезно, — куда хуже? Еще час назад все было нормально. Спокойно. Антон пыхтит, дергая трусы вниз, и приоткрывает рот. Теперь даже ощущение от мягкого члена в ладони просто… никакие. Он кривит губы, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то, хотя бы как-то расслабиться, но тело все еще напряженное. Челюсти сжаты. Антон упирается щекой в подушку, выдыхает сквозь зубы и, сплюнув на ладонь, трет большим пальцем головку. Пусто. Как будто касается мертвого куска кожи. Пиздец. Мысли сегодня быстрее эмоций, их не соберешь в кучу, не выбросишь из головы каким-то видео. Это злит. Антон выругивается и натягивает трусы обратно. Похуй. Как-нибудь потом тогда, если он вообще не разучился дрочить. Вдруг у него вообще больше не встанет никогда. Положив телефон на тумбочку, Антон переворачивается и утыкается лицом в подушку. От нее исходит запах свежести, ополаскивателя. В голове — месиво. Нет желания завтра отвечать кому-то на сообщения, разговаривать с людьми, писать Лене по поводу следующего занятия, потому что если не он, то она сделает это первая. Неприятно-пусто, оторванно. И в сон перестает клонить: Антон просто зажмуривается, игнорируя зудящие тревожные мысли. Он думает об Арсении. Как же хочется, чтобы он был здесь. Зачем, почему — неважно. Просто… чтобы что-то делал. Рассказывал о чем-то, не стесняясь, улыбался ему, может… целовал бы его? Сам. В щеки или губы. Куда-нибудь. Антон прикусывает кончик языка. У Арсения в его голове нежное, ласковое выражение лица и мягкие руки. Уже так привычно мысленно вырисовывать его черты, наполовину ненастоящие, — мозг почему-то упрямо теряет точные воспоминания о внешности, и получается выстраивать что-то, что только примерно напоминает Арсения. Мягкие… осторожные руки. Почему у него нет возможности трогать их легально? Если бы они встречались, Арсений бы наверняка позволял касаться себя. Это странно, по-дурацки — уходить в фантазию настолько, но Антон не останавливает себя, представляя, что Арсений сейчас сидит в его ногах. Одной рукой гладит Милку, а другой, возможно, — щиколотку Антона. Он не знает, может ли назвать себя тактильным, ему вроде это все особо и не нужно, хотя… он не знает. Раньше, когда он водил кончиком пальца себе по животу, груди, шее, убеждая себя, что это не его ладонь, нет, это арсеньевская, ему правда нравилось это — касания, поглаживания. У Арсения блестят глаза, и улыбка такая… приятная. Антон бы хотел поцеловать ее. В фильмах не раз видел, как люди целовались и улыбались: неужели он тоже так не может? Когда он поцелует кого-то в следующий раз? К Арсению он, конечно, больше не полезет, — то, насколько тот поступок был безбашенным, является Антону сигналом «sos» каждый раз, когда Арсений оказывается близко. Антон, конечно, себе врет — в такие моменты он забывает вообще обо всем. Но ему можно. Хотя бы иногда. Грубые слова, обычно затыкающие внутренний голос, тормозят. Антон натягивает одеяло выше, и его вырубает буквально за несколько минут; он понимает это только следующим утром, когда еле-еле открывает глаза, ощущая тяжесть во лбу, и осознает, что занавески раздвинуты, а дверь — приоткрыта. Мама. Ее привычка заходить к нему после смены или перед работой. Время показывает половину десятого. Точнее: двадцать две минуты. Ощущение, что Антон проспал как минимум двенадцать часов. Он даже не знает, когда вырубился. На экране телефона висят несколько уведомлений — штук десять от Макара и парочку из их беседы. Антон прикладывает палец к круглой кнопке, зевает. Приподнимается, прислушиваясь к звукам — снизу доносится голос мамы, в зале работает телевизор. От этого становится так спокойно, что Антон, вновь поймав край мысли, связанной с завтрашним походом в школу и скорыми экзаменами, отбрасывает ее куда-то вглубь. Не сейчас. Макар был в сети четыре часа назад. Сообщения прислал где-то в двенадцать ночи — несколько голосовых, коротких и длинных. Отчет по свиданию? — Тоха-а-а, бля. Братан. Это пиздец, — слышится взбудораженный, хрипловатый голос Макара в динамике, и Антон чуть убавляет звук, укладываясь набок. Он не знает, когда у него появятся силы сгрести себя с кровати — он бы и весь день пролежал. — Мы, короче, были на катке сначала. Там все ок-к было. Щас… — Антон улавливает какой-то хруст, звон ключей. — Потом она такая: «Пошли ко мне». Блять, я охуел. Ну я согласился, ясен пень. Антон, приподняв уголок губ, улыбается. Макар такой счастливый. — И мы, бля!.. Пососались. Хорошо — пиздец. Нормально. Антон, выделив третье голосовое, где Макар об этом сказал, отвечает ему: «Поздравляю, братишка». — Я ваще-е уходить не хотел. Геля просто… я чуть не сдох. Он называет ее Гелей. Антон, продолжая слушать, выходит из диалога и в друзьях Макара пытается найти эту Ангелину: они ни разу не встречались в реальности, да и сам Антон до этого не утолял любопытство — глянуть ее внешность. У нее на странице всего две фотографии: ее детская и, видимо, недавняя, где-то в их городском парке. Красивая. Антон надеется, что с Макаром у них все сложится. — Потом мама позвонила, сказала домой идти. Договорились, что встретимся на следующих выходных. Меня так, короче, ебашит, пиздец. Я никогда так не влюблялся. «Вы крутые) Потрахались?» — печатает Антон, отправляя следом подмигивающие смайлики. И правда ведь крутые. Всю зиму у Макара были какие-то проблемы с Машей — или как ее звали? Макар толком о ней не говорил — поэтому видеть, что что-то меняется, безусловно, хорошо. Еще и у Димки с Катей, кажется, тоже все просто заебись — никто не знает, встречаются они или нет, но ведут себя как парочка точно. Только Антон с Журавлем в минусе. Тот — из-за Оксанки, которой Журавль все так же не нравится, а сам Антон — из-за Арсения, где ситуация совершенно идентичная, но еще более… хуевая. Дважды. Спустя минут пятнадцать Антон все-таки выползает из кровати, заправляет постель и одевается — хватает с полки футболку и шорты, надеясь, что сегодня ему не придется выходить из дома. Около окна напротив комнаты Антона сидит Чупа и грустно смотрит куда-то наверх. На улице идет дождь: мелкий, стучащий и противный. — Ма-а-ам, — кричит Антон, еще даже не спустившись на кухню, держа на руках мурчащего Чупу, — ты где-е-е? Мама ему не отвечает, и Антон, удивленно остановившись около стола, опускает кота на пол, заглядывая в коридорчик между залом и кухней — мамы нигде не видно. — Мам? — Я в туалете. — А. Антон хмыкает, возвращаясь на кухню, и шагает к плите, заглядывая в небольшую кастрюлю, от которой исходит пар. Внутри — тефтели, и у Антона вопросы: когда мама успела их сделать и почему она еще не пошла отсыпаться за сутки работы? Вчера Антон нарыл борщ и оливье; хотелось бы, конечно, после поездки чего-то другого, но все лучше, чем столовская еда. Тем более это мама готовила прямо перед уходом, как сказал дед, — утром, проснувшись в рань-срань. — Какие люди, — говорит мама, заставляя Антона вздрогнуть. Он уже ковыряется в холодильнике, гипнотизируя взглядом кастрюлю с борщом — есть щас или не есть? — Че делаешь? — Отведать хочу богатств. — Ну давай. Антон закрывает дверцу холодильника, смотрит на маму. Та ставит греться чайник. — Почему ты не пошла спать? — Да я то одно, то второе. Поесть приготовила, наполнитель поменяла. Котов покормила. — Мама машет ладонью в сторону уже пустых мисок. — Надо еще вещи в зале убрать, и это… Оплатить интернет. На лицо лезет улыбка. Антон почему-то растерял весь запал, какой у него был, пока он шел на кухню, — чувство, что он скучал, до сих пор теснит грудь, но не вырывается наружу ни действиями, ни словами. Как-то странно, наверное, полезть обнимать маму сейчас. Да и не делают они толком так обычно: только если у Антона не начинается гиперактивная фаза, где ему очень нужно к кому-то пристать. Сейчас он вздыхает, покусывает губу, оглядывая мамино лицо. Устала — видно. Дело даже не в мешках под глазами и сгорбившейся спине, скорее, в общем настроении: складывается впечатление, что она работала днями-ночами, совсем не отдыхая, и все то время, пока Антона не было, — не спала вообще. — Ты почему стиралку вчера не запустил? Антон отводит взгляд, цепляется им за перевернутую на окне миску. Тянется к ней, ставя на место, и садится за стол. — Я забыл. Я делал еще кучу других вещей, убрал весь дом. Ты не заметила? Мама качает головой, поджимая губы. Антон вскидывает бровь. Она серьезно? — Ты сейчас меня хочешь поругать за это? Мы с тобой неделю не виделись. — А че нет, что ли? — улыбается мама. Антон отворачивается, уставляясь в окно и совсем не понимая, что происходит: еще несколько минут назад все было нормально. — Я взяла отпуск на апрель. — Угу. — Смотрела, чтобы на девятнадцатое выпадало, — продолжает она. — Че там за день недели… — Мама быстрым шагом уходит в коридор, видимо, чтобы посмотреть в календарь. — А, ну вот. Среда. Антон молчит. Мама вообще умеет нормально с ним общаться? О чем-то интересоваться? Или ей достаточно коротких антоновских «да нормально, на экскурсии были» каждый день? Хочется обратно в комнату. Дернуть щеколду, закрываясь, и не выходить до утра. — Что у вас там по поводу экзаменов говорят? — Ничего. — К Лене когда пойдешь? Я тебе деньги на столе там оставила, ты видел? — Да, спасибо. Позади слышно стучание ложки по чашке. Скрип открывающихся полок. — Че у тебя случилось опять? — Да ничего, — дергает рукой Антон, подскакивая. — Просто пришел, а мне сказали закрыть рот и идти стиралку запустить. Важно же. Мама вопросительно смотрит на него. Блять, она еще и удивляется? — Ты снова говна объелся? Антон кривит губы, дергает рукой, словно хочет до чего-то дотронуться, но она зависает в воздухе, практически сразу падая. — Чего у тебя с поведением вообще? У мамы на лице появляется что-то, похожее на раздражение, и Антона это заводит еще сильнее: он спускался сюда, думая, что они о чем-то поговорят, поделятся новостями, а в итоге, блять, хуй ему, а не нормальный диалог — чтобы он был, ему, видимо, нужно пойти и запустить гребанную стиральную машинку. Чтоб она сдохла. Антон сжимает в тонкую линию губы и вылетает из кухни в зал, сразу же плюхаясь на диван. В поясницу упирается пульт, и Антон шипит, вытаскивая его и нажимая на самую верхнюю кнопку: на экране появляются кадры какого-то шоу — кажется, это Орел и решка. Антон ложится, вытягивая ноги, и громко вздыхает. В груди плещутся злость и обида — на маму, на ее нередкое равнодушие, на то, что она считает, что запустить стиралку гораздо важнее, чем поговорить с сыном, которого не видела сто лет. Заебись просто. Ведущий — Антон не знает, как чувака зовут, — тратит более трехсот долларов на ужин в крутом ресторане, а Антон думает, что маме наверняка и там бы не понравилось. Задней мыслью он понимает, что его мозг сейчас наэлектризован раздражением, поэтому все воспринимается в штыки, но обиды гораздо больше: она толкается покалыванием в нос и дергает колено. — Дед звонил, — говорит мама, заходя в зал и останавливаясь в проеме. — Сказал, что приедет к вечеру. Антон молча смотрит на нее и сразу же отворачивается к телевизору. Ведущий прогуливается по отелю и городит длинную речь про красивый вид из окна. — Харе вести себя так. А ты просто уйди. Она и уходит — хватает с гладильной доски стопку вещей, прикрывает до конца дверь ванной и, кажется, поднимается на второй этаж: слышен глухой звук шагов по лестнице. Антон трет глаз, пытается нащупать в кармане шортов телефон и вспоминает, что бросил его на столе кухни. Подниматься — лень, и можно было бы сейчас пойти перенести компьютер, чтобы не тратить время, Антон знает, но двигаться тоже не хочется. Спокойствие накатывает постепенными волнами — чувак из Орла и решки перестает раздражать, мысль о маме не вызывает желание пойти и высказать, насколько ему заебало слушать, что он где-то что-то не сделал, завтрашние уроки не вводят в бешенство и апатию одновременно. В какой-то момент, когда маленькая стрелка на настенных часах уходит далеко за одиннадцать утра, он сползает с дивана, выключая телевизор, и идет к маме наверх. Он вдруг осознает, что в ее тоне, когда она говорила про стиральную машинку, не было никаких наезда и предъявы — лишь игривость и веселье. Насколько уже у него поехала крыша, если ему кажется, что до него вечно доебываются? Дверь в спальню мамы приоткрыта. Антон заглядывает, прикусывая губу, и слышит, как хлопают ящики в гардеробной — Антон практически в той небольшой комнатке не бывает; летом там висят его куртки, и стоят коробки с обувью. Мама оборачивается на него через плечо, когда Антон встает в проеме и, все еще жуя нижнюю губу, касается дверного косяка. Пахнет чем-то приятным — порошком и мамиными духами. — Я компьютер себе заберу. — Зачем? — Это ненадолго, — предупреждает он, — пока я экзамены сдаю. Потом верну. Мама, конечно, не пользуется компьютером часто, но иногда он ей все-таки нужен. Не то чтобы Антон переживает, что она может ему это запретить, но ей явно может не понравится, что он может сидеть за компьютером часами и быть вне зоны ее видимости. — Бери. — Спасибо. На кончике языка повисает тихое «извини». Он чувствует себя виноватым, и на лице из-за этого появляется грустная улыбка — мама смотрит на него еще пару секунд и отворачивается, продолжая раскладывать вещи. В зале все так же задвинуты занавески: комната выглядит неживой, хотя Антон валялся здесь где-то часа полтора. Он щелкает по выключателю, пару раз моргает и замечает лежащего на диване Персика — тот смотрит на Антона всего одно короткое мгновение, а затем вытягивается и широко зевает. Кайфует. Антон подходит к компьютеру, осматривает его, вспоминая, как две недели назад тусовался здесь до поздней ночи и делал гребанные уравнения из второй части, и садится на корточки. Хватает телефон, фотографируя заднюю часть системного блока, дергает провода, проверяя, от чего они, и аккуратно их вытаскивает. Все то время, пока он перетаскивает мышь, клавиатуру, мышь, блок, ему приходит хуева туча оповещений — видимо, кто-то из пацанов успел проснуться: как раз почти двенадцать. Скорее всего, Макар: он обычно не спит больше семи часов, во сколько бы он ни лег. В доме — тишина: мама ушла спать, Миша наверняка остался с ней, а Милка лежит в коридоре на маминой сумке, стоящей на комоде. Антон осторожно прикрывает дверь в комнату, пропуская сразу прыгающего на кровать Персика и бегающего за ним Чупу, и вздыхает, глядя на кавардак на столе. На самом краю валяется удлинитель, и Антон сразу вставляет его в розетку прямо около мусорного ведра — где-то тут надо еще и системный блок впихнуть. — Бля-а, — тянет Антон, пытаясь найти разъем для клавиатуры. Он светит себе фонариком, но все равно нихуя не видно. Об его бок трется Чупа. Сегодня солнце — яркое-яркое, напоминающее июньское, теплое и согревающее. Еще несколько минут после того, как Антон убрал стол и установил компьютер, он сидит на краю кровати с закрытыми глазами, ощущая, как лучи мягко касаются его кожи — плеч, рук и ног, косо соскальзывая полосой на пол. Непривычно видеть у себя компьютер, но это — определенно лучшее решение, которое Антон мог принять за ближайшие месяцы: готовиться и делать домашку так гораздо удобнее. Придвинувшись к стене, Антон сгибает ноги в коленях и, схватив телефон, открывает диалог с Макаром, который, видимо, наконец очухался — к часу дня-то. хахахха не, не вышло) все еще в ахуе как жить дальше теперь….

Ты сам этого хотел Теперь неси это бремя

Антон не успевает даже закрыть диалог, как Макар уже читает сообщения и отправляет в ответ: пиздец антох уже час думаю что ей написать Антон задумчиво скользит взглядом по ноге, останавливаясь на коленке, и постукивает по ней пальцем правой руки. Печатает:

Расскажи ей, что тебе приснилось Если там порнуха, то аккуратнее

Какое-то время Макар, видимо, набирает обычное сообщение, а потом вдруг начинает записывать голосовое — Антон откладывает телефон в сторону и закрывает руками лицо. Ему еще нужно Лене написать… Собраться на завтра, посмотреть, что там по урокам вообще. Искуроченная фотографическая память помогает вылезти мыслям о двух предметах — физкультуре и географии. Пизде-е-ец. Ну просто. Как еще лучше начать предпоследний учебный месяц? Включив голосовое Макара, Антон пишет Лене с вопросом, когда у них будет занятие — обычно они по четвергам и воскресеньям, но хер знает, что ударит этой дамочке в голову на этот раз: вдруг она скажет, что Антон настолько тупой долбоеб, что ему и четырех занятий в неделю не хватит. Пока Макар рассказывает, как во сне шатался по заброшенному рынку, где между палаток ходили вороны и клевали валяющиеся куски сырого мяса, Антон успевает несколько раз поморщиться, посмеяться, когда Макар делает вывод, что это не лучший вариант для того, чтобы начать диалог с девочкой, которая тебе нравится, и отправить короткое «ок» Лене в ответ на ее быстрое «в четверг в 6». Антон, честно, наверное, больше всего на неделе любит субботу — она не обременяющая, спокойная, дающая слепую надежду, что выходные будут длиться вечно, что до воскресенья еще ого-го времени, можно горы свернуть, или в случае Антона — отлежать один бок и перевернуться на другой. Сейчас, понимая, что до завтрашнего утра осталось меньше суток, Антону больше всего хочется, чтобы он мог остановить время. Нет, серьезно: это же так прикольно. Антон не особо любит фильмы Марвел, но как-то раз, еще в начале ноября, они с Димкой ходили в кино на Стрэнджа — ну какой охуенный чел! Антон до сих пор думает о том, что такие способности бы помогали ему тусить в выходных вечно. Сколько он потерял… Макар в итоге из диалога отчаливает — говорит, что ему нужно поехать с отцом в магазин, чтобы купить домой поесть (Макар уточняет, что на самом деле их цель — киви, которое его отец обожает). Антон желает им удачи и открывает Инстаграм: на него уставляется широко улыбающееся лицо Филиппа Киркорова; Антон ставит лайк, смотрит на полоску обрамленных в розово-оранжевый историй. Гузеева, Трэвис Скотт и что-то от официального аккаунта Инстаграма — нихуя нового. У Антона есть прикол: смотреть, что лайкает Арсений. Тот обычно оценивает фотки и видео незнакомых Антону людей — видимо, друзей, — знаменитостей, что-то эстетичное, красивое. Но иногда там мелькают и видео с животными, и какие-то мемы (блять, если бы они общались, Антон бы скинул ему всю коллекцию смешных картинок), и новости — про музыку или кино. Разносторонняя личность, ничего не скажешь. Сегодня, к огромнейшему охуеванию Антона, Арсений практически ничего не лайкал. Нет. Блять. Даже не так — он поставил лайк только какому-то мужику, на которого, оказывается, был подписан. Чем он сегодня таким занимается, что только одна фотография удостоилась его оценки? Почему только этот мужик? Это, нахуй, кто? Антон ненавидит себя, когда начинает впадать в это безумие сталкера, но нихуя не может с собой сделать: палец уже жмет на экран, чтобы перейти на профиль непонятного чувака. Ник с цифрами, путаницей букв — Антон выцепляет имя Женя, и поднимает брови, листая фотографии в его аккаунте, которых, сука, еще и нет практически, зато все сделаны словно на профессиональную камеру и в заебись таких локациях — то на фоне панорамных окон, то на фоне тачки, то около чуть ли не лазурного цвета воды. Пиздец. Антон понимает, что зря он вообще пытается понять, кто это, почему Арсений поставил лайки на все его фотографии, почему именно сегодня этот чувак выложил пост без какой-либо подписи и почему именно эту фотографию Арсений оценил. На лицо лезет хмурое выражение: брови сводятся к переносице, губы невольно поджимаются. Антон ложится на кровать, поправляет подушку и возвращается обратно в раздел с лайками. Ну что за хуйня. Антон понимает, что это, наверное, просто его знакомый какой-то, но, блять, — он тоже хочет?.. Быть Арсению кем-то?.. Хотя бы как-то? Это даже смешно. Что Антон делает? Нахуя? Чего он добивается? Как ему это поможет? Ему скоро выпускаться. Надо… надо осознавать, что Арсения потом он больше не увидит. Возможно, что последний раз будет двадцать четвертого или пятого мая — на линейке, где Антон вроде должен танцевать с кем-то из одноклассниц, но пока что он уверенно посылает это дело нахуй. По плечам прокатываются мурашки. Антон вдруг осознает, насколько все это близко. Он так… привык к тому, что Арсений есть в его жизни, пускай и косвенно, что представить сейчас, что тот просто… исчезнет из нее, становится пиздецки странно. Антон запрокидывает голову и смотрит в потолок. Чувствует, что телефон в ладонях почему-то нагревается, слышит, как что-то шумит на кухне — коты наверняка снова устроили битву, кто первый сожрет все, что есть на столешнице, а проигравший будет стоять на шухере. Весело. Антон тяжело вздыхает, прикрывает веки. Медленно, словно качаясь, от виска к виску перетекает тяжесть, утягивающая в сон. Эти два дня — откровенно дерьмовые. Антон признает это и тихо хмыкает. А чего ты ждал? Ответ напрашивается один: нормального. Чего-то, сука, нормального. Со всех сторон налезает какая-то противная, давящая на мозг хуета, которую хочется вытрясти, выскрести, подмести — и в мусорное ведро. Антон почему-то вспоминает ночь в поезде. Арсения, протягивающего ему одеяло. То, как тот настырно… так, сука, настойчиво пытался его ему впарить, что до сих пор не верится, что это была правда. Почему его так это беспокоит? Он со всеми такой хороший? Такой добрый. Антон глухо стонет, давит ребром ладоней на глаза. У него это все трескающимся шаром мыслей сидит в голове, не вылезая, и каждый вопрос, который он себе озвучивает хотя бы раз, тарабанит его разум снова и снова. Снова и снова. Арсений тоже не помогает — вечером, когда Антон уже ползет из ванной, где чистил зубы и мыл голову, телефон, сжатый в руке, вибрирует: сердце чуть не делает кувырок вперед, назад, а потом сразу, чтоб уж наверняка, двойной — чуть не сваливается с мысленного порванного мата. Антон так и замирает посреди кухни, игнорируя вопросительный взгляд мамы, и пялится на новую фотографию Арсения. Первую за практически месяц — в профиле. «Когда жизнь дает тебе лимоны, сделай себе чай с лимоном!! Либо можно добавить мед или варенье по вкусу - необязательно же фокусироваться только на лимонах, правда?» Антон крепко сжимает губы, чтобы не растечься улыбающейся лужей, и, пожелав маме спокойной ночи, быстро уходит к себе, чуть не споткнувшись на лестнице. Блин. Какой же хороший все-таки. И фотография еще такая прикольная: видимо, сделанная где-то в том городском парке, где они были раза три во время поездки. Антон вспоминает, как шатался по нему пару дней назад одиноким, осознанно бросившим стаю волком — пофоткал небо, деревья и лавочки, увидел, что Арсений тоже гуляет недалеко один и украдкой сфотографировал и его. Теперь еще и этот снимок в коллекцию — все в дом. Пару секунд подумав, Антон ставит на эту фотографию лайк, обновляет страницу и видит, что пока что — за первые четыре минуты — он первый. Вряд ли это как-то отразится на жизни Арсения, но самому Антону почему-то становится хорошо.

***

Марина словно что-то хочет сказать. Арсений видит это — в ее переливчато-беспокойном взгляде, задумчивом выражении лица, в жестах. И сейчас: в прикосновении ладони к щеке, ко лбу. Вчера утром, когда Арсений только вернулся, ему показалось, что она чувствует себя не очень хорошо — по крайней мере что-то точно ее волновало. Арсений спросил об этом, но в итоге получил в ответ только пожимание плечами и удивленную улыбку — мол, ты чего, все нормально. Но Арсений-то видит. И сейчас. Марина ставит чашку на раковину, зевает. Арсений косится на нее, покусывая верхнюю губу, и думает, какие бы слова подобрать, чтобы не казаться навязчивым, — они уже давно не обсуждали чего-то… личного, выходящего за границы бытового, домашнего. Этого и следовало, наверное, ожидать: она практически все время с парнем, а они с Арсением — не такие близкие друзья, чтобы ожидать, что все будет как раньше. Ему самому с этим… нормально. Нормально, правда. Мысль о том, что рано или поздно они разъедутся и, возможно, будут поддерживать связь только в обведенные кружком даты календаря, зудит у Арсения в затылке уже вторые сутки. У Марины на шее — цепочка, которой раньше не было. И поведение более отстраненное: Арсений это замечает, ощущая, как от легкого предчувствия изменений крутится призрачно-зыбучая тревога внутри. — Я в зал, — говорит Марина ему, хватая упаковку овсяного печенья из кухонного шкафчика. — Ты идешь? — Да-да, — кивает Арсений. Он вспоминает, как вчера утром зашел в квартиру и как странно она воспринималась в первые часы нахождения: она не была чужой, мертвой, нет, — больше… пустующей, словно Марина здесь была всего пару раз за то время, пока Арсения не было. На кухонном столе ничего не было, подушки на диване лежали ровно, точно ни разу не тронутые, а в ванной пустовали некоторые полочки — исчезли некоторые гели и один-два крема. Блин: очень непривычно осознавать, что все меняется — и что не факт, что уже через неделю Арсений не проснется в квартире один. — Откуда у нас столько чая? Огромная коробка с разными фруктовыми вкусами чая будто смотрит на Арсения с иронией. Хочется по-детски показать ей язык и смять картонную крышку. — Да это Ваня принес. Марина смеется, все еще стоя на пороге. Держит упаковку печенья, поднимает брови — такая радостная, сразу изменившаяся в настроении. — Понятненько. На кончике языка повисает вопрос — что случилось, почему ты ведешь себя иначе, что ты хочешь мне сказать? У Арсения внутри все рвется от волнения: кажется, что что-то происходит, но он упрямо не понимает, что именно, и из-за этого все вокруг такое… фальшивое, ненастоящее. Реальность приламывается мыслями: напоминает ощущение дереализации, когда все, что есть вовне, — нереальное и тревожно-отдаленное. Ну что за фигня. Сегодня Арсений собирался уйти к Жене, чтобы остаться у него с ночевкой, но ничего не вышло: у Жени появились какие-то дела, о которых тот сказал прямо впритык — когда Арсений, собранный, уже думал, что ему надо будет сделать завтра по работе по возвращении домой: из-за того, что прошлую неделю он не работал в школе, налетели некоторые… бумажки и приближающиеся классные мероприятия, которые теперь надо одновременно и спланировать, и провести. Арсений, который пытается имитировать наличие контроля хотя бы каких-то сфер жизни, Женю не понимает — конечно, и он сам иногда поддается спонтанности, но не так, чтобы отменить встречу буквально за сорок минут. — Ты не замерзла? — спрашивает Арсений, подходя к окну в зале. В груди теплеет от мысли, что на часах половина седьмого, а на улице все еще светло — где-то вдалеке за деревьями, между высоток, виднеется бледно-оранжевая полоса прячущегося за облаками солнца, поистине апрельская, имеющая лишь слабо заметные отголоски ушедшей зимы. — Не. Если ты замерз, закрой. — Все в порядке. Когда-то практически каждое воскресенье они проводили так — с разложенным диваном, с включенным фильмом или сериалом, с тихими разговорами и обсуждением героев. Арсений иногда задумывался о том, что было бы, если бы они были парой, если бы они нравились друг другу, — было бы все хорошо? Получилось бы у них что-то? Арсений мысленно отмахивается от этих вопросов: он ненавидит это дурацкое «бы», делающее его более уязвимым и слабым перед реальной жизнью. — Арс, — вдруг говорит Марина, пока Арсений сидит на краю дивана и вбивает в браузере телевизора фильм — они давно хотели пересмотреть «Мумию», — а что у тебя с Женей? — Ты о чем? Арсений пытается звучать удивленно — и это почти искренне, если не учитывать, что у него екнуло, подпрыгнув, сердце и дернулась ладонь, держащая пульт. Оборачиваться не хочется. — Вы общаетесь? — Ну-у… да. А что такое? — Мне просто стало интересно. Вы же тогда… помнишь? М-м, — тянет Марина, точно пытаясь подобрать слово, — повздорили. А тут мне Ваня сказал, что Женя с тобой до сих пор общается. — Немножко… Да, иногда. Арсений трет левой ладонью шею и прищуривается — ни линзы, ни очки он не надел, потому что первые дома старается не носить, а вторые оставил в спальне. — И как? Как — что? Арсений хмурится. Что Марина от него хочет? Он жует губы, упираясь кончиком языка в нижнюю, чувствует, как разливается по щекам румянец. — Просто… ну, ты знаешь, кто он? — Кто? Блин. — Ваня мне сказал, что ему не нравятся девушки. — А почему Ваня вообще тебе об этом сказал? — А я знаю? Может, предупредить? — Ты серьезно? — Да не-ет, я не в этом смысле. Арсений оборачивается на Марину, смотрит ей в лицо — та глядит в ответ, сложив руки на груди и подтянув к себе колени. Много напряжения, настороженности, будто хрупко застывшего между ними недоверия: Арсений впервые за долгое время ловит себя на этом, находясь перед Мариной. И… блин. Они же знают друг друга столько времени — неужели одним вопросом можно вызвать такой эмоциональный кавардак? — Просто… Короче, похрен. Можно спрошу? Ну елки-палки. Арсению хочется помотать головой и выйти из зала, чтобы не видеть очевидных догадок на чужом лице, но он только вздыхает — и медленно кивает, краем глаза смотря на вбитое, расплывающееся в поисковике «муми». — Я убиралась у тебя в комнате, протирала пыль типа. — Арсений кивает: Марина спрашивала об этом, поэтому это его не удивило — а даже если бы она и не спросила, он бы не был против. Это же Марина. — И у тебя там фотка была какая-то между книжек. Арсений невольно опускает плечи, водит указательным пальцем туда-сюда по пледу, скомканно лежащему под ним. Он, блин, в курсе, что там за фотография. — Я не хотела смотреть, просто она, короче, упала, и я случайно посмотрела. Это не мое дело, но мне стало интересно. Типа… ты можешь не говорить. Но я, кажется… доперла, кто там был. Лева? Арсений согласно мычит. Отводит взгляд в сторону — скользит выше, по занавескам, ниже, по стоящему около подоконника светлому комоду. Он вообще не готов осознавать, что Марина теперь знает о том, в каких отношениях Арсений был с бывшим соседом, с их общим с Сережей близким другом, и в каких отношениях он сейчас с Женей: там, конечно, не все так понятно, потому что фразы «мы встречаемся» не было, но Арсений догадывается, что то, что они… делают, дружбой не назовешь. Да и Ваня этот хорош! Какого фига он решил, что имеет право говорить об ориентации Жени без его разрешения? — Извини, что я подняла эту тему. Арсений пытается улыбнуться. Гримаса, наверное, получается жалкая, печальная — губы подрагивают. — Что ты хочешь услышать? — Тебе не только девочки нравятся? — Не только. Рот Марины приоткрывается в безмолвном «о» на выдохе. Она, видимо, пытается казаться нейтральной, но удивление и мягкое замешательство все равно прорисовываются на ее лице через взгляд и шевелящиеся брови. — И вы с Женей?.. — Давай не будем об этом? Я не могу… говорить за него. — А. Ладно. — Марина поднимает ладонь и трет висок указательным и средним пальцами. — Кто-то вообще знает об этом? Арсений медленно качает головой, поворачивается к телевизору. Вводит оставшуюся «я» в поисковике и нажимает на «найти», чувствуя, что Марина прожигает взглядом его щеку — та снова жжется, и смущение пробирает аж до кончиков пальцев. Он никогда не думал о том, чтобы рассказать, что ему нравятся не только девушки — это казалось лишним и ненужным, потому что, несмотря на то, что Марина иногда участвовала в разговорах о его свиданиях и потенциальных отношениях, это не было тем, что должно быть обязательно озвучено. Оно было… скрытым. По крайней мере Арсений на это надеялся. Пока… вот так все не получилось. И вот оно здесь — все то волнение, мельтешащее во взгляде Марины, наконец прорвалось наружу. Именно об этом, видимо, она хотела спросить его все это время — время, когда случайно увидела ту фотографию с Левой, оставленную между книжек на полке: то ли осознанно, то ли нет, — Арсений до сих пор не понимает. — И Сережа? — И он. — Охуеть просто, ты, Арс… я не знаю. Это же пиздец. Тяжело такое в себе держать. Арсений улыбается, пожимает плечами. — Все хорошо, — говорит он, параллельно допуская мысль о том, что, наверное, и легко тоже не было. — Это… я просто не выношу это никуда. Оно есть во мне и… все. — Если бы ты был просто геем, было бы еще хуже. Через секунду Марина сразу добавляет: — В смысле хуже тебе. Сложнее типа?.. — Я не могу знать об этом. Он глотает все слова, пропитанные страхом и волнением за будущее, за то, что между тем, когда тебе семнадцать и ты понимаешь, что тебе нравится мальчик из старшей школы, и тем, когда тебе уже двадцать пять и от тебя ждут — блин, по-настоящему ждут — детей, семью, что-то, что можно назвать «серьезным», есть огромная разница. Не в плане, что в подростковом возрасте легче, — Арсений знает, что это нифига так не работает. Просто: чем старше становишься, тем больше ожиданий. Арсения они все задолбали настолько, что складывается впечатление, что скоро он будет говорить не обычными словами, а несбывшимися родительскими представлениями о нем и чужими фантазиями — чем-то, что ему на самом деле не принадлежит. Это злит и расстраивает. От этого хочется отмыться, но если бы это помогало, Арсений бы давно перестал об этом думать. — У меня щас мозг распухнет, — усмехается Марина. Она подползает ближе, и Арсений снова оборачивается на нее, приподнимая уголок губ. — Я почему-то всегда думала, что ты просто не умеешь с женщинами общаться. Вечно сбегаешь. — Да я умею! Дело в том, что я просто… — В чем? Марина серьезно смотрит на него. Арсений невольно прижимает пульт к груди и немного отодвигается. — Я слишком много думаю. — Так всегда было? — Наверное? — А меньше ковыряться в себе не получалось? — Не-а. Я не думаю, что это плохо, — быстро говорит Арсений, понимая, что начинает оправдываться, — просто многим это не нравится. Слово «многим» звучит тихо, прибивается к полу, не желая быть громким. Арсений понимает, что так бывает, правда, что люди не сходятся, расходятся, теряются из жизни друг друга, но вспоминать об этом бывает болезненно. — Ну, — начинает Марина, и Арсений следит за тем, как она снова подбирает слова, что немного удивляет: обычно она говорит сразу, спонтанно, а тут… может, боится быть неаккуратной? Арсений не знает, — тебе просто нужен человек такой, знаешь… как ты. Арсений молча кивает, потому что обо всем этом знает, но обычно сталкивается с теми, кто отличается от него — и в этом тоже есть что-то интересное и любопытное, но не в конце, когда отношения начинают расшатываться. Говорить больше ничего не хочется: Арсений включает фильм, лезет к спинке дивана, тянет к себе плед и кутается в него, позволяя себе на пару секунд прикрыть глаза. Марина теперь знает, что ему могут нравиться парни. Знает, что с Женей он не просто дружит. По плечам шкодливо крадутся мурашки, и Арсения передергивает. Из-за приоткрытой форточки доносятся чьи-то голоса и резкий звук подорвавшейся петарды. Недавно Арсений от подобного проснулся — следом сразу же услышал скулеж испугавшейся, наверное, бездомной собаки. — Я никому не скажу, — вдруг шепотом говорит Марина. Арсений переводит на нее изумленный взгляд, тихо отвечает: — Я знаю. — Но мне до сих пор странно понимать, что ты тоже трахаешься с мужиками. Арсений смеется и закрывает руками лицо. — Ты охеренно устроился. — Не буду спорить, — улыбается Арсений, подмигивая. — Беру от жизни все. — От секса. Фильм они не досматривают: Марину начинает рубить на моменте, где одному из героев под кожу заползает скарабей, и Арсений предлагает пойти спать — сам он еще бодрячком, потому что сегодня спал аж до восьми утра, вообще-то! Мысленные квадратики, куда нужно ставить галочки, с делами на вечер пополняются еще одним — попытаться заснуть, чтобы суметь завтра очухаться, блин, раньше семи, а то во вторник он опоздает на работу. В ванной, пока он рассматривает лицо, более ожившее, не отталкивающее, у него звонит телефон — Арсений проводит пальцем по экрану и ставит на громкую связь. — А-арс, — тянет Женя, — ты чем занимаешься? Говорить, что он собирается наносить на руки крем, а потом, уже вернувшись в комнату, планирует поработать, не хочется, и Арсений выдает короткое: — Только помылся, а что? — Не хочешь сейчас погулять? Арсений хмуро глядит на время и не чувствует в себе никакого импульса, который бы мог вызвать реакцию согласия. Он был готов поехать с Женей пару часов назад, но не сейчас — хотя, наверное, они могли бы погулять и сходить в кино, развеяться. Мысль, что он хочет отказаться специально, потому что ранее Женя предупредил его об отмене встречи буквально за полчаса, щекочет затылок. Арсений покусывает губу и тихо говорит: — А ты уже освободился? — Ага-а, — весело отвечает Женя. Видимо, у него тоже стоит громкая связь и он откуда-то едет — слышны щелчки включенного поворотника. — Мы там разбирались с одной хренью на работе. Я в обед чуть не разнес их там. Еще и воскресенье работать, сволочи. Арсений замирает и уставляется на себя в зеркало. — Но ты же сказал, что тебя внезапно вызвали? Ты с обеда там? Молчание Жени говорит само за себя, и Арсений поджимает губы. — Извини, я реально забыл тебе позвонить. То, что я так поздно позвонил, как-то повлияло на твой вечер? — Нет, но… — Ну а че тогда? — смеется Женя. — Все же окей. Ты все равно дома сидишь. Арсений ничего не отвечает. Хватает с полки тюбик с кремом и выдавливает каплю себе на ладонь. Мизинец побаливает, потому что вчера Арсений случайно, блин, долбанул им по бардачку Сережи, когда тот забирал его утром с вокзала. — Я могу к тебе приехать, — через пару мгновений произносит Женя, когда Арсений уже успевает растереть крем и убрать его на место. — Хочешь? Хочу? Арсений вопросительно смотрит на самого себя в отражение — пытается понять, что испытывает, хочется ли ему, чтобы Женя в этот вечер был здесь. Возможно, они бы посидели на кухне, поболтали, а потом пошли бы в комнату. Женя ночевал здесь лишь единожды: когда был туман и гололедица на дорогах, где-то спустя пару дней после дня рождения Арсения, и не сказать, что это было так же… комфортно, как когда Арсений сам оставался у него. — Марина дома, — говорит Арсений, хватая телефон и снимая его с громкой связи. Оглядывается, проверяя, все ли убрал, и, щелкнув по выключателю, выходит из ванной — в прихожей темно, но на кухне работает настенная лампочка. — Спит уже. — Ну мы тихо. — Давай завтра? — М. Давай. — Голос словно звучит более недовольно, но Арсений это упрямо игнорирует. — Только я работаю завтра. — Я могу доехать до тебя вечером, а потом мы к тебе. — Ладно тогда, — приглушенно произносят в трубку. — А твоя работа? — Я же не работаю по понедельникам. — Точно, сорян. Разговор не выходит длинным: Женя рассказывает, как они с другом пытались придумать, как «снова открыть нормальную крипту», пока Арсений, зажимая телефон между ухом и плечом, моет посуду и вытирает столешницу от крошек. Думать о том, что накануне у них с Мариной был разговор про его ориентацию, не очень хочется, но эти мысли все равно выстраиваются боком вдоль черепной коробки и ждут очереди. — Короче, я подъезжаю, — говорит Женя, когда Арсений уже сидит за столом и подпирает щеку ладонью, почему-то не уходя в комнату, пока они на связи. — Я тебе потом напишу, давай. — Пока. Звонок прерывается быстро. Арсений встает, потягивается и медленно шагает в спальню, не понимая, почему этот разговор с Женей вышел таким скомканным и некомфортным — Арсений практически все время молчал, хотя он любит поболтать. Но сегодня… ерунда какая-то. Арсений мотает головой и аккуратно прикрывает за собой дверь. Он хотел выложить фотографию! Вот что! Впервые за последний месяц хочется ей поделиться: после того, что произошло в начале марта, Арсений вообще не находил в себе сил и желания как-то активничать в сетях, — первые дни едва ли позволял себе отвечать кому-то на сообщения: настолько его пошатнула, чуть не уронив, та ситуация. Потом… стало полегче — и сегодня в обед, пока он листал фотографии в галерее, сделанные в поездке, захотел выложить, наконец, блин, хотя бы что-то, кроме историй. Это дело пары секунд — подпись он уже придумал. Арсений обычно не зацикливается на том, сколько лайков будет на фотографии, будут ли комментарии, но сегодня… посложнее: из-за непривычки кажется, что все эти снимки никому не нужны. Это даже забавно, блин. Потому что Инстаграм — не та часть жизни, куда Арсений планировал эмоционально вкладываться, а он ведь делает это! Подписывается на новых людей, на старых знакомых, общается с друзьями, с кем диалоги обычно короткие и предсказуемые, но в то же время интересные и желанные: недавно Арсений провел пару часов, переписываясь с давней подругой из университета, — она даже позвала его в Москву летом, сама там живет. Арсений, честно, даже ничего не ждет, но ему кто-то ставит лайк буквально за первые две минуты — непонятный пустой аккаунт. Арсений иногда видел его среди других, тех, кто смотрит его истории, но кто это — без понятия. Профиль у него открытый, и подписываются самые разные люди, хотя Арсений думал о том, чтобы закрыть аккаунт, потому что заколебали странные люди, пишущие ему дурацкие вещи и забивающие ему диалоги фигней. В ленте историй часто мелькает Илья Макаров — тот активно публикует фотографии белой кошки, себя, каких-то смешных шуток, с которых Арсений постоянно хихикает, и видео. Пару дней назад там появился Антон, и Арсений чуть не ударил себя по лбу, когда осознал, что зажал экран пальцем и смотрел на него уже несколько секунд, — оглядывал черты лица: сощуренные из-за солнца глаза и улыбку. Симпатичный! Арсений не пытается даже этого отрицать — он в принципе не видит ничего странного в том, чтобы оценить для себя, красивый ли человек. А тут еще и улыбка — конечно, красивый! Нечего спорить вообще. Во время поездки Арсений окончательно пришел к выводу, что он правда нравится Антону в романтическом смысле — все взгляды, которые он ранее считал «бездумными», «случайными» и «обычными», оказались совершенно другими, осознанными, долгими и прямо… залипательными? Несмотря на нередкое замешательство, вызванное поведением Антона и его словами, Арсений почти на все, нафиг, сто процентов уверен, что Антон что-то к нему чувствует. Одно дело — понимать это, а второе… ощущать, как это давит. И как Антон постоянно от него чего-то ждет: больше слов, действий, ждет, пока Арсений, может, будет более открытым по отношению к нему? Во всех смыслах! Это очень-очень пугает, и Арсений не знает, как вести себя с Антоном дальше. Еще осенью он допустил мысль, что он мог — боже, господи — влюбиться в Антона, но это… неправда. Вообще нет. Да, конечно, внутри прорастают и любопытство, и желание узнать его поближе, поговорить, но там нет речи о влюбленности — может, мягкая, не обремененная чем-то более сильным симпатия, но никуда дальше. Арсений убирает телефон на тумбочку и жмурится. В груди все сжимается от мысли, что равнодушным к Антону он все равно не остается — и это страшно. Он замечает, что все больше и больше уделяет ему внимания, что выцепляет его из толпы первым, что тянется именно к нему, пока говорит с ребятами. Может, дело в искренности Антона и его небезразличии, а может, и в чем-то другом: Арсений пока не знает. Каждый раз, когда Антон касается его — случайно или не очень, — Арсению, точно ошпарившись, хочется отодвинуться. Отреагировать, показать внешне, что лучше так не делать, потому что Антон, блин, иногда переходит границы — и это настолько колышет Арсения изнутри, что кажется, что скоро он лопнет, как наткнувшееся на гвоздь колесо. В то же время Арсений почему-то ему позволяет, чувствуя себя наивным дураком. Может, он вспоминает влюбленного юного себя, может, ему просто… неловко показывать, что это не лучшее решение, а может, из-за того, что Антон проявляет знаки внимания очень аккуратно — если не считать тот… момент в туалете, — не получается сказать вслух, что так лучше не надо. Если вдруг Антон сделает что-то резкое снова, Арсений не промолчит. Он постарается. Если Антон правда в него влюблен — это должно будет у него пройти, когда он уйдет из школы (он же вроде собирается в колледж?), поэтому будет полегче. Арсений на это надеется. Сам он Антону дать ничего не может, и даже если бы вдруг… начал испытывать что-то, как бы они вообще… Арсения передергивает. Что бы они вообще делали? Как бы общались? Как бы начали общаться? Ощущение, что это возможно только в другой, самой далекой и параллельной вселенной — там, где Арсений не воспринимает Антона только как интересного для общения человека и не больше. Он сам не знает, наверное. И если бы знал, вряд ли бы что-то изменилось. От этого немножко грустно и — совсем немножко — страшно. Арсений знает, что многое меняется, что его отношение к Антону с каждым днем становится все более теплым и нежным. Знает, что медленно, как поезд, поднимающийся в горку, все станет другим спустя время, и Арсений не уверен, что к этим изменениям готов. Потому что они наступят. Обязательно наступят. Возможно, они уже где-то за дверью — ждут момента, чтобы постучаться. И не открыть им просто не получится.