Дать задний ход

По виску стекает маленькая капля пота: от солнца, рвущегося теплым потоком через стекла в класс, веет чем-то по-настоящему летним — словно сегодня не начало апреля, а уже конец мая. Антон смеется, дорисовывая слону хобот, и отходит от доски, доставая из кармана телефон. — Блять, это ебаный шедевр, — произносит он, фотографируя трахающихся слонов, выведенных зеленым и белым мелками — авторство того, что зеленый, принадлежит Макару, сейчас позирующему рядом с рисунком. Лишь бы только Наталья Валентиновна не пришла до звонка — вряд ли она понимает современное искусство. — Подними руку, типа ты их держишь. За спиной, кажется, проходит Димка и встает около доски, начиная что-то писать или рисовать. Антон делает несколько фотографий Макара и убирает телефон, не переставая улыбаться: — Ну лучший, по факту. — Я зна-аю, — подмигивает Макар и наклоняется к Димке, чуть ли не утыкаясь подбородком ему в плечо. — Антох, наши слоны будут плакать. Зырь. Рядом со слонами, которым Антон мысленно дает оценку одиннадцать из десяти, теперь нарисован член — непропорциональный и кривой. — Че плакать-то сразу, — бубнит Димка, обводя слонов в зеленое сердечко. — Че они так странно стоят? — У них секс, — отвечает Антон, облокачиваясь на первую парту второго ряда. Тут, кажется, сидят Оксана с Катей — Антон не уверен, но одинаковые бело-красные дневники есть только у двоих людей в классе. — А ты все испортил. — Ага, — кивает Макар, смеясь. — Брачная ночь оффнулась. — Зато у них член есть. Антон громко хмыкает. — Посмотри, какой он сплюснутый. Как будто железкой… шифером ебнули. — Шаст, не все члены идеальные, как у тебя. — О-о-о, ебать, — лыбится Макар, — а ты когда заценить успел? — Был шанс. — Ой, да заткнись, — произносит Антон, откидывая голову. Луч солнца проезжается по его щеке, вынуждает секундно прищуриться. — Идеальных хуев не бывает, — вдруг говорит Журавль, все это время сидящий где-то позади. Они в кабинете вчетвером: все девочки ушли в медпункт, а пацаны тусуются в столовке; многие, несмотря на только закончившиеся каникулы, вообще болеют, и Антон немножко их понимает. — Говори за себя, — поворачивается к нему Макар и в два шага долетает до третьей парты, садясь рядом. — Пиздец. Ты щас проебешь. — Нет, — уверенно отвечает Журавль, — у меня все продумано. — Минус сотка. Антон прикрывает глаза, поднимает ладонь, зарываясь ей в волосы и проводя по ним влажновато-теплой пятерней, до этого словно несколько минут лежавшей на горячей школьной батарее. Прошло всего четыре урока, но Антону кажется, что они длятся целую бесконечность, хотя до дома всего-то часа два осталось — еще немного потерпеть. Вечером, к счастью, никуда не надо, можно было бы потупить в телефон, но лучше бы сегодня порешать общество: Иван Алексеевич на первом уроке дал им по жопе за то, что они делают ошибки в элементарных, по его авторитетному мнению, заданиях. Антон был готов выебнуться, что у него в тестовой части было всего четыре ошибки, но промолчал — смотрел, как смешно Иван Алексеевич ругается, совершенно не умея этого делать. Хотя, может, дело в восприятии: из-за того, что они много с ним шутят и говорят на отвлеченные темы, серьезно относиться к нему не получается. Димка протирает доску тряпкой, убивая слонов, когда Антон спрашивает: — А че щас будет вообще? Нам что-то задавали? — Собачье сердце. — Чего? Димка уже открывает рот, чтобы ответить, как вдруг из-за спины раздается возглас Макара: — Бля! Охуенная книжка. — А мне не понравилась, — бросает Димка. Он кидает тряпку в стоящее около стены ведерко с водой и подходит к учительскому столу, хватая лежащий на краю журнал. Антон думает, что ему надо бы посмотреть оценки по географии — ощущение, что Ксения Олеговна понаставила ему троек, потому что очень его любит и хочет замотивировать, конечно. — Просто издевательство над собакой. — А ты типа смысл не понял? Дима выразительно смотрит на Макара. Антон не знает, глядит ли тот на него в ответ, но у Димки такой вид, словно через секунду он пойдет драться. Антон помнит, что у них с Макаром довольно разные взгляды на литературу — и, на деле, на многие другие вещи, — и каждый раз кажется, что они друг друга отпиздят. Обычно все заканчивается дружно — как кот Леопольд завещал. — Прекрасно понял. А ты, видимо, нет. — Я-то понял. И, алло, нет одного смысла никогда. Это ты воняешь ходишь, хотя книга охуенная. — И чем же она охуенная? Антон перестает слушать: медленно отползает от первой парты, когда слышит голоса девочек в коридоре, и садится за свою. Ведет ладонью по щеке, медленно прикрывая веки, чувствует, как щекочут кончики ресниц кожу — ощущение едва заметное; Антон пытается дотронуться ими до щек. У него вроде недлинные ресницы, самые обычные. Надо в зеркало будет посмотреться — и еще проверить, насколько их много. Бля. А что, если у него за глазами много ресниц? Такое вообще возможно? Вдруг какие-то старые затерялись. Антон практически физически ощущает, насколько напрягается мозг от этой мысли. Теперь хочется пойти к офтальмологу, чтобы ему посмотрели глазное дно и сказали, есть ли там ресницы — и если есть, насколько их много. — Мы заебались, — говорит Оксана, уже сидящая прямо перед Антоном. Она поворачивается к нему боком и, оперевшись локтем на его парту, смотрит ему в лицо. — Че вы там делали вообще? — Нам рассказывали, что такое критические дни. Антон кивает, опуская голову. Телефон в кармане гудит, но он его не достает — лень. — Вас тоже вызовут. — А нас нахуя? — Там что-то про военкомат вроде. — М. Антон знает, что в следующем году всех пацанов в классе точно отправят в военкомат на медкомиссию, как раз когда им всем будет по шестнадцать без исключения. Хотя, может, и в этом году придется, но Антон предпочитает не думать об этом вплоть до официальной повестки — Максим рассказывал, как там все проходит, и как-то желания появляться там даже мысленно нет. Антон кидает быстрый взгляд на Оксану, задумчиво смотрящую куда-то себе в колено, и, потянувшись к ней, дергает пальцем ее свитер в мелкую дырку. Оксана улыбается. — Что? — Кожа дышит. — Ага. Парилка. Надо было после физры не переодеваться. Антон кивает: сам от этой аномальной жары в школе задолбался, а это только первый день, — когда уже отопление вырубят? Он не завидует Журавлю, живущему в квартире: отопительный сезон всегда длится как минимум до середины апреля, несмотря на то, что температура высокая — сегодня на термометре было аж десять градусов. В прошлом году было гораздо холоднее: Антон помнит, как после каникул ходил в ботинках по грязному, еще не растаявшему снегу. Была бы его воля — он бы не вылезал из мая. Но в этом году май будет полон нервотрепки из-за приближающихся экзаменов, репетиций и линейки. Анастасия Павловна сегодня поймала Антона и Макара в коридоре и сообщила им радостную весть — танцевать на последнем звонке им придется обязательно. Блять, ну вот сейчас это последнее, что ему нужно: Антон все еще надеется съехать — танцы не его конек. В класс заходит Ира, с которой Антон мимолетным мгновением встречается взглядами — у нее подведены глаза, и мягко растушеваны на веках светлые тени. Ира проплывает к первой парте на первом ряду — почему-то одна, без Дарины. Антон еще пару секунд смотрит, как она вытаскивает из черного рюкзака тетрадь и учебник, а потом отворачивается, мотнув головой и наткнувшись на пристальный взгляд Оксаны — у той приподняты бровь и уголок губ. Антон мысленно дает себе в ебучку. Он уже думает, как бы отвлечь Оксану от наверняка возникшей в ее голове мысли, почему он пялился на Иру (ответ простой — просто так, блять), как рядом оказывается Макар. Кати почему-то все еще нет. Собственно, как и Димки. Когда звучит звонок, Макар, играющий с Оксаной в крестики-нолики, объявляет себя негласным победителем, а Антон этому только улыбается. Сам он перебирает причины, почему именно в понедельник у Арсения нерабочий день — это всегда так было или только в этом году началось? Насколько вероятно, что это Арсений сам попросил организовать его рабочий график таким образом? Может, он работает где-то еще? Интересно. Он что-то говорил про психологический центр. Давно, правда. От урока проходит, кажется, минут пять, когда в класс возвращаются Димка и Катя: они разбредаются по местам, выглядя так, словно все это время, что их не было, они сосались в соседнем туалете — где-нибудь в последней кабинке. У Кати немного торчат волосы, а Димка слишком счастливо улыбается. Пиздец: Антон умудрился упустить момент, когда половина его друзей обзавелась парочками. — Ну ясно, — откидывается на спинку стула Макар, — вы бы еще дольше там пробыли. — Где? — улыбается Катя. Она, как и Оксана, боком поворачивается к ним. Антон видит, что они соприкасаются коленками и что у Кати есть маленькая затяжка на черных капроновых колготках. Макар, на мгновение обернувшись к Димке, подмигивает: — Та-а-ам. — Дурак. Антон прикусывает губу, подпирая ладонью подбородок. Скользит прищуренным взглядом по доске с кривыми белесыми разводами внизу, по портретам Пушкина и Чехова и опускает глаза — на Оксану, ковыряющую уголок антоновской парты. Антон тянется к ее волосам. Обычно Оксана делает хвост, но сегодня она с распущенными, и Антон это заметил еще тогда, когда она только пришла. Красиво. Он немного тянет пряди, смотрит на Оксанино лицо: та выглядит так, будто ждет, что будет дальше — до этого она казалась грустной. Антон догадывается, что дело в Кате, иногда уходящей к Диме и оставляющей Оксану одну. Он не уверен, но… что-то подсказывает, что так и есть. — Что ты делаешь? — Примеряюсь. Макар, увидев, что Антон перебирает волосы Оксаны, дотрагивается до Катиной косы: цепляется за нее, начиная тянуть в стороны, словно стараясь сделать ее более объемной. — К чему? — смеется Оксана, чуть дергая плечом. — Прическу будем тебе делать. — О господи. Не надо. Катя посмеивается, наблюдая, как Макар щупает ее косу. — Мальчики просто длинных волос никогда не видели, — говорит она. — О да-а, — тянет Макар. Они с Антоном переглядываются: в глазах напротив он замечает блики смешинок и веселья. — Но я бы отрастил. Приколдесно. — Тебе бы пошло, — говорит Катя. Антон и Оксана кивают — Макар бы с любой шевелюрой выглядел классно. Сам Антон иногда хочет поменять что-то во внешности, и обычно подобные всплески внезапных желаний появляются именно в тот период, когда все вокруг… стабильное. Одинаковое и давящее — в особенности зимой, когда будто весь мир погружается в трехмесячный сон и ни один человек не может его разбудить. Антон думал о том, чтобы изменить прическу — сделать ее максимально короткой и убрать челку, — о том, чтобы проколоть нос, ухо, язык, пупок. Что угодно. Потом все устаканивается, и Антону не хочется ничего. Как и сейчас: он перестает трогать волосы Оксаны, вздыхает и поворачивается к большому квадратному окну — небо просторно-голубое, без единого облака, и это так напоминает лето, что от тоски по теплу что-то перекатывается в груди с одного бока на другой. После уроков, отсидев литературу и географию, они с пацанами останавливаются около школьных ворот. Журавль пинает снег и хмуро смотрит себе под ноги. Макар, что-то искавший в телефоне, поднимает взгляд: — Че с тобой? Журавль что-то бурчит себе под нос. Антон молча смотрит на него, приподняв брови. Димка говорит: — Из-за Оксаны. Антон чувствует, как у него дергается уголок губ — на мгновение становится смешно, что Журавль так по ней убивается, но он ведь сам нихуя не лучше. — Спасибо, что сказал, — цедит сквозь зубы Журавль. Он вскидывает голову, поправляет съехавшую с плеча лямку рюкзака и выглядит раздраженным: — Куда бы я без тебя. Макар убирает телефон в карман куртки и подходит ближе к нему: — Дим. — Да че «Дим». Я пошел. — Да блять, — Макар хватает его за плечо, — ты можешь нормально сказать, че произошло? Антон хмуро глядит вперед, спрятав ладонь в кармане, водя кончиком пальца по чехлу телефона. Мимо пробегают громкие младшеклашки, любопытно вытягивающие шеи, спрятанные огромными шарфами. — Вы вот… волосы трогали ей сегодня. — Да, а вечером пойдем трахаться. Ну ты че, совсем ебу дал? На лице Журавля вырисовывается такое страдание, словно это правда планы Макара и Антона на вечер. — Макар и Кате косичку трогал, но это же не значит, — тихо начинает Антон, обходя лужу и шагая ближе, — что все, теперь ей Димка не нужен. Тот громко фыркает, но ничего не говорит — Антон не уверен, что тот вообще не ревнует, но он не выглядит раздраженным или… расстроенным. Скорее настроенным скептически. — Просто… она только с вами общается. Макар вздыхает. — Потому что мы с ней разговариваем. — Ей на меня похуй, — усмехается Журавль. Антон проводит ладонью по волосам, поправляя челку. Затылок печет: он стоит спиной к широко освещающему улицу солнцу. — А с вами ей интересно. У Антона ощущение, что они говорят с грустным, обиженным на мир ребенком, у которого отобрали, возможно, единственное, что его радовало — игрушки и мультики. Еще перед географией Журавль уже вел себя странно: молчал, смотрел в пол и будто жрал себя изнутри. — Ясен хуй, что она не захочет говорить с тобой, когда ты ее достаешь. Антон знает, что его слова звучат резко, но, может, в них есть смысл — обычно общение Журавля и Оксаны собрано именно из его попыток позвать ее куда-то, хотя она не один раз отказывалась. В разум боком заползает маленькая, юркая мысль, что Антон с Арсением делает практически то же самое: лезет, не зная рамок приличия, и заебывает его. Журавль ничего не отвечает: бурит взглядом прорывающийся через остатки снега и тонкий слой льда асфальт, а потом вдруг улыбается, машет рукой и говорит, что им с Макаром уже надо идти — у них сегодня внеплановая тренировка. Антон почему-то уверен, что нихуя Журавля не отпустило: возможно, это только начало. Димка уезжает на маршрутке — у него теперь еще один репетитор по химии, и Антон не знает, как тот выживает: ему от занятий с одной Леной становится настолько плохо каждый раз, что удивительно, что его не увозят из ее дома на скорой. Или на катафалке. Несмотря на то, что время уже послеобеденное, солнце все еще яркое и горячее: Антон идет вдоль частных домов, прячась в косых тенях, отбрасываемых воротами и крышами, и в какой-то момент ловит себя на том, что думает уже не о Журавле, не о том, что завтра увидит Арсения, а о том, что кто-то в их школе мог бы быть геем. Это же вероятно? Вот… кто угодно. Физрук. У него нет жены — Антон уверен. Были слухи, что он встречается с давно выпустившейся из их школы девушкой, его любимицей на уроках физкультуры. Но что мешает ему быть геем, если этой девушки все-таки нет? А Иван Алексеевич? Завхоз? Антон допускает, что все вокруг геи. Серьезно. Если я гей, то все могут быть геями. Он останавливает себя: почему это он гей — он не гей, это все геи. Мир состоит из них. Насколько это так в реальности? Некоторые девочки — они все геи? Им же нравятся мужики. Антон прыскает, достает из кармана телефон и быстро фоткает сидящую у железных ворот впереди кошку — трехцветную, с огромными глазами. Логика у него, конечно, железная: не сломаешь. А Арсений? Он же тоже гей тогда. Антон чуть не замирает от этой мысли. Бля! А ведь реально. Антон сам придумал ему жену, девушку, а вдруг у него гарем из мужей на самом деле? Он самый гейский гей в этом мире, полном геев. Глаза у него гейские — у натуралов таких не бывает, Антон так решил. И стрижка гейская, и штаны, и ботинки, и руки гейские. Это пиздец! Он же соткан из гейства — он в принципе предводитель этого гейского мира. Антон пытается вспомнить стереотипы о геях, задней мыслью ругая себя за ебланизм: он знает, что его мозг генерирует сейчас полнейшую чушь, но никуда от этого не может деться — все-таки, если Арсений, по его теории, гей, то надо же понять, почему так случилось и когда. Он ухоженный, красивый, аккуратный, добрый. Ногти у него не накрашены, ухо не проколото, но даже без этого многое указывает, что он на самом деле гей. Антон уже не понимает, шутит он или нет. На лицо рвется улыбка, на которую хмуро косится проходящая мимо бабушка с авоськами в руках, но Антону похер — Арсений гей! Он не ругал его за поцелуй, не убирал руки, когда Антон их трогал, не стал относиться к нему хуже после всего, что Антон делал, — ну тут точное попадание, блять. А если он гей-педофил? Сердце подскакивает к горлу. Антон пугается: а если он маньяк? Кто угодно может быть маньяком. Их дворник, продолжающий заманивать девочек к себе в кабинет, чтобы показать деревянную ложку, очень на него похож — значит, все вокруг либо потенциальные геи, либо маньяки. Антон иногда ненавидит свой разум — тот похож на глубокий, бесконечный сосуд, откуда в любой момент времени могут вылезти черти, о существовании которых ты не знаешь, пока они не начнут жрать тебе череп. Антон одергивает себя. В следующую секунду, не успев зацепиться за выступ чужого дома, он грохается прямо в грязную лужу — осознает это, когда спустя две или три секунды начинают болеть жопа и копчик. — Да сука, — стонет Антон, смотря, как пропитываются водой штаны. Он, сморщившись, пытается подняться, уперевшись ладонью в неровный асфальт. Ебаная карма. Ебаная погода. Еле-еле отлепив задницу от земли, Антон оборачивается, глядя на испачканные мокрые штаны. Отличное начало апреля. Просто заебись. Он даже не думает, что кто-то пройдет мимо, что теперь он выглядит как настоящий черт, растрепанный, грязный и ненавидящий весь мир, — просто медленно шагает вдоль злосчастной лужи и пытается достать из кармана ветровки ключи. Это просто пиздец, насколько он невезучий. В первый же день ебнуться. А если бы он от собак бежал? Его бы сожрали, и он бы тут умер, так и не успев ничего сделать в этой жизни. Отворив заборную дверь, Антон заползает во двор, здороваясь с весело прыгающим по мокрой земле Радиком — тот наяривает круги от будки до крыльца и от крыльца — до ворот, гремя цепью. Антон уже хочет набрать маму, чтобы ей пожаловаться о собственной несчастливой судьбе, как на экране вдруг появляется входящий звонок с неизвестным набором цифр. Антон хмурится, застывая посреди двора и на несколько секунд забывая, что у него насквозь промокли штаны и трусы, и ведет по зеленой полоске на экране, ощущая, как невольно напрягается тело. — Алло. Голос в трубке незнакомый. Антон, сжав губы, пялится в закрытую дверь, ведущую в дом. — Привет, Антон. Это папа. Широко открыв глаза, Антон сразу же дергает рукой, убирая ее от уха, и сбрасывает звонок. Сердце стучит как бешеное, потерявшее всякий контроль и ровный ритм, когда Антон пытается открыть дверь в дом и влетает в коридор. Это вообще… это вообще что сейчас было? Маме хочется позвонить еще сильнее.

***

Антон даже не догадывался, что его так затянет в неостановимый поток рутина. В понедельник, когда его где-то к одиннадцати ночи начало рубить и он лег спать, до этого валяясь с мамой у нее в комнате, он заснул быстро, а когда проснулся, есть ощущение, — была уже пятница. Снова физкультура третьим уроком, снова беготня по этажам и снова — болтовня про линейку и танец. Антон завидует бывшим девятиклассникам, которые уже выпустились или пошли дальше: их не трахают выпускным хотя бы в этом году. — Надо после уроков остаться и порепетировать, — говорит Анастасия Павловна, зайдя к ним на переменке после физкультуры, пока Иван Алексеевич, наверное, ушел в столовую покупать себе очередной лимонад. — Вадим Викторович с вами будет. Вадим Викторович — их новый школьный хореограф и второй учитель математики. Ведет он ее, мягко говоря, хуево: средняя школа жалуется. — У нас мало пар, — говорит Ира таким голосом, будто в этом кто-то виноват. — Выступать должен весь класс. — Я согласна, — кивает Анастасия Павловна. — Но некоторые ни в какую. Антон знает, что говорят о нем и еще о парочке ребят, отказывающихся выступать. Антон собирается настаивать — он в этом учебном году танцевальный лимит исчерпал еще в ноябре во время осеннего бала. — С мамами бы поговорить. Да, Шастун? Антон тихо вздыхает и, обернувшись, смотрит на Анастасию Павловну и стоящую вокруг нее ораву из девочек. Ага, блять. Поговори с моей мамой, давай. Ее же сейчас волнуют не ее работа и пациенты, а то, что сын не хочет вальс танцевать. — А может, мы не будем танцевать вальс? — предлагает кто-то из одноклассниц, но Антон не различает, кто это, из-за шума: Макар роняет на пол учебник по истории — сегодня его очередь приносить и историю, и книжку по географии, пока Антон притащил геометрию, алгебру и английский, занимающий половину рюкзака. — Можно просто флешмоб придумать. — У нас уже нет времени, — говорит Анастасия Павловна. До линейки два гребанных месяца, а времени нет — как же. — Будем выкручиваться. Кстати, забыла сказать. У вас не будет трех последних математик. Передайте остальным. Антон переглядывается с пацанами и сразу улыбается. Повернувшись к Анастасии Павловне, он даже на секунду от счастья хочет согласиться на танец, но вовремя смыкает губы. Макар громко спрашивает: — А в честь чего такая радость? — Ирина Николаевна плохо себя чувствует. Но вам урок с Арсением Сергеевичем поставили. О-о-о, вот это подгончик. Приятно. — Да заче-е-ем, — тянет сидящий на последней парте первого ряда Андрей. Он растекся по парте как лизун, которого им показывал Пашка, когда они сегодня заходили в кабинет третьего класса. — Нельзя просто домой? — Нельзя. Антон воздержится от комментария: все лучше, что с Арсением. В течение этой недели они ни разу не разговаривали — только здоровались друг с другом и переглядывались, когда проходили мимо. Антону этого мало: привыкнув, что у него есть возможность хотя бы что-то Арсению сказать, завести даже самый жалкий и короткий в мире диалог, он теперь не может принять тот факт, что все, лафа закончилась — Арсений теперь Арсений Сергеевич, и он больше не будет желать ему спокойной ночи. Антон, пустившись во все тяжкие, даже допустил, что спал лучше, когда перед сном видел Арсения: не выдуманного, не собранного мыслями по крупицам воспоминаний, а настоящего. В последний раз у них «психология» была в феврале. Антон с пацанами ее пропустил, потому что они свалили, подумав, что уроков больше нет — было хорошо в моменте, но хуево после. Неудивительно, что завучу сложно просто отпустить их домой после четвертого — того, что будет сейчас — урока: как это так вообще, чтобы кто-то из старшей школы ушел домой раньше, чем наступит час дня. — Ниче, мы его заболтаем, — врывается в мысли Антона Макар, наклоняясь к нему. Краем глаза Антон замечает, что Анастасия Павловна о чем-то перешептывается с Ирой. — Он лайтовый. — Это да, — соглашается Димка. — Но вряд ли он даст нам ебланить. — Почему? — спрашивает Макар. — Попиздим за жизнь с ним. Антон вспоминает, как сегодня, когда он поднимался на третий этаж перед первым уроком географии — даже не опоздал! — Арсений стоял у окна и, зацепившись пальцами за край подоконника, раскачивался. Антон тогда замер в проеме, облизнул губы, поздоровался и пошел вперед, игнорируя желание подойти ближе и соприкоснуться плечами: коридор такой узкий, лавочек совсем нет, Арсений Сергеевич, подвиньтесь, пожалуйста, но лучше стойте на месте, а то вдруг упаду еще. Антон старается вести себя нейтрально, словно ничего никогда не случалось. Успеха — ноль, но он все равно собой гордится: по крайней мере он еще ни разу не засосал Арсения, хотя очень-очень хотелось. — Он вам не друг какой-то, — вдруг вклинивается в диалог Ира, проходящая мимо и садящаяся за первую парту. — И Иван Алексеевич тоже. — А подслушивать нельзя, — наклонившись к парте, говорит Макар. Антон кривит губы и отворачивается от Иры: на языке снова свербит желание высказаться, насколько она иногда не вовремя. — Сама-то хороша, — бросает Журавль. Ира поднимает брови, но молчит, словно не знает, что сказать. Антон в этом сомневается, но растерянность, мелькнувшая на ее лице, выдает ее с головой. И бегающий взгляд, который в конечном счете застывает на Антоне. — Я хотя бы не… не забываю про субординацию. И не планирую пиздеть с учителями за жизнь. — Ну и кто тебя осуждает, — с веселой улыбкой произносит Макар. Между первым и вторым рядами медленно проходит Дарина, встающая около Иры и, видимо, ждущая, пока Ира встанет, чтобы пролезть к месту у окна. Антон чешет затылок, складывает руки на парту и ложится на них, прикрывая глаза. На него сразу же наваливается Макар и что-то воет про тяжелую, бренную жизнь. На переменке после истории Антона разносит: он не может перестать смеяться, гоняться по этажам и пулять бумажками из ручек — это начали на уроке Милуш с Андреем, попав маленькими бумажками прямо в них и в некоторых девочек, а они с пацанами потом подхватили. В последний раз их так истерично накрывало зимой, когда они открывали окна, собирали с отлива мокрый снег, делали снежки и бросались ими в девочек — потом Антон чуть не подрался с Катей и Ксюшей, но это производственные мелочи. Спускаться ниже третьего этажа рискованно — там уже младшеклассники мелькают, дежурят учителя из начальной школы и больше шансов попасться. Сейчас — Антон пробегает мимо кабинета математики на четвертом и понимает, что Оксана загнала его в угол. — Не бей меня-я-я, — смеясь, просит Антон, выставляя вперед руки. — Я больше не буду! — Я тебе уже поверила один раз! Оксана делает медленные шаги по направлению к нему, и Антон делает умоляющее лицо: — Больше никогда ты не станешь моей целью. — Шастун… — Окс-с, все! Пощади! — Антон немного наклоняется, думая, как бы ее обхитрить, как вдруг замечает стоящего около лестницы Макара. — Мака-а-ар! Тот оборачивается одновременно с удивленной Оксаной, а Антон, дернувшись, бежит вперед: чтобы спасти задницу, медлить никак нельзя. — Я тебя убью! — Я это уже слышал! Антон быстро огибает Макара, задерживающего Оксану на четвертом, чуть не врезается в Милуша, стоящего на лестничном пролете и, видимо, собирающего новое оружие из ручки и бумажек — Антон не знает, какого хуя его самого так вштырило, но адреналин ебашит в кровь, и уже похуй. Он хватается за перила, пытаясь быстро добраться до первого этажа, но его ладонь вдруг насквозь пронзает болью. Антон сильно сжимает челюсти, зажмуриваясь и чуть не падая прямо на идущих навстречу ребят из класса пятого или шестого. Отняв руку от перил, Антон медленно раскрывает веки и видит — как будто совсем этого не ощущая, — что прямо посередине ладони разодрана кожа и течет кровь. На ступень плюхнулась капля, и Антон, растерявшись, замирает, глядя на пораненную руку. Он наткнулся на ебаный гвоздь. Бля-ять. Обернувшись, Антон видит, что на него взволнованно смотрят маленькие девочки: они хлопают ресницами и приоткрывают рты, будто не зная, что делать. — Все отлично, — выдавливает Антон из себя. Он прижимает здоровую ладонь к разодранной и сдерживает мычание за крепко стиснутыми зубами — боль, исчезнувшая на некоторое время, начинает возвращаться. До медпункта он добирается так, словно проходит не всего лишь одно крыло школы, а ползет, совсем разучившись дышать, на коленях, покрытых синяками. Перед глазами плывет муть, и Антон не знает, из-за чего это — из-за шока или низкого болевого порога. На него косятся дети, тетя Зоя и дворник — все их взгляды липнут на Антона, пока он, стискивая челюсти, проходит мимо. Их медсестра сразу подскакивает ему навстречу, что-то говорит, но Антон ее не слышит — садится на кушетку и прикладывается затылком к холодной стене. Пахнет лекарствами и почему-то зубной пастой. — Кто-нибудь из близких дома есть? — Да, — хрипит Антон. — Могут тебя забрать? Медсестра аккуратно придерживает его за запястье и обрабатывает рану (до этого, чтобы ее промыть, Антон еле дополз до раковины в небольшой соседней комнатке): Антон шипит, морщится и молча пожимает плечами. — Что у тебя сейчас? Антон, проигнорировав мысль, что он снова пропустит арсеньевский урок, выдавливает из себя: — У Арсения Сергеевича. — Сейчас ему позвоню и скажу, чтобы кто-нибудь принес твои вещи. И звони, чтобы тебя забрали — надо ехать в больницу. Или скорую вызовем. Антон хочет возразить, сказать, что у него мама врач, что ему просто надо домой, но у медсестры такое сосредоточенное и одновременно взволнованное лицо, когда она разговаривает с Арсением и объясняет ему ситуацию, что Антон решает засунуть язык в глотку. Взгляд соскальзывает на перевязанную марлевым бинтом ладонь. Сука. Ну вот надо же так. Дед берет трубку через три гудка: Антон скомканно все объясняет, часто дыша, потому что кожа под марлей словно продолжает рваться, хотя ее даже никто не трогает, а потом кладет телефон рядом, когда дед сбрасывает трубку — сказал, что поедут в больницу к маме. — Как ты умудрился вообще? — спрашивает Макар, появившийся в кабинете медсестры спустя несколько минут. Он ставит рюкзак Антона на стул около кушетки и садится под боком. Рядом кладет его куртку и сменку в пакете «Магнита». — Мне сказали, что ты на гвоздь… — Напоролся, да. — Пипец ты, — тихо произносит он, осматривая антоновскую ладонь. — Сильно болит? — Угу. — Ниче-ниче, скоро будешь как огурчик. Малосольный. — Он молчит пару секунд и добавляет: — Как патиссон. — Фу, — шепчет Антон. Макар посмеивается и похлопывает его по плечу. — Дед приедет? Антон кивает, покусывая губу. Он думает, что сейчас, скорее всего, в больнице его ждет целое испытание — медсестра упомянула сыворотку от столбняка и какие-то возможные капельницы. Антон игнорирует стучащее по ребрам чувство паники, но то упрямо рвется наружу все то время, пока Антон не без помощи Макара пытается одеться и вместе с медсестрой выйти в фойе. Макара на улицу не пускают, поэтому тот желает ему удачи, просит ему написать, когда получится, и убегает в другое школьное крыло. Мысль про Арсения порхает по разуму маленькой, едва уловимой стрекозой. Что тот сейчас думает? Взволновала ли его эта ситуация? Или не особо важно? Рука и рука. Антон ставит себя на его место, и его передергивает. Медсестра придерживает его за локоть и наверняка это чувствует — кидает на него взгляд, и Антон думает, что она гораздо адекватнее той женщины, что работала у них в прошлом году: один раз она буквально наорала на девочку, потому что та на пару дней просрочила флюорографию. Дед всю дорогу толком ничего не говорит: хмуро глядит вперед, не поворачиваясь, даже когда они останавливаются на светофоре на повороте в больницу — только достает из бардачка бахилы и протягивает одну пачку Антону. — Маме позвонил, она ждет тебя. — Спасибо, — тихо говорит Антон. — Она у входа будет? Дед кивает. Спрашивает сразу: — С тобой идти? — Да нет. Спасибо, — повторяет Антон. — Ты домой? — Разумеется, нет, — широко открывает глаза дед, и его усы приподнимаются. — Подожду. Антон не знает, насколько нормально благодарить еще раз, поэтому только дергает головой и медленно выползает из машины. Рюкзак валяется на заднем сидении; телефон где-то там же — Антон не хочет брать его с собой. Перед мамой по-дебильному стыдно: Антон настолько тупой идиот, что теперь должен отрывать ее от работы и заставлять переживать. С момента возвращения домой он знатно потрепал ей нервы — сначала свинским поведением на выходных, потом историей о звонке отца, хотя он объективно в нем не виноват, но чувствам на это похуй, а теперь этим. Пиздец. Лучше бы он и дальше в классе сидел и не вылезал. Мама назвала папашу придурком, которому снова что-то надо — столько лет не объявлялся, а тут раз — и на тебе, сюрпрайз. Антон не знает, как оно все на самом деле, но невольно соглашается с мамой: нормальные родители не будут так себя вести и игнорировать существование собственного ребенка — тоже. Антон до сих пор чувствует себя странно из-за этого. Тот факт, что его отец ему так внезапно позвонил, показывает, что тот может сделать это еще раз — или написать ему, того хуже. «Это папа». Антон поднимается по каменным, потрескавшимся ступенькам больницы и сжимает кулак здоровой руки. Лучше шел бы ты нахуй, папа. Антон не хочет с ним разговаривать. И дело даже не в первичной реакции — в испуге и растерянности, — а в банальном охуевании: лет пять молчал в тряпочку, а тут вдруг решил позвонить? Попахивает каким-то говном. В больнице пахнет не лучше — Антон не любит бывать здесь как минимум из-за этого. Как максимум, из-за толпищи людей, медленных работниц регистратуры и маминого напряженного взгляда. — Не сидится тебе на жопе ровно, — бурчит она, осматривая его руку, когда Антон уже надел бахилы и аккуратно расстегнул куртку. — Пошли. Антон трет лоб, устало шагая за мамой на третий этаж — они заходят, видимо, в ее кабинет, и Антон сразу расслабляется. Вешает куртку на крючок и садится на стул около заваленного бумажками стола. Мама практически сразу уходит, сказав, что ей надо найти его карточку и выписки о прививках. Антон кивает и, оставшись один, облокачивается на спинку. С момента, когда он поранился, прошло больше часа точно — все это время Антон едва функционировал, словно вся энергия вышла из него тем единственным выдохом, вырвавшимся изо рта, когда он еще стоял на лестнице. Макар сказал, что он будет как огурчик, но пока что Антон максимум чувствует себя как разваренная картошка, которую если проткнуть вилкой — сразу разломишь. Антону кажется, что он просто не доживет до конца этой недели: жизнь решила окончательно его доебать.

***

Вот ему завтра вставать на работу, а он!.. Арсений включает свет над плитой, прищуриваясь, и широко зевает: обычно и дома он всегда прикрывает при этом рот, но сейчас рука даже не дергается — только тянет на себя дверцу гудящего, щелкающего, как будто там каждые пару минут лопается лампочка, холодильника. Сейчас половина третьего ночи — Марина дрыхнет, а Арсений ни в одном глазу: он случайно заснул в шесть вечера и очухался, когда была практически полночь. Дурачина — ведь прекрасно знает, какие у этого последствия. Например, сильный голод. Именно поэтому приходится тихо выползать из комнаты и добираться до кухни, чтобы поесть. Сережа и Марина к отсутствию нормального сна у Арсения привыкли: даже, блин, не удивляются, если наутро слышат, что он снова полночи не спал, хотя и волков посчитал, и зажмурившись полежал, и на другую сторону кровати переместился. В последний раз, когда сон был ровный и непрерывный, был в новогоднюю ночь, но Арсений тогда был пьяный. Может, правда… надо напиться. Арсений фыркает себе под нос, коротко улыбаясь, и заглядывает в кастрюлю на нижней полке. Крышка, проехавшись по металлической кромке, гремит, и Арсений морщится, вытягивая шею и глядя в коридор — как будто в эту же секунду из спальни появится Марина, готовая его распотрошить. Иногда Арсений думает, что у нее правда… есть такое желание. Он ее не осуждает! Аккуратно, стараясь быть тихим, вытащив кастрюлю, Арсений ставит ее на столешницу, вляпываясь во что-то мокрое ребром ладони. Прищурившись, Арсений сразу хватает тряпку и вытирает разлитую воду — по крайней мере… хотелось бы верить, что это она. Один раз он случайно наступил в мочу Васи, когда был в январе у родителей: надежда, что это просто вода, разрушилась под давлением осознания, что рядом нет ничего, кроме лотка и рассыпанного на полу наполнителя. Глаза почему-то слипаются. Арсений трет веки, снова зевает и вздрагивает — в тишине резко раздается хлопок двери. Если это Марина, скорее всего, Арсений сейчас получит за ночные похождения, но он привык. А если не Марина?.. Выглянув в коридор, Арсений, напрягшись и подготовившись к тому, что сейчас его съест чудовище, чуть ли не подпрыгивает на месте и прикладывает к груди руку. — Че ты дергаешься? — улыбается Марина, обходя Арсения и задевая его плечо. Она, сонно моргая, шагает к кухонной тумбе, находящейся прямо у окна. Арсений, продолжая стоять на месте, точно прикованный крепкими невидимыми цепями к полу, громко дышит и не может унять стук бросившегося в волнение сердца. — Ты испугался, что ли? — Нет, — хмурится Арсений. Да, испугался. — Почему ты не спишь? — Мне надо таблетку выпить. — Марина открывает третий кухонный ящик и перебирает множество коробочек. — Сейчас? — Нет, я просто так по приколу встала в два часа ночи. Арсений поджимает губы, отводит взгляд в сторону — на кастрюлю с куриными котлетами. Хочется спросить, почему какие-то Маринины таблетки здесь, а не у нее в комнате, но Арсений сглатывает эти слова и снова подходит к столешнице. Аппетит падает, резко сменяясь тошнотой, из-за которой Арсений сразу накрывает кастрюлю крышкой и тащит ее обратно в холодильник. Тот опять внезапно щелкает, и Арсений думает, что после того, как неожиданно и громко пшикает его увлажнитель воздуха в кабинете, у него вообще, блин, иммунитет уже. — У тебя бессонница? — Немножко. Марина наливает себе в стакан воды, закидывает в рот таблетку. Арсений упирается бедром в край тумбы, глядя куда-то вперед — на очерченный тенью силуэт Марины. — К врачу не хочешь сходить? От этого вопроса Арсения колошматит — он мотает головой и сжимает между пальцев ткань пижамных штанов, прижимая ладонь к ноге. Марина пристально уставляется на него в ответ. Взгляд, скрытый полумраком, серьезный и уставший. Арсений чувствует, как тот окутывает его ощущением вины, во многом иррациональной, но сразу давящей на затылок. — Ну что ты так смотришь? — спрашивает Арсений. Губы разъезжаются в улыбке. — У меня такое бывает после зимы. — Но сейчас апрель, Арс. — Я знаю, просто… все правда нормально. Я спал вечером, весь режим нафиг сбил. Это не что-то… плохое. — Мне иногда хочется тебе вот этим, — Марина хватает лежащий у раковины половник, которым они накануне наливали уже закончившийся гороховый суп, — по головешке настучать. — Не надо! — Ага, — Марина коротко улыбается и зевает, прикрывая глаза. — Сам разбирайся. Арсений чуть не кричит: с чем! С чем ему разбираться? Все же хорошо. Он и диспансеризацию проходит, и за физическим здоровьем следит: из-за проблем с сердцем, о которых иногда получается успешно забывать, игнорировать больницы и врачей просто не получится. Марина уходит в туалет, а Арсений зачем-то начинает вытирать стол — тот кажется ему грязным: весь в крошках и каких-то пятнах, хотя, возможно, это просто мозг его обманывает, чтобы не идти в комнату. Сна ни в одном из глаз, ни в голове, ни на лице так и нет: Арсений чувствует себя настолько бодро, несмотря на слипающиеся суперклеем веки, что даже думает пойти погулять по району или уже пойти на работу — там сторож, его пустят. Можно было бы и таблички с утра пораньше позаполнять… С Мариной они снова сталкиваются в коридоре. Свет на кухне уже выключен, а из зала тянет уличной прохладой — наверняка открыта форточка. Арсений удивленно смотрит на мнущуюся перед ним Марину, не говорящую ни слова, но и не идущую к себе. — Что такое? Ты плохо себя чувствуешь? Марина машет ладонью, задевая арсеньевскую, и громко вздыхает. Внутри поселяется морозящее предчувствие. — Я уже не знаю, много дней тут думаю о... — Она снова тяжело вздыхает, словно что-то внутреннее не собирается в слова. — Не знаю. Забей. Бесит. — Мариш! — Арсений секундно дотрагивается до плеча Марины, и вся мутная пелена мыслей о работе и бессоннице разрезается напополам. — Что случилось? Марина делает шаг назад. — Я утром скажу. Хочу спать. — С чем это связано вообще?.. — Да это про Ваню. — Он тебя обидел? — Арс, все. Не хочу. Иди спать. Она практически сразу уходит: желает ему спокойной ночи и закрывается в комнате — Арсений еще несколько секунд смотрит на захлопнувшуюся дверь, не зная, что ему теперь делать: в такие моменты он всегда теряется, потому что Марина и будто хочет поддержки, и будто не позволяет этой поддержке перейти через условный барьер. Вернувшись в постель, Арсений прокручивает в голове последние несколько дней: все это время Марина вела себя странновато — вроде и шутит, и говорит с ним спокойно, а вроде отстраненная, что-то потерявшая; до отъезда Арсения все было иначе. Можно написать Жене и спросить, не говорил ли ему что-то Ваня, но Арсений, уже схватив телефон, сразу его отбрасывает — так нельзя. Женя сейчас сто процентов, елки-палки, не спит: у него завтра выходной, и в такие моменты он всегда ложится под утро. Можно было бы ему написать… поболтать, может, но Арсений только сверлит взглядом горящее на экране «02:54» и водит кончиком пальца по шву съехавшей с подушки наволочки. После работы в пятницу Арсений вернулся по-настоящему высохшим, словно выжал себя и повесил на веревку отмокать до конца: мало того, что он с половины восьмого утра сидел в кабинете и писал характеристики для четвертых классов, так еще ему уроки у двух девятых поставили, чтобы заменить Ирину Николаевну, — та заболела, и ее нет в школе с начала каникул. Арсений ей немножко завидует… Он бы тоже заболел, чтобы не ходить на работу. Только от осознания, сколько на него лабуды свалится потом, сразу хочется забрать слова назад — хорошо, что мысленные воробьи не считаются, — и ни под каким предлогом не озвучивать их снова. Арсений тогда впервые за долгое время панически испугался — в последний раз такое было летом, когда мама написала ему, что ее сестру положили в больницу с пневмонией. Перед последним уроком, после которого Арсений мог уйти домой пораньше, ему позвонила медсестра и сообщила, что Антона Шастуна на нем не будет — мол, тот проткнул себе ладонь и поедет в больницу. Первым порывом было побежать в медпункт: посмотреть, как он себя чувствует, можно ли как-то еще помочь, побыть там, но практически сразу прозвучал звонок на урок — Арсений только выдохнул и, обессилев, сел на стул. В классе почему-то толком никого не было — только Илья и сидящие на задних партах девочки. Все гоняются где-то?.. Арсений все пропустил. — Илья, — сказал он тогда, смотря на Илью, выглядевшего запыхавшимся и покрасневшим, надеясь, что его голос не дрожит от полоснувшего внутренности волнения, — возьми вещи Антона и отнеси ему в медпункт, он… — Чего? — Тот сильно нахмурился, убирая телефон в карман. Арсений провел ладонью по лицу — та слегка дрожала, и Арсений не мог ничего с этим сделать, как бы ни пытался ровно дышать и не делать резких движений. — Что с ним? — Наткнулся на гвоздь… на лестнице. Илья сразу растерялся — Арсений видел, как тот, пару секунд глядя на него, точно не знал, куда себя деть: сразу броситься собирать его рюкзак или замедлиться. Успокаивающие слова не рвались наружу, крепко прилипли к верхнему небу, не давая себе быть озвученными. — Возьми в гардеробной вещи его сразу, чтобы время не занимало потом это. — Арсений встал с места и поднял с пола упавшую со стола ручку Антона — забавную, с альпакой. — Я в шоке вообще, — сказал Илья негромко. Он застегнул антоновский рюкзак и посмотрел на Арсения: — Я пошел. Арсений, укусив кончик языка, негромко ответил: — Давай. Между губ застыли слова. Передай ему, что все будет хорошо. Но Арсений только снова прикусил язык и, сев на место, повернулся к уже включенному компьютеру — он хотел показать этому девятому классу, как и параллельному на прошлом уроке, фильм про выгорание: несмотря на то, что в начале года Арсений не раз повторял, что к нему всегда можно прийти, что он готов выслушать, многие ребята советом не воспользовались, скорее всего, смущаясь и чувствуя себя неловко, хотя результаты налицо — у тех, у кого огромный потенциал получить высокие баллы, пробники написаны на низкие; их проводили в феврале и марте. Он хотел, но потом большую часть урока мысли шли косым, неровным потоком. Когда Илья вернулся и сказал, что Антона забрал дед, Арсений почувствовал, как натянутый вдоль ребер ком разгладился точно горячим утюгом — не до конца, но получилось хотя бы держать себя в руках, не замечать складки. Некоторые девочки и Дима Позов с Димой Журавлевым сразу бросились к Илье, игнорируя Арсения, расспрашивать о произошедшем — Арсений дал им несколько минут, настраивая проектор. Краем уха он выловил что-то про маму Антона и про перевязанную руку. От мысли, что Антону наверняка после сложных выходных сегодня также было тяжко, до сих пор сжимается сердце. Арсений переворачивается на другой бок, невольно сгибает брови. Желание написать Антону крутится в нем неостанавливаемой каруселью с того самого дня — еще до того, как приехать на автобусе домой, Арсений нашел его страничку и даже примерно накинул, что мог бы ему отправить. Потом это… показалось лишним. Нафиг Антону это надо? Это вообще не дело Арсения. Он просто вел урок, просто был… кем-то в школе, чужим и не имеющим права лезть. Когда прозвучал звонок и многие, попрощавшись, начали потихоньку выходить из кабинета, к нему подошел Илья: — Его дед забрал. Арсений кивнул: он подслушал весь рассказ Ильи ребятам. — Как он? — Да нормик, — быстро улыбнулся Илья, дернув ладонью. Выглядело как попытка отмахнуться от переживания — Арсений сам испытывал подобное. — Там сильная рана? — Я не видел, — пожал плечами Илья. — Но жить будет. Еще бы! В субботу Арсений начал винить себя: что он не дежурил в коридорах, что позволил этому случиться, что в школе в принципе дежурных толком нет и что это, блин, настоящая проблема — такая, что в итоге теперь у одного из учеников проткнута гвоздем ладонь. Арсений не видел Антона с пятницы — они пересеклись утром в коридоре, а потом Арсений даже не выходил из кабинета: заполнял ведомости и рылся в портфолио четвертых классов. Сегодня он, наверное, был в школе, но Арсений не знает — может, там вообще что-то серьезное, из-за чего он ушел на больничный. Арсений сжимает под одеялом кулак, закрывает глаза. Он знает, что ему надо спать, но нифига не получается — под веками поселяется Антон, теперь не уходящий из головы. Утром Арсений торопится: он, очевидно, ешкин кот, проспал, поэтому даже не успевает поговорить с Мариной — та сидит за столом и пьет кофе, уже готовая идти на работу. За ней должен приехать Ваня, и Арсений, узнав об этом, почему-то не может выдавить и слова — только кивает и продолжает одеваться: он несколько минут бегал туда-сюда полураздетый. — Мы вечером поговорим? — Я сегодня не приеду, — говорит Марина, ставя чашку в цветочек на стол, — останусь у него. — Хочешь, мы попереписываемся? — У меня на работе не будет времени. Давай потом? Там ничего серьезного. Ничего серьезного. Арсений знает это «ничего серьезного». Он словно видит самого себя — еще ночью готового лезть на потолок и сидеть, сжавшись, где-то в уголке, чтобы никто не поймал и не заметил, а утром — воспринимающего ситуацию просто… как какую-то ерунду, муру, которую нужно выкинуть большим мешком из головы. В автобусе Арсений встретил Диму Позова: тот махнул ему, и Арсений помахал в ответ, занимая место на задних местах — прямо рядом с неизвестной женщиной, роющейся в сумке. Арсений не любит сидеть у выхода, особенно когда в автобусе утренняя толкучка и иногда нужно вставать с сидения, чтобы пропустить кого-то, но сегодня выбора нет — стоять минут двадцать напротив дверей, открывающихся и пропускающих в салон ветер, не хочется. Арсений посматривает на Диму. Почему тот один? Они вроде живут с Антоном недалеко друг от друга — почему Антон не здесь? Может, что-то все-таки случилось? Господи. Арсений поправляет челку, прижимает ближе к себе сумку. Автобус проезжает мимо района, где живет Сережа — Арсений давно у него не был, они с Маргаритой даже, кажется, планируют съезжать. Сережа упомянул это, когда забирал его с вокзала, но в подробности не углублялся — сказал, что не хочет «накаркать». Арсений бы сказал «начирикать», потому что Сережа не похож на ворону, скорее — на трясогузку, но не озвучил вслух: только похихикал, ловя смешливый взгляд Сережи в ответ. На остановке Арсений думает, стоит ли догонять ушедшего вперед Диму и узнавать про Антона — тот наверняка в курсе, как у того дела, но Арсению чудится, что это будет… странно. Как будто он помешанный какой-то! А это ведь не так: он просто переживает. Не может найти спокойную мысль уже минут пятнадцать — с момента, когда увидел в автобусе Диму без Антона. Просто волнуется. Только со стороны это будет выглядеть фигово. Когда Арсений проходит мимо «Пятерочки» и уже спускается по пригорку к школе, ему звонит Женя — предлагает сегодня забрать Арсения после работы и поехать в боулинг с Мариной и Ваней. Арсений, вспомнив их ночной диалог, мнется несколько секунд, но в итоге соглашается — и невольно задерживает на мгновение дыхание, когда видит стоящего у ворот Антона. К нему практически сразу подлетает Дима — жмет Антону левую руку, и они заходят во двор школы, уже подсохший и не выглядящий так, как в пятницу, когда здесь буквально был океан грязи и тающего снега. Арсений медленно шагает за ними, покусывая губы, и ощущает, как вздутое облако волнения внутри рассеивается. У Антона другая куртка — желтая! Арсению она нравится: Антон, кажется, ходил в ней осенью. Повязка на его ладони бросается в глаза: видимо, рана была… весомая. Арсений поджимает губы, замедляет шаг. Он уже думает, что получится пробежать мимо, как вдруг Дима и Антон останавливаются у лестницы. Видимо, планируют кого-то ждать. Антон почему-то настырно трет щеку. Арсений быстро выдыхает и подходит к ним. — Привет! — улыбается он, смотря на Антона. Тот наклоняет голову, убирая руку от лица, и отвечает: — Здравствуйте. Арсений видит какое-то смазанное на его щеке пятно — бледно-красное, оно напоминает помаду. Как мило — его кто-то утром поцеловал? Дима кивает, наверное, не считая нужным здороваться еще раз. Арсений замолкает, продолжая глазеть на Антона и не зная, что сделать — пройти мимо или спросить, как он себя чувствует? Оба варианта кажутся… дурацкими. Арсений сам дурак. Не думает и делает, бросается вперед, даже не оценив ситуацию. Теперь выкручивайся, блин. — Что у вас сейчас? — спрашивает он. Молодчина. Просто лучший вопрос! Кому ты нафиг с ним сдался! Он переводит взгляд на вытягивающего шею Диму — значит, точно кого-то ждут: наверное, Илью и другого Диму. — Информатика. — Антон говорит это медленно, выдержав паузу. Арсений чуть не спрашивает, чем они будут на информатике заниматься, но вовремя успевает закрыть себе рот — даже ладонь дергается к лицу. Он еще раз осматривает лицо Антона, заглядывает ему в глаза и, выдохнув, аккуратно интересуется: — Как твоя рука? Антон не отвечает сразу. На мгновение у него словно удивленно взлетает бровь, но он тут же возвращает себе спокойное выражение лица — у Арсения что-то бухается плашмя вниз, когда он замечает эту разницу. Шумит ветер, по широкому двору разносятся звонкие детские голоса. Арсений прячет слегка замерзшую ладонь в пальто — он его, кажется, аж с прошлой весны не носил. Арсений ловит себя на мысли, что ему неловко спрашивать об Антоне при Диме — точно ему нельзя, табу, запрет: о таких вещах не говорят. — Получше, спасибо, — говорит Антон. Он не улыбается, никак не реагирует — лицо совершенно… каменное, будто если по нему постучать молоточком, оно треснет и расколется. — Ничего серьезного? Краем глаза Арсений видит, что Дима вытягивает руку и кому-то машет. Оборачиваться не хочется — не хочется выпадать из диалога… снова, как всегда. — Я анализы сдал. Заражения нет. Арсений и до этого замечал, что Антон говорит обрывисто, как будто выверенно заранее, ровно, продуманно — фразы короткие, не наполненные деталями. С другой стороны, Антон и не обязан рассказывать Арсению подробности: кто он такой, чтобы их знать. — Я очень рад, — искренне произносит он и сразу же щурится — бледный солнечный луч касается щеки. Арсений невольно улыбается, на мгновение поднимая голову, и вновь возвращается взглядом к Антону, который тоже смотрит на него. Кивает пару раз — больше ни слова не говорит. Арсений топчется на месте, оборачивается, видя, что Илья и Дима Журавлев уже рядом, машет им и поднимается по лестнице в школу, пропуская младшеклашек. Мысли лихорадочно копошатся в голове: хочется себя отругать за, наверное, совершенно ненужную инициативу спрашивать что-то у Антона, но в то же время спокойно выдохнуть — с Антоном все нормально. Арсений задается вопросом: волновался бы он так же, если бы это был кто-то другой? Определенно — он точно в этом уверен. Это почему-то расслабляет: словно, если бы это было не так, то это был бы… крах. Что-то плохое. Арсений не может это сформулировать. Ему вообще нельзя выделять Антона. Безумие! — Арсений Сергеевич! — подбегает к нему Марта Олеговна, вставая рядом. Арсений завис около стенда с расписанием и немного вылетел. — Доброе утро. — Доброе, — быстро кивает Арсений и улыбается. — Нам уже надо начать думать про отряд. Девятое мая скоро. Арсений негромко вздыхает, полностью поворачиваясь к Марте Олеговне, и еще раз кивает. — Разве он не собран? — Половина народу есть. Марта Олеговна морщит нос и тяжело дышит — как будто прямо бежала за ним, хотя Арсений никуда и не уходил: даже до кабинета не дошел еще. — От меня что-то требуется? — Пока нет, но я решила сейчас сказать сразу. Я еще с десятым классом переговорю, а одиннадцатый… — Мы же их не будем трогать? — хмурится Арсений. Рядом останавливается Ира Кузнецова: она достает телефон и фотографирует расписание. — Экзамены и… вообще. Марта Олеговна усмехается: — Вряд ли. Но я скоро пройдусь по классам и спрошу, кто бы хотел. Арсению вся эта чепухня с маршировкой сейчас вообще не нужна, но он еще зимой пообещал помочь Марте Олеговне, потому что в этом году все взвалили ей на спину, мол, больше некому, хотя есть еще куча других педагогов. — Здравствуйте, — слышится из-за спины, и Арсений оборачивается через плечо, встречаясь взглядом с Ирой. Марта Олеговна ей кивает, а Арсений торопливо проговаривает: — Здравствуй-здравствуй. Он уже хочет пойти дальше, как мимо вдруг проходят Антон, Илья и Димы — они о чем-то громко говорят, смеются, и Арсений снова смотрит на ладонь Антона с виднеющимися из-под перевязки кончиками пальцев. Следом за этим в мыслях всплывает осень прошлого года, когда Арсений случайно ошпарил Антона кипятком. Боже, это же надо было, а. Тот день в воспоминаниях мелькает ярко-красным знаком. Арсению до сих пор так стыдно, что кажется, что он до сих пор должен перед Антоном извиняться — у него наверняка остался шрам. Он обгоняет Иру и мальчиков, остановившихся в соседнем крыле первого этажа — у них же информатика! — и, пытаясь лишний раз не вертеть головой и смотреть под ноги, поднимается к себе на третий: тут куча народу, все здороваются, смеются, мельтешат. Арсений пытается понять, есть ли здесь пятый класс, с которым у него складываются довольно… сложные отношения из-за того, какие они шумные и активные, и облегченно выдыхает, понимая, что их здесь нет. В кабинете пахнет корицей… или цветами? Арсений до сих пор не может понять, что ему напоминает этот сладкий запах из увлажнителя, стоящего на верхней полке рабочего стола. Он садится на стул, вытягивает ноги и прикрывает глаза. Если ему сунули организацию отряда, то дел становится еще больше. Нужно все распланировать. Что бы Арсений без этого блокнота делал! Жаль, что он не помогает ему облегчать и другие сферы жизни: скольких бы переживаний он себя лишил, если бы это работало. Он снова вспоминает про Антона и умоляет себя приняться за рабочие дела: кто бы что ни говорил, но работа — волк, и в лес иногда она по-быстрому, втихаря убегает, оставляя Арсения с мысленным цирком наедине.