Дать задний ход

Все вокруг кажется большим и громким, как будто звук выкрутили на максимум. Антон знает, что так в такие дни и бывает, но до сих пор не может привыкнуть — не то чтобы он против внимания… не-а, хуй там: просто это выматывает, и он уже заранее готовится к тому, чтобы вечером чувствовать себя пюре-картошкой, в которой слишком много воды, из-за чего она расплывается кляксой по краям тарелки. Кто-то из девочек в их классе называет пюре мятой картошкой. В таком случае Антон не мятая картошка — скорее со всей силищи продавленная. День рождения — лучший день в году, да? Антону сегодня шестнадцать, и по пробуждении он подумал, что это просто новая версия пятнадцати лет — чисто обнову выпустили, без которой пользоваться приложением почему-то нельзя. Мама сказала, что ее «мальчик взрослеет» (Антон от этой фразы слишком палевно покраснел — когда мама говорит очевидно милые вещи, он слаб), а дед съел второй кусок торта, который в Антона не влез. Странно… через два года вообще восемнадцать. Пиздец. Как так? Он доживет вообще до этого времени? Кажется, что еще только вчера он забрал готовый паспорт и начал вместо манту делать флюорографию — почти раньше всех, потому что многим в их классе даже в этом году пришлось с понедельника до четверга не мыться и ждать, пока медсестра линейкой измерит, насколько большой покрасневший кружок. Антон фыркает: если так выглядит взросление, ему не нравится. У школы никого нет: все уже на уроках, а Антон — потому что имеет право, ладно? — опаздывает. Он особо и не торопился. Медленно закрывал дом, шел по частному сектору, останавливаясь, чтобы переключить музыку в наушниках и поправить шнурки на кроссовках, не бежал к мигающему зеленым светофору на перекрестке и даже подумывал, чтобы зайти в «Пятерочку» и купить сырных шариков, но в итоге передумал: вряд ли Оксане Васильевне понравится, что Антон не пришел на химию — им еще на биологии пятым уроком видеться. Сегодня солнечно, ярко. Тепло льется по улицам рассасывающимися на асфальте небольшими лужами от недавнего дождя, толкается лучами в стекла — Антон видит, как солнце тарабанит в окна на третьем и четвертом этажах, пока шагает ко входу в школу. Куртка расстегнута, на ногах — кроссовки, а ботинки убраны в коробку, и от осознания, что буквально уже через полторы недели май, все предвкушением приближающегося лета сжимается в груди. Сейчас ему плевать на экзамены, на линейку и то, насколько безобразно-неизвестным является его будущее сейчас. Медленно убрать в рюкзак наушники, поправить волосы, дернуть на себя дверь и нырнуть в тихий коридор, поздоровавшись с тетей Зоей. Антон даже в гардеробной, где обычно бесится из-за вонючих запахов и отсутствия пустых вешалок, не перестает чувствовать себя так, словно ему вкололи успокоительное — то ли погода так влияет, то ли осознание бренности бытия, из которого никуда, что бы ни случилось, не деться. Антону кажется, что, даже если он сегодня умрет, его душа поселится где-нибудь в углу спортзала и будет пугать детей шевелящимся самим по себе канатом, прикрученным к потолку. Дверь в кабинет химии приоткрыта, и Антон секундно кривится, поправляя черную рубашку. Оксана Васильевна не любит, когда к ней на уроки опаздывают, но и она должна понимать — день рождения бывает один раз в году, хули. — Именинник! На Антона, стоит ему шагнуть в класс с намерением извиниться, набрасывается Макар — тот широко улыбается и в целом не выглядит так, будто у них сейчас химия. — Ты че на сообщения не отвечаешь, черт? — подходит Журавль. Антон вытягивает шею, смотрит в сторону учительского стола и понимает, что урок, видимо, пошел нахуй: заебись. Если это подарок от Оксаны Васильевны, то Антон даже готов выучить к следующему уроку параграф и решить два уравнения. Нет, лучше одно. — Мы думали, ты сдох. — Не, — Антон проводит ладонью по лицу, тянет губы в улыбке, — просто проспал. Не проспал — он встал еще в половине седьмого, но объяснять, что ему хотелось походить медленным одиноким муравьем по улицам, не захотелось. — С днем рождения! — через Журавля и Макара проталкиваются Оксана с Катей. — Тебе же пятнадцать исполнилось? Оксана вопросительно смотрит на него, и Антон, выдохнув, через паузу отвечает: — Шестнадцать. — Хера. Ладно. Кать, — обращается она к стоящей с другой от Антона стороны Кате, — шестнадцать. Восемь на восемь. Они вдруг хватаются за антоновские уши и начинают их дергать. Макар и Журавль ржут, а Антон жмурится, даже не пытаясь их останавливать. Внутри ворочается пока что едва заметный порыв рвануть вперед и сесть на место, но Антон держится — терпит. Когда Катя с Оксаной, улыбаясь, отходят в сторону, Антон прикладывает ладони к горящим, наверняка покрасневшим ушам. — Мы пытались их остановить, — говорит Макар. Антон усмехается: тандем Кати и Оксаны так же крепок, как перманентное желание Антона быть дома и никуда не ходить — не сломать. Еще утром, когда Антон сидел на кухне и слушал, что мама планирует приготовить на сегодняшнее празднование, Антон морально готовился к огромному количеству звонков от родственников — те сообщения никогда не пишут, и только один Макс кинул Антону угарный стикер, поздравив его, а не звонил. Пацаны поздравили его еще ночью — часов в двенадцать, когда Антон читал рецепты, как приготовить медовик (это на несколько минут стало целью всей его жизни), ему начали приходить голосовые из их беседы. Сегодня после уроков они сразу пойдут к нему домой — мама уже вовсю готовит, еще, кажется, должен прийти дядя Леша, без которого у них дома не проходит ни один праздник. Дед предложил купить петарды, чтобы к вечеру повзрывать их за двором, но мама пресекла эту идею — Антон даже рад. — А где… — А, она свалила. Антон хотел спросить про Димку, но ладно — про Оксану Васильевну тоже надо бы узнать. — В смысле? — У нее с сыном что-то, — пожимает плечами сидящая на другом ряду Оксана. Антон кивает, отворачиваясь, и достает из кармана телефон. Краем глаза он видит, что Макар снова улыбается. — А Димка на секретной операции. — М-м, — Антон бросает на Макара быстрый взгляд, — интересно, какой. — Узнаешь. Почему Димка пожертвовал ради этой секретной операции химией, конечно, вопрос: обычно он мог пропускать уроки, но на химии и биологии присутствовал исправно. Потеряли пацана. Антон вспоминает про Арсения, и внутри все замирает, скручивается и, как металлическая пружина, толкается вверх, застревая камнем в горле. За это утро он ни разу о нем не подумал — даже пока шел в школу, тот не возникал в мыслях, и это так… удивительно, что сейчас, осознав, что Арсений, охуеть, реально существует, что он сейчас в школе, что Антон сегодня наверняка его встретит, все органы будто встряхивает. Иногда странно понимать, что Арсений — не выдумка его разума. Что он типа… реальный человек и что все вещи, которые Антон творит в его адрес, так или иначе на жизнь Арсения влияют. Оксана Васильевна возвращается только к концу урока, когда все уже собрались, и говорит, что новой домашки не будет — выглядит она взволнованной и потрясенной. Антон надеется, что с ее сыном там… ну, более или менее все нормально, а то как-то вообще невесело. У них дальше искусство, но Антон не уверен, что оно будет — он шагает к окну, радуясь, что этот урок проходит на этом же этаже и подниматься никуда не надо, и плюхается на единственную лавочку, бросив рюкзак на подоконник. Смотрит, как Макар и Журавль о чем-то шушукаются, так и не отойдя от кабинета химии. Смешные. Антон прикрывает глаза, пытаясь отключиться от внешнего шума — от бегающих детей и гуляющих по коридору голосов, — но вдруг слышит: — Антон! С днем рождения! Дарина, как и всегда, самая заряженная — стоит около него, наклонив голову к плечу и цепляя двумя пальцами рюкзак. — Спасибо, — улыбается Антон в ответ, разглядывая ее лицо. Взор съезжает на ее круглые сережки. — Желаю, чтобы у тебя все-все в жизни сбывалось. — Антон кивает, но Дарина вдруг продолжает: — Без плохого. Сбывалось все-все, но без плохого. Так, увы, не бывает — Антон, будучи очень взрослым шестнадцатилетним человеком, это понимает, но на деле только кивает еще раз, пытаясь удержать на лице улыбку — щека от нее уже побаливает. Дарина отходит в сторону, вставая рядом с Ирой. Антон, уперевшись ладонью в щеку, исподлобья глядит на нее — та смотрит в ответ, серьезная и настороженная. Она его не поздравляла, и это, может, к лучшему, хотя у Антона нет настроения беситься с Иры просто потому, что она где-то рядом мельтешит. Антон уже хочет встать и пойти к пацанам, как те сами пролетают мимо него и слышится макаровское: — Антох, жди здесь. — Что вы делаете? Макар не отвечает, машет ему рукой, и они с Журавлем исчезают за углом коридора — наверняка пошли встречать Димку. Антон вздыхает. Он к сюрпризам относится неоднозначно — ему почему-то надо знать все наперед. Мама говорит, что Антон не умеет быть спонтанным (или расслабленным — он уже не помнит), и в этом, может, своя правда: обычно, когда его мозги стоят на месте и не намереваются сбегать, он все продумывает на несколько ходов вперед. Не без исключений. Антон снова вспоминает Арсения, и хочется сжать ладонями череп, чтобы мозг перестал генерировать мысли, ассоциирующиеся с этим именем. С этим человеком. Кстати. А где Арсений? — Анто-о-он, — слышится со стороны, и Антон поворачивает голову, сразу же начиная смеяться. К нему подходят Димка, Макар и Журавль, держа в руках Бабаевский шоколад и гелевый шарик с какой-то надписью. Антон пытается ее разглядеть, но пока безуспешно — на него наваливаются парни, крича поздравления и не давая даже вдохнуть. — Антоха, с днем рождения! — Это тебе! Они вручают ему большую шоколадную плитку и бледно-розовый шарик. Антон тянет его за ленточку к себе и читает: «С днем рождения, моя девочка». Бля-ять. — Вы угораете? Антона так распирает на смех, что он невольно закашливается, стоя посреди коридора, как дед со сколиозом — скрючившись и наклонившись к полу. — Это для тебя! — смеется Макар, хватаясь за его плечо. Журавль добавляет, хрюкая: — Кто, если не ты? Действительно. Антон выпрямляется, крепче перехватывая шоколадку и шарик, и улыбается: — Вы лучшие. — Для такой девочки мы и не на такое готовы. Антон еще раз смеется, ощущая, как в горле застревают хрипы, и тяжело выдыхает — он даже забыл, что они находятся в школе и что у них впереди еще уроки. Ирина Михайловна делает еще один подарок — просто не приходит. Искусство у них, кажется, стоит только для галочки, и на единственном полноценном уроке, который у них в этом году был, они обсуждали, существует ли бог. Сейчас Антон валяется на парте, зевая, и слушает, как Журавль с Димкой рассказывают про репетиции линейки: несмотря на то, что сейчас только апрель, шоу уже планируется грандиозное. Участвовать Антон, конечно, не будет — с него хватит надетой ленточки и букета цветов. — Этот… второй учитель, как его зовут, по матеше. Оч странный чел. — Ну он больше танцор, — отвечает Димка Журавлю. Тот сразу мотает головой: — Он на пидора похож. Антон на секунду поджимает губы, продолжая лежать на вытянутой вдоль парты руке. — Да хуй знает, — добавляет Макар — он тоже участвует в вальсе. — Меня голос его бесит. — А-а, да-а, точно, — быстро кивает Журавль, — как будто он срать хочет год. — Он просто какой-то… — замолкает Димка, но сразу продолжает: — Не такой. Журавль мычит и выглядит так, словно на что-то злится. Антон рассматривает его лицо, тихо вздыхает и закрывает глаза — в солнечном сплетении собирается тревога, не формирующаяся в слова и буквы. Ощущение, что Антон такое уже испытывал и даже в похожих обстоятельствах, но когда — вообще не помнит, какое-то воспоминание упрямо выскальзывает из памяти, точно подгоняемое легким ветерком. — Да навряд ли он... вы че, — отмахивается Макар. — у него и кольцо на пальце. Журавль и Димка ничего больше не говорят — утыкаются в телефоны, почти полностью отвернувшись к себе, а Антон чувствует себя так, словно у него что-то насильно отняли. Да что за хуйня? Почему он не может этого вспомнить? Или это — что-то похожее — ему просто снилось? Дурацкий мозг, почему он не может работать нормально. — Теперь и ты в рядах старых людей. Макар ложится точно так же, как и Антон, и улыбается. Антон, медленно моргая, тихо проговаривает: — Те, кому за двадцать, уже мертвяки, по-твоему? — Ну не-е… — тянет Макар, — давай считать, что с шестнадцати начинается первая ступень старости. До этого типа… отрочество. Отрочество. Да, именно. — Они тогда… отроки? — Антон дергает пальцем в сторону Димки и Журавля, уткнувшихся в телефоны. — Давай. — Справедливая иерархия. Антон зевает, невольно причмокивая, и улыбается. Макар тихо посмеивается. В кабинете темновато, потому что окна выходят на теневую сторону и свет они не включили — когда Ира открыла им дверь, Дарина уже хотела щелкнуть по выключателю, но все попросили оставить все так. Эх… если бы можно было так пролежать все уроки… Но дальше — тупая физика, и там Антона трахнут в жопу, то есть точно вызовут к доске. Вряд ли Анастасия Павловна смягчится, если вспомнит, что у него день рождения — наоборот, поздравит, что в такую дату у них в расписании стоит физика, царица всех наук, основа учебного процесса. Бля. Антон вдруг вспоминает. — А можно же тетрадку для лабораторных не сегодня принести было? Его мозг создает поток мыслей просто гениальным образом. Нет бы другие вещи вспомнить. — Надо седня, — шелестит Макар, поднимаясь с парты. — Ты не взял? — Пиздец, нет. Пожили — и хватит. Перед кабинетом физики Антона чуть ли не трясет: обычно у Анастасии Павловны он сильно не переживает, придерживаясь родимых клоунских принципов о том, что если ему будет суждено — этого не миновать, так еще физрук на зачетах говорит, — но сегодня что-то прямо… ебнуло. Он давно нормально на физике не отвечал, а тут еще и тетрадь с доделанной, блять, лабораторной забыл. — Не дрейфь, — хлопает по плечу Макар, стоя рядом. Антон прожигает взглядом табличку с цифрами «308» напротив — Арсений в кабинете, ключ с розовой хуйнюшкой торчит в замке. — Хочешь, я тоже забуду ее? — Да похуй, — отмахивается Антон. Похуй, повторяет он себе мысленно, продолжая пялиться на дверь Арсения. Может, он сейчас наколдует и она откроется? — У тебя пра-аздник, она точно сжалится. Антон хмыкает, откидываясь затылком на прохладную стену, и быстро смотрит в другую часть коридора — на торчащую из-за угла лавочку, где сидят Журавль с Димкой. А они с Макаром почему-то здесь. Интересно почему. Антон просто на автомате свернул к кабинету физики, чтобы покараулить Арсения, а Макар пошел за ним — вот и стоят. — Может, физики тоже не будет… — начинает Макар, явно желая сказать что-то еще, как вдруг перед ними появляется Арсений — он выруливает со стороны лестниц, и Антон удивленно пялится на пакет с пирожными или булками в его руках, словно тот может ему объяснить, почему Арсений не закрыл кабинет, когда ушел. — Здравствуйте! — громко рявкает Макар, задорно улыбаясь. Антон облизывает губы, медленно проезжая языком по кромке зубов, и невольно улыбается сам. Арсений такой… по-особенному красивый сегодня. — Приветик, — отвечает он, проходя мимо и останавливаясь рядом. Антон пялится на его открытые руки — Арсений в белой футболке, и это причина, почему у Антона отказало сердце. То, каким трогательным тот кажется. Трогательным от слова «лапать». — Ой, это что? Антон только сейчас вспоминает про привязанный к запястью шарик, бьющийся от шевеления руки об воздух. Он поднимает голову, зацепляясь взглядом за надпись, а потом вновь смотрит на лицо Арсения — удивленное и, кажется, восторженное. — У тебя день рождения? Он чуть не роняет пакет — кстати, с куском торта, Антон рассмотрел. — Да. — Мы подарили ему шарик, — вклинивается Макар, и Антон еле сдерживается от мата, застывшего на кончике языка, когда Арсений, до этого смотрящий в глаза Антону, переводит внимание на Макара, — потому что Антон наша девочка. Да бля. Бля. Антон приоткрывает рот, почему-то судорожно выдыхая, когда Арсений медленно поворачивает голову, наклоняя ее, и уставляется на Антона — так открыто и прямо. — Я поздравляю тебя, — улыбается он. — И у тебя теперь есть такой оригинальный подарок. — Очень, — кивает Антон, сглатывая. У Арсения розовеют щеки — либо это так падает свет, которого нет: есть лишь скатывающиеся по полу солнечные лучи. — Спасибо. Если Арсений правда смутился, поздравляя его… Блин. На лице расцветает очередная улыбка, отражаясь от арсеньевской — ласковой и теплой, как сегодняшняя погода. Если он смутился, то Антон его волнует? Боже, это даже звучит бредово, какой ужас. Или Арсений не умеет поздравлять, ему сложно подбирать слова?.. Вряд ли же дело в Антоне. Это смешно, пиздец. Макар, оказывается, что-то говорит, и Антон улавливает только последние слова — что-то про шоколад и очереди. Разум не может собрать его речь во что-то имеющее смысл, и Антон не хочет себя за это ругать — у него мозг растекся по черепу расплавленной жижой, когда он увидел Арсения с этим ебаным кусочком торта и в белой футболке. Такой красивый. Без футболки тоже — Антон помнит. Никогда, сука, не забудет, даже если его шарахнет кратковременной амнезией. У него до сих пор внутренние службы спасения отказываются работать, когда он переносится в тот в коридорчик перед душевой. Как бы я хотел сделать что-то еще, Арсений, ты просто… просто вообразить себе не можешь, как сильно я этого хотел. И хочу. — Слушай! — вдруг восклицает Арсений, видимо, обращаясь к Антону, и он только сейчас осознает, что, как дурак, прослушал весь разговор Макара и Арсения, который уже распахивает дверь в кабинет и что-то тихо бубнит. — Сейчас… так, где оно… секундочку. Макар подходит ближе, упираясь плечом в дверной косяк так, чтобы не закрыть проход полностью, а Антон остается на месте. Покусывает губу и с прищуром смотрит вперед. Сердце практически на грани того, чтобы замереть. На всякий случай. Арсений роется у себя в сумке. Из его кабинета пахнет свежестью — Антон замечает открытую форточку, — и сладкой-пресладкой примесью киселя и конфет. Челка лезет Арсению в глаза, и он постоянно поправляет ее. Торопливый и какой-то… несобранный, точно то, что он пытается найти, должно быть в сумке, но этого там нет, а Арсений продолжает верить, что есть, — и он вдруг вытаскивает откуда-то со дна… чупа-чупс? Улыбка прорезает щеки насквозь. Арсений хочет?.. — Я подумал, — начинает тот быстро, возвращаясь в коридор, — что это тоже можно считать подарком. Арсений дарит ему чупа-чупс. Еще с жвачкой внутри, судя по размеру. Антон отводит взгляд в сторону, собирая себя в не разваливающуюся кучу, и отталкивается от стены, чтобы взять из чужих пальцев упакованный в яркую разноцветную обертку чупа-чупс. Пальцы соприкасаются всего на мгновение, но Антон успевает ощутить, насколько теплая у Арсения ладонь, и подумать, что у того сейчас наверняка промелькнула мысль про влажную руку Антона — он забыл вытереть ее об джинсы. — Спасибо большое. Пиздец. Блять! Арсений подарил Антону чупа-чупс. — Тебе же нравится такое? — Какое? Арсений не отвечает сразу. Бросает взгляд на сдерживающего смех Макара, которого Антон умоляет не сказануть чего-нибудь лишнего вслух (потому что Макар явно уже готов озвучить шутку), а потом, укусив губу, отвечает: — Сладкое. Антона, сука, прямо подмывает ответить, что нет, ему не нравится сладкое, просто чтобы посмотреть реакцию Арсения — тот смутится, расстроится, растеряется? — но сейчас это было бы максимально по-уебски, поэтому Антон просто кивает. — Нравится, спасибо. — Это не так оригинально, как… этот шарик, — улыбается Арсений, проводя ладонью по щекам и соскальзывая ей на плечо. Он сжимает его, и Антону думается, что тот чувствует себя неуютно — дело в Антоне? В том, что они не наедине? Или в чем-то другом?.. Бля, ну как же хочется прочитать его мысли сейчас. — Но, может, тоже хорошо. — Конечно, — Антон делает паузу, — Арсений Сергеевич. У Арсения дергается кадык. Антон еле сдерживает ухмылку, пытающуюся сожрать обычную легкую улыбку: как же… интересно за Арсением наблюдать. — Пососешь, Антох. Чупа-чупс. Спасибо, Макар. Самый хороший друг. Никогда не подведет и никогда не промолчит. Арсений секунду смотрит на Макара, потом — на Антона. У него приподнят уголок губ, и Антону хочется протоптать плитку на полу, чтобы грохнуться вниз и не видеть, как у Арсения приоткрывается рот, словно он правда пытается не засмеяться, заменив смех на громкий выдох — он доносится от Антона буквально через секунду. — Еще раз с днем рождения, — произносит Арсений, продолжая сжимать плечо. — Повеселитесь сегодня. Макар подлетает к Антону и обхватывает его запястье с обернутым вокруг него шариком, сразу же отпуская. Голосит: — Обязательно! Антон лупится на Арсения, возвращающегося в кабинет. Смотрит, как тот хватает до сих пор раскрытую сумку и ставит ее на подоконник. Смотрит, как он ежится и выглядывает на улицу. Замерз, а форточку не закрывает. «Холодно мне, а окно хотите закрыть вы». Антона пришибает этой фразой, точно внезапной молнией. Где-то на задворках звучит гром — позже и медленнее. Взгляд невольно застывает на двери в туалет. Это же прямо… тут было. Это же прямо в тот день в учительском туалете не работал кран и Арсений поперся в обычный — туда, где зачесался Антон. Это же… это как вообще? Антон привык забивать хуй. Включать клоуна, когда в мысли пробивается воспоминание о поцелуе. Господи, блять, сделать что угодно, лишь бы только не осознавать, что это было реально, что Антон реально поцеловал Арсения — что тот об этом не забыл, что он, возможно, прокручивает это пленкой в голове, как делает сам Антон. «Извините». Да охуеть теперь. Извините. Антон привык забивать хуй, но иногда все рушится, и кажется, что жизнь в один момент хочет ткнуть его носом в пол, как будто он его обоссал, и спросить: «Кто это сделал?» Кто это сделал, Антон, а? Не Арсений же. Вот этот человек, который сейчас протирает подоконник и что-то напевает себе под нос, не мог этого сделать. Ты сделал, блять. Антону, бывает, нужно напоминать себе о том, кто он. Он — не друг Арсения и не станет им, хотя иногда — всегда — мозг упрямо это игнорирует и… делает всякие вещи. Заставляет их делать. Макар толкает Антона в класс, когда приходит Анастасия Павловна, что-то говорит, чему-то смеется, но у Антона просто пелена — он тупо зависает, не зная, как себе перезагрузить. Чувствует только, как собственные пальцы пытаются развязать ленточку, потому что Анастасия Павловна явно недовольна, что шарик висит над Антоном просто посреди кабинета, и слышит, как скрипят стулья, вжикают замочки рюкзаков. — Милуш, ты мне справку принес? Антон утыкается подбородком в сложенные на парте локти и смотрит Оксане в затылок. Арсений просто очень хороший. Если бы это был кто-то другой, Антону бы ничего из того, что он сделал, с рук не сошло. — Мы с вами дежурные на следующей неделе. С другой стороны, Антон уже месяц ведет себя нормально. Ну, почти. Да, он может сказать хуйню, но хотя бы… не лезет целоваться. Или в штаны. Хотя было бы круто, Антон не спорит. — Сдаем лабораторные тетради. Да, Ир, собери. Может, все не так плохо? Тем более Антон скоро выпустится и от Арсения вообще отстанет. Эта мысль грустная — Антон хочет сделать ее более веселой, но у него не получается: она все такая же грустно-печальная. — А Шастун уже день рождения празднует по полной программе. Антон дергается. Макар трогает его за плечо. — Извините, — брякает он. Перед ним, оказывается, стоит Ира со стопкой тетрадок. — У меня нет. Антон поднимается, трет глаза. Анастасия Павловна напоминает коршуна — вот-вот схватит и сожрет. — Ты обещал принести ее еще в прошлый четверг. — Я забыл. — Антон кривится, но сразу добавляет на всякий случай: — Но я все сделал, правда. — Только из-за того, что я не хочу ставить тебе два в день рождения, — бубнит Анастасия Павловна, забирая у Иры тетради и садясь за стол. — Надо быть ответственнее. У Макара в глазах прямо противоположное мнение — Антон не может скрыть улыбки. Он открывает учебник на рандомной странице, ожидая, когда начнется то-что-нельзя-называть, и видит, что телефон, лежащий на углу, тихо гудит сообщением. Купите себе соки какие-то Ну или чего вы там хотите, дома есть компот Ага, от которого Антона уже тошнит. Вы во сколько придёте?

После трех А Максим будет с тетей?

Мама отвечает спустя несколько минут — Антон представляет, как она хватает телефон, вытерев руки об полотенце, потому что до этого, может, мыла посуду. Нет, только вы, мы и Леша И заебись. Антону больше и не надо. Анастасия Павловна так ни разу и не вызывает его, поэтому Антон просто переписывает с доски задачки, которые решали Дима и Катя, и определения из учебника, и пытается делать вид, что у него все вообще отлично: день рождения, птички поют, солнце светит, на уроках не дергают. И Арсений подарил ему чупа-чупс. С жвачкой. Хороший. У Антона даже получается отвлечься, когда он вспоминает, как мило Арсений рылся у себя в сумке и как тот улыбался, когда Антон забрал чупа-чупс. Может, все правда не так плохо.

***

— А ну иди сюда. Антон резко дергается вперед, пытаясь поймать пробежавшего рядом со столом Персика, но тот буквально выскальзывает из пальцев, забуксовав на пути в кухню. — Бешеный, — комментирует Димка, откидываясь на спинку дивана. Рядом сидит Журавль с балдежным видом и гладит сидящего у него на коленях Чупу — тот тарахтит как старый автобус, стоящий в пробке. — До сих пор в афиге, как ты с четырьмя котами живешь. Антон улыбается, дергает бровью. Допивает яблочный сок из стакана и говорит: — Это, знаешь, навык. Не все могут. Не все достойны. — Кто из нас достоин? — спрашивает Макар. Он соскребает с краев блюдца крем от торта. — Ты и Димка. — А я? — грустным голосом произносит Журавль. Антон тихо вздыхает. — У тебя дома Пашка, ты же совсем с ума сойдешь, если еще и коты будут. — Ну ладно. У Журавля есть какой-то прикол — некоторые штуки воспринимать всерьез, считая, что чьи-то слова, сказанные с очевидной иронией, определяют его реальность на все сто процентов и могут даже ее поменять. Как и сейчас: видимо, он решил, что ему нельзя заводить котов. Настенные часы показывают почти восемь вечера, но в этот момент, может, только половина — здесь стрелочки идут неправильно. Антон трет щеку, щупает уголком языка нижние зубы. Горло побаливает от смеха — еще минут двадцать назад Антон делал обзор на котов, потому что Журавль ни разу у него не был, и не смеяться, глядя на пучеглазого Мишу, просто не получалось. У него, оказывается, голова меньше, чем жопа. Персика так поймать и не получилось: он шебутной, у него весна в голове. — Я обожрался, — хрипит Макар, скатываясь со стула и плюхаясь на диван рядом с Димами. Когда они пришли к Антону, стол из мастерской деда уже перекочевал сюда — дед еще рассказал, как этот стол он добыл совершенно «случайным образом»: забрал у Семеныча в деревне и привез сюда. — Тошнит. — Макарчик, не умирай, — просит Димка, — нам еще домой переть. — Вас дед может отвезти, — говорит Антон, вставая и наливая себе еще соку. Скоро разорвется желудок, но ничего страшного. — Кто-нибудь будет? Журавль дергает рукой. Антон хватает его стакан и плещет остатки сока, наблюдая за булькающими пузыриками, — они купили несколько коробок и все уже выдули. — Да не, — оживает Макар, садясь ровнее, — мы дойдем так. Или я папе позвоню, он все равно шароебится где-то. Из кухни вдруг доносится громкий смех — басистый и высокий, дяди Леши и мамы. Они там сидят вдвоем, потому что у деда внезапно появилось желание залезть в погреб и достать им всем соленых огурцов. Димка улыбается. Антон усмехается и прикрывает глаза — сил на какие-то слова больше нет. После уроков они еще полчаса шатались по «Магниту» в соседнем районе, потом перлись окольными путями до Антона, затем — помогали таскать из кухни в зал тарелки с едой, параллельно с этим угорая с Милуша и Андрея, которые гонялись сегодня по коридорам с ветками и мелкими камешками. Антон вспомнил, как буквально проткнул себе ладонь гвоздем, и вздрогнул — шрам еще не скоро заживет. И всего этого так… много. Антон весь день улыбается, смеется, постоянно говорит-говорит-говорит — настолько много, что они даже обсудили возможность, что после девятого класса реально пойдут в техникум, где будут учиться на сварщиков или слесарей. Макар вообще утверждает, что у него сердце лежит к этой профессии, ему по жизни для счастья ничего больше не надо, и Антон, несмотря на смех, думает, что, может, реально?.. Все в жизни надо попробовать. — Вы еще торт будете? Мама заходит в зал, держа в руках тарелку с остатками торта — там, кажется, кусочка три или четыре, не больше. Антон смотрит на ярко накрашенные красной помадой мамины губы и вспоминает, как недели полторы назад утром выпрашивал у нее поцелуй: мама чмокнула его в щеку, а он прямо так, ебать, поперся в школу и светил отпечатком губ, пока Димка ему не сказал, что он «обмалеванный». Арсений еще его со следом помады видел. Неловко так. — Спасибо, не-а, — отвечает Димка. — Мы все. — А куличи? Там целый поднос еще, будете? Куличи дело хорошее. Антон их обожрался — каждую пасху одно и то же. — Можно один? — спрашивает Журавль. — Щас принесу. — Кушай не обляпайся, — смеется Макар, и Журавль замахивается на него ладонью. Антон хрюкает, зная, что эту фразу постоянно говорит Паша, когда Журавль просит принести ему что-то из кухни. Он — единственный, у кого есть родные брат и сестра, поэтому каждый раз истории про это становятся их личным бесплатным стендапом. Взгляд задевает лежащий рядом с тарелкой Антона телефон — с новым чехлом, который подарил ему Макар: блестящий, с Хэллоу-Китти, — Антону кажется, что он его никогда больше не снимет. Журавль и Димка вручили ему деньги, и Антон сказал, что это просто моральный ущерб за то, что они несколько дней назад не подождали его: перед началом новой четверти они пришли к выводу, что нужно брать от последних учебных деньков все и заходить в здание школы только вместе и никак иначе. Мама приносит куличи, ставит их между тарелкой с крабовым салатом и графином с компотом и, наклонившись к Антону, тихо говорит: — Я с Лешей к ним пойду скоро. Антон кивает. Мама потом просит его убрать стол в зале и покормить котов — про Радика она молчит, и Антон понимает почему: дед наверняка займется этим сам — и косточки от курицы соберет, и с кашей смешает. Пища богов. — Аха-а, я вспомнил, — Антон поднимает палец вверх, чувствуя, как от усталости уже еле ворочается язык, но все равно продолжает: — Когда пасха только, это, началась… у нас яйца и куличи повсюду были… Прям буквально. — Макар тихо прыскает, с улыбкой глядя на Антона. — Так вот, там на столешнице, на кухне, стоял кулич, большой такой. Я че-то хотел его сожрать, ну, знаете, настроение такое, отвернулся, чтобы… чтобы что-то в холодильнике взять или что, поворачиваюсь — а там Чупа сидит и кулич жрет. — Бля-я, — тянет Журавль. — Чупа православный, — заканчивает Антон спокойным голосом, начиная смеяться с пацанами одновременно — Димка чуть не давится соком. — У него лицо такое, знаешь, мудрое, — добавляет Макар, — видно, что он знает, во что надо верить. Чупа приоткрывает глаза, медленно моргает, наверное, понимая, что говорят о нем, и потягивается на коленях Журавля. Взгляд его застывает на лежащем на тарелке куске кулича. — Я же говорю, — Антон улыбается, чувствуя, как его от каждого произнесенного слова развозит все больше и больше, — он все это очень любит. Яйца там, куличи. — Он предпочитает магазинные или домашние? — серьезным голосом спрашивает Макар. Он держит в руках телефон с включенным экраном — Антон случайно замечает, что там открыта переписка с кем-то. — Домашние, — вторит Макару Антон, — не признает никакие другие. — Наша школа. Антон коротко смеется, тянет к себе телефон, чтобы посмотреть время — без десяти восемь. Ночью он спал всего часа три или четыре, поэтому сейчас последнее, чего хочется, — это засиживаться допоздна. Антон реально чувствует себя дедом, а это ведь только первый день на новой ступени взросления. — А стриптиз будет? Они одновременно поворачивают головы к Журавлю — тот хлопает глазами, продолжая жевать кулич. — Ну-у, можно, — говорит Антон. — Ты начнешь? — Ебать, — Макар аж подпрыгивает, — я пока не готов на такое. — Нам надо идти, — хмурится Димка, вставая из-за стола и поправляя футболку. — Мама написала, что щас ливень начнется. Антон медленно поднимается, потягивается, из-под ресниц наблюдая за собирающимися пацанами — Макар шутит, что домой они уже поплывут, а Журавль добавляет, что бубнов, чтобы остановить дождь, у них нет. Антон бы, может, и проводил их, но он не хочет грохнуться где-нибудь на соседней улице лицом в грязь: силы буквально на нуле, а ему еще убираться, потому что мама, кажется, уже ушла. На кухне пахнет колбасой и алкоголем — на столе стоит не закрытая бутылка пива. Антон собирает тарелки, убирая их в раковину, пока пацаны за его спиной проходят в прихожую и одеваются. — Дим, — Антон закрывает пластмассовый контейнер крышкой и оборачивается через плечо, — на, возьми Пашке торт. Журавль быстро улыбается, убирая его в рюкзак, и говорит: — Спасибо. Хотя бы ныть не будет. — Ребенка без сладкого оставлять нельзя, — заключает Макар, надевая куртку. На него, сидя у порога, смотрит Чупа: он побежал за ними сразу же, когда они вышли из зала. — Я бы тоже обиделся. — Ты-то, — хмыкает Димка. — Я-то. Антон фыркает. Щелкает по переключателю, чтобы врубить свет на улице, и хватает первые попавшиеся шлепанцы — кажется, дедовские. Идея выходить так во двор не очень хорошая, потому что там наверняка уже идет мелкий дождь, но Антон настолько хочет поскорее оказаться в постели, со всем разобравшись, что на большее сил и терпения просто нет. Радик, когда они выползают из дома, громко гавкает и словно пытается сорваться с цепи — дергается вперед и подпрыгивает. Антон шикает на него, шагая к забору и тряся ключами, и открывает дверь. За двором — никого: ни одного человека, ни одной машины, и Антон на секунду представляет, что сейчас апокалипсис и что он — последний выживший. — Мы погнали, — Макар хлопает Антона по плечу, протягивает ему ладонь, и Антон ее пожимает, — Журавля проводим сначала, чтобы его маньяк не забрал. — Он у нас самый красивый мальчик, — смеется Антон. Ворота дома напротив вдруг открываются, и Антон видит девочку, держащую одну сторону забора. Антон не помнит ее имени, но они, кажется, даже в одной школе учатся. — Хватит надо мной издеваться, — говорит Журавль, хмуро выгибая брови. — Нашлись тут, эти… — Кто? Антон через силу улыбается. Смотрит на дом напротив: к нему подъезжает машина, сразу выруливающая во двор. — Эти… придурки, короче. Все. Пошли. Антон прощается с пацанами, глядит, как они уходят вглубь тротуара, теряющегося на линии между дальними домами и деревьями, и, прикрывая дверь, замечает, что ворота дома на той стороне улицы уже закрыты — видимо, девочка ждала кого-то из родителей. Дед из мастерской так и не выходит — он как принес огурцы, показав их зачем-то и Антону с парнями, так и пропал в своей части дома. Иногда Антон забывает, что тот вообще здесь, пока тот не выйдет внезапно на кухню и не начнет рыться на полках в поисках печенья или пряников. Антон убирает остатки торта, курицы и салатов в холодильник, пытаясь все запихнуть так, чтобы завтра утром ничего из этого не оказалось на полу, а потом присаживается на корточки — к нему подходит Милка: мурлыкает и потирается о коленку. — Скоро пойдем с тобой спать, — говорит ей Антон, не замечая, как голос опускается до тихого шепота, — скоро пойдем. Антон чешет ей за ухом, приглаживает шерстку и поднимается. Мысль о том, чтобы идти убирать зал, навязчивым роем мух, от которых не избавиться, жужжит в затылке. Димка предложил сделать это вместе, но Антон отказался — они тогда бы точно попали под ливень, а тучи над городом такие, что кажется, что они не выдержат собственного веса и рухнут, расплескав весь объем воды, собранный ватой облака. Антон не помнит, какие завтра уроки и что задали, но помнит, что вечером у него занятие с Леной — возможно, после школы он даже не пойдет домой, а сразу поедет к ней. Или пойдет. Хуй знает. Если будет солнце, что вряд ли, можно и пешочком добраться — там не особо далеко. Зайдет в «Магнит», купит себе конвертик с клубникой. Попить что-нибудь. М-м, вот это жизнь. Телефон, лежащий на окне кухни, вибрирует. Антон домывает посуду, вытирает руки и хватает его. Брови невольно поднимаются. Антон настолько не ожидает увидеть сообщение от Иры, что ему кажется, что она перепутала диалоги. Серьезно? Пишет ему? Антон нажимает на оповещение, смотрит на короткую фразу: Поздравляю с днем рождения Никаких смайликов, стикеров — ничего, сухо и безэмоционально. Антон вспоминает ее лицо сегодня. Как она косилась на Дарину, пока та поздравляла Антона, как она — уже потом, на других уроках и переменах — посматривала на Антона, словно порывалась что-то сделать. Честно: Антон в ахуе. Нет бешенства, раздражения, он просто… Иру не понимает. Но отвечает ей:

Спасиб)

Скобку он ставит в последний момент. Ира не читает сообщение, хотя сидит онлайн, и Антон закрывает диалог. Откладывает телефон. До комнаты он добирается только спустя часа полтора, и спасибо деду, который вышел на кухню и помог Антону приготовить еду для котов и Радика. Антон чувствовал себя так, будто ему снова лет двенадцать, мама ушла на работу, а они с дедом остались на ночь вдвоем — завтра пять уроков, надо выучить наизусть стихотворение, а вечером можно будет поиграть в компьютер. Антон сидит с Димкой, толком ни с кем больше не общается, считает Арсения старшеклассником и не знает ни его отчества, ни фамилии. Странная хрень. Как будто не с ним было. И то, что сегодня ему исполнилось шестнадцать, — тоже не с ним. Во сколько он там родился? В семь утра? Отличное время, но никто выспаться не дал. Ноги будто отнимаются. Антон кутается в одеяло, смотрит в незанавешенное окно — на улице уже темнеет, и по стеклам бьет дождь. Димка написал, что они уже разошлись по домам и все нормально, — и Антон, несмотря на понимание, что они все-таки все разные, все равно невольно удивляется, почему из них четверых он единственный, кто к вечеру выглядел как самое главное уставшее говно. Димка тоже особо не может много времени проводить в компаниях, но он еще живчик — даже голосовое записал и сказал, что его мама передает Антону привет и поздравления. А Антон пальцами еле шевелит, набирая одним пальцем короткое «спасибо». И тоже — со скобочкой, чтобы выглядеть хотя бы немного эмоциональным. На столе лежит подаренный Арсением чупа-чупс — Антон его так и не съел. Не пососал, да. После того, что было в туалете в начале марта, Антон себе истерически шутил, что больше никогда не будет умываться, чтобы не убрать отпечаток губ Арсения со своих — теперь хочется пошутить, что он никогда не тронет этот чупа-чупс. Оставит как материальное воспоминание. Раритет, блять. Вау, Арсений сделал мне подарок — чупа-чупс. Это намек? Это что-то про минет? Антон нервно хохочет, отворачиваясь к стене, и кладет ладонь на лежащую рядом Милку. Если бы Антон реально сказал, что ему не нравится сладкое, что бы Арсений сделал? Он прикрывает веки, ведет языком по губам, представляя, как сначала облизывает чупа-чупс, а потом — арсеньевские губы. Или наоборот — целует его, чувствуя, что это губы Арсения липко-сладкие, отдающие чем-то фруктовым, съедобным. На лице невольно расплывается кривая улыбка. Антон зажмуривается, сразу расслабляется. Хочется завыть. Антон вдруг чувствует себя самым слабым человеком на этой гребанной планете — человеком, который хочет орать только из-за мысли, чтобы облизать губы мужика из школы. Еще бы этот мужик внимание на него обращал. Ну ты и придурок, Антон. Внимание. Какое, нахуй, внимание. Он тебе буквально еду последнюю из сумки отдал. Теперь голодает, а ты еще что-то хочешь? Извивающаяся червяком мысль говорит, что хочет. Может, Арсений ему когда-нибудь даст в ебало, чтобы Антон отвалил от него. А что, звучит хорошо — может, тогда мозги на место встанут. …он снова шутит. Антон ловит себя на этом, и это отвратительно, и ужасно, и заебало уже в принципе. Всерьез на некоторые вещи смотреть не получается никак, потому что тогда Антону придется осознавать, в какую яму он упал, в каком месте он живет, что вообще с ним, блять, происходит. Круто подшучивать над собой, влюбленного в школьного психолога. Не круто — понимать, что это нихуя не шутки. И что об этом, вероятно, сам школьный психолог уже в курсе. Антон открывает глаза, смотрит на мурчащую Милку. Арсений тоже об этом знает. Не круто — понимать, что Арсений наверняка об этом догадался даже раньше Антона. И здесь уже вообще не до шуток, но Антон почему-то все равно смеется, закрывая ладонями лицо, и со стороны наверняка выглядит как поехавший. Это же такой пиздец. Антон чувствует, как из глаз от смеха текут слезы, и аж закашливается. Милка просыпается, пялится на него. Еще и кошку разбудил — всем жизнь попортил. Антон трогает ее спину, медленно гладит. Тихо говорит: — Спи… не обращай на меня внимания. Отдыхай. — Антон чувствует, как постепенно замедляется дыхание, начинают слипаться глаза. — Спи, моя хорошая. Может, Антону нужно, чтобы кто-то сказал ему то же самое. Он смотрит на эту мысль, новую и ранее не появлявшуюся в его голове, и вздыхает. Пошло оно все. Просто. Пошло оно.