Дать задний ход

— Вам не кажется, что Паши стало слишком много в нашей жизни? Они с пацанами мнутся на первом этаже, потому что Паша не дает им подняться на четвертый уже несколько минут — он либо угрожает, что поймает их после урока, либо дубасит Журавля. Тот вообще, кажется, уже смирился с поражением, хотя его лицо словно скоро гневно вспыхнет. — Дима — жопа. Антон и Макар смеются. Журавль вздыхает и цедит: — Ты можешь заткнуться? — Жопа. — Да малой новое слово выучил, че ты паришься, — улыбается Макар и дает Паше ладонь. Антон видит, как у того на лице появляется кривая гадкая улыбка и как тот, потянув руку Макара на себя, начинает дергать ее вверх-вниз. — А-а-а, стоп, все-все. — Он же еще и каратист, — бросает Антон, отодвигаясь подальше: прямо к дверному проему, ведущему на лестницу. Может, кто-то сейчас врежется ему в спину, снесет его с ног и получится хотя бы немного полежать… Господи, у них сейчас была самая ужасная физра на свете: у Александра Николаевича появилась гениальная идея, что им нужно провести эстафеты, потому что они все лентяи. Как эти вещи связаны, Антон вообще хуй знает, но у него до сих пор болит копчик, потому что он ебнулся, пока шел гуськом от одного конца зала до другого, и стягивает мозолями ладонь — он слишком много на нее опирался сегодня. Завтра уже суббота… наконец-то, блять. — Щас он харакири тебе покажет, — бубнит Журавль, делая шаг, но тут же останавливаясь, потому что ему прилетает по плечу от Паши. — Да еб… Блин!.. А ну хватит, дай пройти. — Давай я крапиву сделаю, — радостно предлагает Паша, и Антон думает, что все обойдется, как вдруг тот хватает его предплечье и, сильно сжав, растягивает кожу, точно желая ее порвать и посмотреть на кости. Антон шипит и стукается локтем другой руки об подоконник. Все, он сдох. — Иди в класс к себе! — уже повышает голос Журавль, как вдруг рядом раздается: — Вы чего тут кричите? Антон отдергивает руку и смотрит на Арсения, остановившегося рядом и удивленно глядящего на них. Несмотря на то, что сейчас будет уже четвертый урок, Арсения он видит впервые — как будто тот только недавно пришел (нет, Антон не гипнотизировал взглядом дверь в его кабинет перед географией и после нее, проверяя, на месте ли Арсений, — он вообще не при делах). — Они надо мной смеются! — жалуется Пашка, и Антон с Макаром одновременно тянут возмущенное «эй». Журавль с хмурым выражением лица молча сверлит его взглядом — как будто хочет дать по жопе или даже позвонить маме. — Скажите им! — Вы зачем над ним смеетесь? — с явным укором спрашивает Арсений, но Антон не особо… не особо слышит. Он разглядывает его открытую шею — у Арсения не застегнута до конца рубашка — и облизывает губы. Хочется сделать шаг ближе, но ближе некуда — около Арсения находится Макар, и Антон начинает злиться как наивный придурок, который пытался пробраться через толпу в автобусе, чтобы побыстрее занять место, но в конечном счете уступил его настырной бабульке. — Арсений Сергеевич, это саботаж, — говорит Макар. У Арсения румяные щеки: по коже расплываются бледно-розовые пятна. Че, реально только пришел? А где был? Антон прищуривается, исподлобья глядя на него. — Давай ты пойдешь к себе в класс, — спокойным, ласковым голосом произносит Арсений, и Антон непроизвольно расслабляется — мгновенно вспыхнувшее внутренним салютом раздражение оседает куда-то на дно. Хочется протянуть руку и потрогать мягкое арсеньевское плечо, погладить, как-то… пощупать-прощупать. — А мальчики больше не будут над тобой смеяться. — Да мы не виноваты, — вступается Журавль. Антон мотает головой, отмирая, и выдыхает — на секунду встречается с Арсением взглядом. — Это он все. — Я понимаю, — кивает Арсений, оборачиваясь на Пашу, убегающего в другую часть коридора, где находится кабинет третьего класса. — Нифига, — бубнит Журавль. — Нет? — поднимает брови Арсений. Антон стискивает губы в одну линию и, сделав шаг вперед, встает плечом к плечу с Арсением — один раз в жизни можно. На ту долгую, растянувшуюся в часы секунду лицо Арсения становится единственным ориентиром в этом коридоре, полном детей, криков и беготни. Все звуки превращаются в одну съехавшую с периферии слуха линию. — Да просто вы пришли и подумали, что мы над ним издеваемся, а это не так ваще. — Неправда, — хмурится Арсений. — Я так не подумал. — Но выставили все так. Антон прикусывает кончик языка. У Журавля явно не самое хорошее настроение — хочется попросить его замолчать, потому что Арсений ничего плохого им не сказал. Правда ведь не сказал. Наоборот — только Пашу угомонил. Макар смотрит на Антона с вопросом в глазах, и Антон быстро пожимает плечами. В последнее время с Журавлем происходят странные вещи и отражаются они на всем — на поведении на уроках, на его манере общения и их разговорах в принципе. — Дима, — начинает Арсений, сделав вдох и выдохнув — Антон, стоящий рядом с Арсением, улавливает это особенно четко, — что-то не так? — Можно без этого только, а? Журавль вдруг дергается, вырывается из их круга, замкнутого в уголке коридора, и убегает наверх — Антон провожает его удивленным взглядом. Что это было вообще? Арсений хлопает ресницами, открывает рот, точно порываясь что-то сказать, но не произносит ни звука — только кусает нижнюю губу и пилит напряженным взглядом трубы под подоконником, около которого стоит Макар. Антон чуть наклоняется к Арсению. Говорит, не зная зачем: — Извините за это. Макар — Антон ловит это краем глаза — кивает, прижимает к себе рюкзак и хмурится. У Арсения на лице вырисовывается что-то, что напоминает печаль пополам с тоской — он медленно кивает и вскидывает голову, глядя Антону в глаза. — Он не на меня злится. Голос у Арсения негромкий и аккуратный, словно он разговаривает не с ними, а с кем-то, кто этого на самом деле не должен слышать. Антон, честно, вообще не ожидал, что у Журавля немного снесет крышу; и разбираться в этом сил нет, хотя Арсений выглядит так, будто собирается думать об этом ближайший час как минимум. Это прикол тех, кто занимается бедами с башкой, или это фича самого Арсения? По крайней мере у Антона, несмотря на нередкое ощущение, что Арсений чертов энерджайзер, никогда не останавливающийся буквально ни на чем, все эти месяцы пристального внимания к нему складывалось четкое, ровное впечатление, что Арсений любит покопаться в яме, вырытой его мыслями. — Че за фигня с ним вообще?.. — спрашивает Макар. — Я не знаю, — Арсений ведет плечом и потирает место над губой. Волнуется. Наверное. — Я… я не хотел его обидеть, вы знаете. Ну какой ты хороший. У Антона дергается ладонь — снова хочется его потрогать. Это что-то… внутреннее, рвущееся из Антона, обычно скрытое. Необъяснимо-тактильное. Изо рта выскакивает: — Да он бешеный. Ага, как ты, блять. Стыд колышет сердце: на губы рвется еще одно извинение, но уже за себя — за все, что он сделал и не сделал, одновременно. — Щас остынет, — произносит Макар. — Надеюсь, — слабо, но так же светло, как и всегда, улыбается Арсений. Антон хочет отпечатать эту улыбку у себя на сетчатке: настолько от нее становится хорошо. — Мальчики, — вдруг обращается он, оживая и снова взвинчиваясь на глазах — не человек, а подзарядившаяся на месте батарейка, — я сегодня был на конференции с Натальей Валентиновной… по поводу ваших экзаменов, и там сказали, что есть шанс, что русский проведут у нас. Так вот где ты был. — Так ж нельзя, не? — уточняет Макар. Антон кивает: им говорили другие вещи. Даже угрожали, что к ним придут незнакомые учителя и будут сопровождать их в школу на другом конце города. Анастасия Павловна сказала не слушать эти бредни и пообещала сидеть в ППЭ до последнего ученика — Антон не удивится, если им будет именно он. — Вот не знаю. — Арсений дергает ладонью, задевает антоновские пальцы и сразу отодвигается — Антону физически больно это замечать и не иметь возможности что-то сделать. — Там какая-то накладка с первой школой. Но это я вам так… по секрету, это не точно! — Конечно, — кивает Макар. — Лучше бы вообще отменили… — Реально, — кивает Антон. Он опускает взгляд и рассматривает узловатые пальцы Арсения — как же хочется коснуться его ладони. Она так близко. Вот прямо немножко сократить расстояние — и хвать. Арсений бы дернулся. Удивился, наверное. Думать об этом почему-то приятно. Словно он уверен, что вслед за этим произойдет что-то, из-за чего ему будет не просто приятно — а охуенно. Перемена, по идее, должна уже закончиться, но звонок так и не звучит, а дети по классам не расходятся — да и Антону нормально, он теперь и на четвертый этаж особо не рвется: может, Арсений сейчас скажет, что ему нужна помощь (Антон готов оказать любую) и что он отпросит их с оставшихся уроков — Ирина Николаевна уже вышла с больничного, и математика у них в самом разгаре. Антон снова чуть наклоняет голову, заглядывая Арсению в лицо, и припечатывается к нему взором — глаза в глаза. На радужку Арсения льется солнечный свет, и она кажется такой… кристально-небесной, необыкновенной, что у Антона что-то хрустит, расшатываясь, внутри. На его коже мелькают тени длинных ресниц — Антон прищуривается, рассматривая их, и чувствует, как внутри все буквально трепещет от мысли, что у него уже несколько раз была возможность рассмотреть их вблизи — такие тонкие и аккуратные, но в то же время пушистые и едва-едва завивающиеся на кончиках. Антон пытается не думать, что то, каким образом он размышляет о ресницах Арсения, странно. Он ощущает себя жутким маньяком, который следует за Арсением прямо до его дома и планирует просидеть всю ночь у двери в ожидании утра — непонятно зачем, не имея конкретной цели, но по-дикому наслаждаясь мыслью, что Арсений его махинаций не замечает. И сейчас тоже — копошится, поправляя рубашку, и вдруг улыбается. Так лучезарно, что Антону солнце за окном — лишь мимолетная вспышка, на которую похуй, даже если глаза на секунду ослепнут. — Вы участвуете в ГТО? Ну Арсений, ну блин. Ну вот нет других тем? Спроси лучше, почему я считаю тебя красивым — я вряд ли что-то скажу, потому что одной особой причины нет, но это лучше, чем физрук и его долбанное ГТО, которое проело мне селезенку. — Ага, — Макар дергает бровями с таким видом, будто не одному Антону эта тема настопиздела, но он, в отличие от Макара и Журавля, хотя бы не участвует, — он нам продыху не дает. Антон сразу произносит: — Я отказался. Арсений, распахнув глаза, спрашивает: — Почему? — Да ну-у, — тянет он, чуть ли не разрезая улыбкой рот, когда Арсений полностью поворачивается к нему. Так и надо. Правильно. — Не мой уровень. Макар фыркает, улыбается, а Арсений — охуеть? — подмигивает и интересуется: — Твоя планка выше? — Его планка — на десять секунд, — шутливо вклинивается Макар. Антон вспоминает, как Александр Николаевич пытал их на прошлой неделе и заставил простоять в планке три минуты — Антон продержался минуту и десять секунд и рухнул, потеряв все силы на дальнейшую жизнь. — Десять секунд — это что-то про тебя. Арсений смеется неожиданно громко, а потом, когда ловит взгляд Антона, полностью удовлетворенного произнесенным и оказанным впоследствии эффектом, тихо, выдохнув, произносит: — Простите. — Он врет, — говорит Макар, словно надуваясь гордостью за себя изнутри. Антон, выпрямившись, хмыкает. — Нет. Арсений поджимает губы, пряча в ямочках улыбку, но ничего не добавляет — Антону думается, что, может, если бы они говорили вдвоем, Антон бы спросил у Арсения, о чем тот подумал, когда Антон сказал про десять секунд, чисто чтобы его смутить: для этого нужно так мало, наверное, а смотреть на розовеющие в свете солнца щеки так приятно, что кажется, что лучше этого не существует ничего — даже сообщение от мамы о приготовленных тефтелях или скидки на чипсики так не радуют, как Арсений. А это много. Антон знает толк. Если бы то, что в Антоне кипит месяцами, можно было бы перетащить из него ложками-половниками, то ничего бы не вышло — все бы расплавилось: настолько горячей волной накрывает ребра, когда взгляд, цепкий и намеренный, застывает на Арсении. Вот сука. Ничего не меняется: Антон что осенью, что сейчас лупится на него как… как Лунтик, только свалившийся с луны и рассматривающий окружающие его вещи. Но Арсений — не гусеницы и не пиявка, а Антон — не Лунтик, и никто его в этом не поймет, поэтому уже через пару секунд голову приходится отвернуть и уставиться в окно за спиной Макара — на пропитанный солнечным светом школьный двор. — Насчет Димы… — снова начинает шелестеть Арсений, и каждая произнесенная им буква вибрирует у Антона в голове отдельной мелодией, — я не знаю точно, но… его как будто что-то очень волнует. — Да уж, — кивает Макар. — Спасибо. — Самое оптимальное, что можно сделать — это дать ему время?.. Я думаю. Антон вдруг замечает, что стоит с открытым ртом и что в его уголках скопилась слюна. Он сглатывает, проводит языком по губам и немного трясет головой: неужели ему настолько башку сносит? Что там Арсений сказал? Дать Диме время? Если да, то Антон полностью согласен: он не знает, какие шакалы скачут по мыслям Журавля, не давая ему покоя, поэтому пусть попробует сначала подружиться с ними сам — вряд ли у мозговых шакалов плохие намерения. Это как мозгошмыги. Точно-точно. Мозгошакалы. Шакалшмыги. — Мы не будем лезть, — говорит Антон, дергая уголком губ в попытке сдержать смешки. — Хорошо. Арсений повторяет: — Хорошо. Они снова переглядываются, и сердце екает: по-настоящему пропускает удар. Еще парочку таких потрясений, и от Антона останется клякса — разноцветная, бесформенная клякса, которую уже после уроков вытрет уборщица, даже не моргнув. В коридоре четвертого этажа распахнута форточка — на подоконнике валяются маленькие коробки из-под молока и растекаются молочные лужицы. Антон с Макаром проходят мимо и смеются: видимо, кто-то из средней школы отжал у младшеклашек молоко, которое раздают начальной школе каждый день, и неудачно его утилизировал — то есть намеренно лопнул. Антон заходит в класс вслед за Макаром и чуть удивленно не застывает на пороге — почему-то вместо Ивана Алексеевича, обещавшего сегодня показать им какой-то исторический фильмец, за его столом сидит Светлана Владимировна, с ровной осанкой и пустым взглядом, направленным в экран компьютера. — Че она тут делает? — шепотом спрашивает Антон у сидящих на последних партах пацанов — Андрей и Милуш только пожимают плечами. Дарина, возникшая перед Антоном словно призрак, воодушевленно, громко и практически нечленораздельно произносит: — Она проведет нам классный час про техническую грамотность. — А в понедельник не судьба? — кривит губы Антон. — Спасибо. Макар приставляет к пальцу висок, делая вид, что выстреливает в него, и садится — но не за вторую парту второго ряда, где они сидят всегда, а за третью. Димки с Журавлем не видно, но если один точно тусуется у их новой англичанки (Антон до сих пор не знает ее имени — вообще не стыдно, в его системе координат есть только один учитель английского), потому что собрался идти на какую-то там олимпиаду в конце месяца, то другой шатается хуй пойми где, и, если он так и не придет на урок, придется трубить тревогу. — Слушай, — наклоняется к нему Макар и шепотом продолжает: — Может, это опять из-за нее? Он быстро, практически незаметно показывает ладонью в сторону сидящей на третьем ряду, пишущей что-то в дневнике Оксаны. Антон сводит брови, задевая взглядом и Катю, находящуюся рядом, и тихо отвечает: — Или дома что-то. Я хз. — Спросить у него надо. — Или не надо, — мычит Антон, еле открывая рот. Если бы он чувствовал себя как говно, он бы не хотел, чтобы к нему кто-то лез — в такие моменты это заставляет ебать себе мозг еще сильнее, хотя Антону эта формулировка не особо нравится. — Я не знаю, короче, — Макар вытаскивает из рюкзака одну двенадцати листовую тетрадку без обложки и ручку, — можно подождать, пока он сам созреет. — Угу. Дать ему время. Что-то такое. Вроде. Хуево, конечно, если Журавль прогуляет урок, но че поделаешь — не маленький, сам разберется. — Такой концепт, — улыбается Макар, практически сразу переключаясь на очередную гениальную мысль, — есть ранг. Не-не, ты слушай, — просит он, когда Антон начинает смеяться, — есть, короче, ранг. Там ты должен определить, насколько ты в говне. — Нахуя? — Да ты слушай. Это… это, — Макар хрюкает от смеха, — это даже не концепт, это стиль жизни: когда ты знаешь, что ты в говне настолько-то. — И что это дает? — Новое видение мира. — Я не хочу видеть, — Антон на секунду замолкает, пытаясь унять рвущийся из груди смех, — как все вокруг тонет в говне. — Не-не! Ты подожди. Я, вот, в говне на ноль-пять, а ты? Фоном раздается звонок — слышатся хлопки дверей и звук отодвигающихся стульев. — На ноль-семь. — Во-о! Ты ваще просто бог. Светлана Владимировна — Антон бросает на нее взгляд, продолжая посмеиваться, — медленно поднимается и застывает у стола, смотря так, будто не понимает, что здесь делает. Антон, пока она соображает, кто они такие, быстро шепчет Макару: — Надеюсь, не тот, что у тебя дома на привязи. В глазах у Макара плещется веселье: он еще раз прыскает, закрывая рот кулаком, и Антону кажется, что в этот момент оба их мозга защелкиваются на общий ключик — тот давнишний прикол про бога около батареи, который трахается с Макаром, явно пролетает через них одновременно. — Всем здра-а-асьте. Антон опускает голову, сдерживая неконтролируемую улыбку, и чуть ли не пищит — Макар ударяет коленкой по его ноге, и это тоже почему-то кажется очень смешным. — Ива-ана Алексее-евича не бу-удет. Бу-удем с ва-ами… — Извините, — слышится запыхавшийся голос позади, — можно войти? Антон оборачивается через плечо, смотрит на Иру, прижимающую к животу какую-то синюю папку, и стоящего рядом Димку. Вернулся блудный сын — или кровный сын, если переводить с рязанско-английского: все-таки надо соответствовать уровню. — Да быстрее-е-е дава-айте, — противно-гнусавым голосом тянет Светлана Владимировна. Антону хочется закрыть себе уши — он готов эту нудятину слушать только два раза в неделю на информатике, не больше. Димка — Антон видит, как тот мешкается, стоя перед партой впереди них, — плюхается на стул, сразу к ним поворачиваясь и вопросительно дергая головой в сторону Светланы Владимировны, включающей висящий под потолком проектор. — Она классный час проведет, — объясняет Макар. — Иван Алексеевич изменился. Антон уже так мысленно шутил про Ирину Николаевну в феврале, когда вышел с больничного, — но уголок губ все равно приподнимает. От воспоминаний о разбитом сердце, когда он узнал, что Арсений не проведет у них последний урок, слабо царапает горло. — Эй, — Антон дотрагивается до плеча Димки буквально через секунду, стоит тому только отвернуться, — ты Журавля не видел? — Не-а, — отвечает тот. Моргает, оглядывается. — Где он? — И мы не знаем. Антон утыкается подбородком в ладонь, смотрит на выведенный на электронную доску слайд с прыгающими блестящими анимациями и втягивает через нос воздух — несет духотой. — Можно открыть окно? — спрашивает он, перебивая попытки Светланы Владимировны заставить компьютер не глючить: стрелочка превратилась в синий кружок, экран побелел и не дает даже закрыть программу. Антон не удивится, если это проклятие всех школьных компьютеров, с которыми работает Светлана Владимировна — ее боялась вся информатика. — Откро-ойте. Антон поворачивает голову и видит, как Дарина, сидящая у одного из двух окон, тянется к форточке и чуть дергает ее на себя, повернув ручку: в класс сразу заскальзывает прохладный сквозняк, — зашибись, что дверь хотя бы не закрыли. — Спасибо, — шепчет он Дарине, и та улыбается, возвращаясь на место. На Антона все это время смотрит Ира, и он прямо ощущает, как ее взгляд точно пытается пробраться ему под кожу, покалывая иголочками по лицу. Может, она все-таки его ненавидит? Он ее даже не трогает. От слова «мне вообще поебать». — А э-это еще что тако-ое? Антон поднимает голову от парты и удивленно вскидывает брови — Светлана Владимировна стоит между первым и вторым рядами, как-то по-злому глядя на Иру. Антон быстро смотрит на Макара, но тот только хмуро пялится вперед. — Ка-ак с таки-и-ими ногтя-ами мо-ожно ходи-ить в шко-о-олу? Ногти у Иры ярко-красные, длинные. Антон видит, как она сразу же сжимает ладонь, будто бы хочет ее спрятать, но только проезжается краем ногтевой пластины по столу. — Э-это тебе не пока-аз мо-од. — Извините, — глухо говорит Ира. — А в оди-иннадцатом кла-ассе ты воо-обще себе еще гру-удь увели-ичишь. Антон, блять, в ахуе. Это пиздец. Он смотрит на Иру, на тень ее подрагивающих ресниц, на плотно сжатые губы. Тяжело вздыхает. Весь класс молчит, и Антону кажется, что ни разу за девять лет учебы у них не было настолько тихо. Хочется повернуть голову и глянуть на Оксану с Катей, но Антон на все сто процентов уверен, что у них такие же охуевающие от происходящего и ничего не понимающие лица. — Вот та-ак кра-асить но-огти нельзя-а, — продолжает Светлана Владимировна, будто нарочно растягивая гласные еще сильнее, и тыкает ногтем — тоже длинным — Ире в ладонь. — А то бу-удешь как… шлю-юха. Просто. Охуеть. Антон не знает, каково сейчас Ире, но у него просто, нахуй, сейчас мозг откатится на несколько эволюционных этапов развития — настолько он не понимает, как вообще, блять, у этой… у этой Светланы Владимировны язык повернулся такое сказать. Похуй, что они в классе, на уроке, — она серьезно сказала это девятикласснице, считая, что имеет какое-то на это право? Да какого хуя. — У вас тоже ногти длинные, — говорит он спокойным голосом. — И одиннадцатый класс вы уже закончили. Светлана Владимировна поворачивается к нему, возмущенно открывает рот, но Антону так поебать — он просто смотрит ей в лицо, щелкая костяшками под партой. Вторая рука продолжает лежать поверх нее. — Ты воо-обще стра-ах потеря-ал? Ира не смотрит на Антона — кажется, она чуть ли не плачет, потому что Дарина поглаживает ее по подрагивающему плечу и хмуро-взволнованно глядит на Антона. Сбоку слышится выдох Макара. Сам Антон почти не дышит — ему не страшно, ему вообще похуй на Светлану Владимировну, но ситуация сама по себе напрягающая: кажется, словно в спину вместо позвоночника ему поставили никак не сгибающуюся металлическую трубу. — Бы-ыстро к кла-ассному руководи-ителю. — Она подходит ближе, тянет к Антону ладонь, и он сразу же дергается, уходя от ее касания. — Ты че-е… я сказа-ала, пошли. — Не трогайте меня. Антон встает, хватая с парты телефон и с крючка рюкзак, и, игнорируя молчаливые взгляды одноклассников, выходит из кабинета — за ним быстрым шагом следует Светлана Владимировна, и хочется, чтобы она на своих высоких каблуках споткнулась и потерялась: желательно где-нибудь вне школы. Любой. Пиздец, блять. Злость пробирает до кончиков пальцев, колется в подушечки, заставляя сжимать руки в кулаки. В коридоре никого, на лестницах — тоже, и Антон даже не оборачивается, когда залетает на третий этаж и сразу же идет в кабинет физики. Кажется, что еще секунда — и он взорвется ебаным метеоритом в открытом космосе. Сначала Антон замечает приоткрытую дверь, затем — сидящую в пустом классе Анастасию Павловну. У нее окно. Как, сука, удачно сложились звезды. — Антон? — Анастасия Павловна удивленно поднимает голову, отрываясь от раскрытой перед ней чьей-то тетради. — Что случи… — Вы-ы! — Светлана Владимировна залетает в кабинет, чуть не сбивая Антона, и грозным, дрожащим голосом продолжает: — В-вы да-аже не представля-аете, что-о он сделал! Взгляд Анастасии Павловны медленно съезжает с ебнувшейся Светланы Владимировны на Антона, положившего рюкзак на самую заднюю парту и привалившегося к ней бедром. Ее красная ручка стукается об письменный стол. Сейчас начнется.

***

— Вы-ы с ним разбери-итесь! Арсений, сначала услышав Светлану Владимировну, вздрагивает из-за грохота — как будто кто-то сильно хлопнул дверью, но та не закрылась, а только стукнулась об стену, распахнувшись. Он удивленно поднимает голову, глядя на собственную дверь, словно она сейчас откроется по его безмолвному желанию, и крепко сжимая между пальцев замазку — он как раз утверждал (наполовину — еще нужно отнести этот документ секретарю) план классного часа для четвертого класса и случайно не там расписался. Замазку приходится откинуть, а этот экземпляр — скомкать и бросить в мусорку, потому что он все испортил и надо печатать заново. Ну ладно. Из окна волнообразными потоками льет солнце — небо сегодня голубое, безоблачное, теплое-теплое, и кажется, что Арсений не бегает туда-сюда по этажам, а находится где-то там: в том месте, до которого, верится, можно добраться только благодаря фантазии. — Ты вообще иногда хотя бы контролируй, что говоришь. Голос Анастасии Павловны заставляет Арсения замереть — он уже хотел выйти из кабинета, чтобы пойти в крыло администрации, и почти выкрутил круглой формы ручку, чтобы потянуть на себя дверь. — Надо пойти и извиниться. — Я не буду. Арсений аж задерживает дыхание. Антон?.. — Не заставляй меня звонить маме. — Она обозвала ее. — Она не… — Я не буду извиняться. Арсений слегка приоткрывает дверь, надеясь, что это было максимально бесшумно, — даже если бы он не планировал стоять здесь, чтобы подслушать, он бы все равно не хотел отвлекать, выходя в коридор. О чем они говорят? Светлана Владимировна обозвала кого-то? Вспоминаются ее… безобразные комментарии по поводу успеваемости пятых-шестых классов на совещаниях — Арсений передергивает плечами, сжимает ладонью запястье другой руки, засовывая большой палец под тонкую, уже растянутую временем зеленую ниточку браслета. В кабинет физики открыта дверь, но все, что Арсений видит — это задние парты, раскрытые жалюзи и большой горшок с папоротником у батареи. Он прислушивается: Анастасия Павловна вроде бы ничего не говорит, но что-то явно происходит — словно она что-то пишет. Доносится хруст бумаги. Видимо, вручает это что-то Антону. — Образец объяснительной. Антон ничего не говорит, но и из класса не выходит — Арсений, кусая губу, представляет, как тот сейчас хмурится и смотрит на листок перед собой. Почему-то перед глазами упрямо застывает именно эта картинка, не перебиваемая никакими другими мыслями и предположениями. — Зачем она. Антон даже не спрашивает — его голос остается таким же ровно-спокойным, не скачущим и не понижающимся в интонациях. — Ты надо мной смеешься здесь? Шастун, это не шутки. Она может пойти к директору, и тогда уже без вызова мамы в школу не обойдешься. — Нет. Я спрашиваю: зачем объяснительная, если ей нужны от меня извинения. У Арсения громко колотится сердце: в груди веет страхом, что кто-то узнает, что Арсений не занимается рабочими делами, а, блин, буквально подслушивает чужие разборки — и с кем! С Антоном. Ну почему он случайно не может зайти в кабинет и не быть преступником, который пытается уловить суть произошедшего через маленькую щелочку размером с тонкую веточку сирени — такую разломать, чудится, можно одним касанием. Анастасия Павловна громче, гораздо громче, чем было до этого, говорит: — Ладно. Давай сюда. — Возникает пауза, прерывистое копошение. Арсений сильно прикусывает верхнюю губу, невольно поджимая от напряжения живот. — Я понимаю, — продолжает Анастасия Павловна спустя пару секунд тишины, — что ты у нас настоящий джентльмен, но нельзя так неуважительно себя вести по отношению к учителю. — А ей оскорблять можно? — Тоже нельзя, но… Арсений представляет, что это к нему приходит Светлана Владимировна и заявляет, что Антон сказал ей что-то плохое, когда та на самом деле обозвала кого-то из учеников. Становится жутко, — и не потому, что Арсений не будет знать, что сказать, а потому, что Антон в этой ситуации будет последним виноватым, но все в любом случае обернется против него. И сейчас произойдет то же самое. Хорошо, елки-палки, что маме не звонят и к директору не идут — так и, если кто-то надавит, до постановки на учет может дойти. До испорченной (за два месяца до выпуска!) характеристики — писать которую будет не Арсений, как обычно бывало, а Марта Олеговна с классным руководителем — автоматически тоже недалеко, даже не получится как-то… что-то подшаманить. Боже, ну что за ужас. Почему Светлана Владимировна позволяет себе такое? И-и… кого она обозвала? Как? Арсений бы хотел это узнать, чтобы не только утолить дурацкое, почти неприличное любопытство и желание быть осведомленным обо всем, что происходит, но и, если что, быть начеку — подобные ситуации не проходят бесследно для тех, кто становится в них жертвами. — После урока подойдешь к ней и извинишься. Нет. Не обсуждается. Арсений сглатывает. Антон ничего не отвечает и внезапно появляется — практически обрушивается — в поле его зрения. Хватает с парты рюкзак и, накинув его, уже поворачивается, чтобы уйти, но Анастасия Павловна снова говорит: — Подумай над тем, что такое субординация. — Я знаю, — Антон интонацией выделяет это слово, — что это такое. — Тогда почему я должна сейчас разбираться с тем, как ты не можешь вовремя промолчать? И краснеть за тебя. Я понимаю там… Мустафаев, Ермаков. Но ты? — Потому что никто не вступится и все будут думать, что, — Антон вскидывает рукой, шаркает подошвой кроссовок по полу, точно что-то изнутри импульсами заставляет его шевелиться, не замирать, — это вообще, ну, нормально, да, когда учитель позволяет себе обзывать кого-то. Антон стоит к Арсению боком, и Арсению больше всего на свете в эту секунду хочется подойти к нему и сказать, что то, что он говорит, правильно, что каждое его слово справедливо и правдиво, но он только отходит чуть в сторону, врезаясь носом в календарь, чтобы Антон его не увидел через заметную щелку. — Все, иди. — Анастасия Павловна прокашливается. — И попроси прощения. Господи, как же это все… отвратительно, и неприятно, и некрасиво. Антон очень злится: это видно по тому, как он сжимает кулаки, выходя из класса, как хмурится и сжимает губы, из-за чего сильно напрягается челюсть, — и как резко он проходит мимо кабинета Арсения, даже не дернув головой. Когда Арсений дергает на себя дверь, сжимая между пальцев теплую флешку, и устремляется в сторону лестниц, он не думает о том, что может встретить Антона, потому что тот наверняка сейчас пойдет куда угодно, но не на урок, но все равно замечает, как тот быстро, чуть ли не перепрыгивая через три ступеньки, поднимается на четвертый этаж — пойдет ли он на урок?.. В голове маленькими кротами роются мысли: нужно что-то сделать, с кем-то поговорить, узнать подробности, кому-то помочь, — но у Арсения банально нет на это времени. Если он сейчас в это все полезет, то к концу рабочего дня заработает себе только головную боль и эмоциональное перенапряжение из-за переживаний, несмотря на то, что любопытство разъедает ему и так уже поехавшую крышечку. И Светлана Владимировна!.. Как так вообще можно! Арсений старается на работе ни с кем не конфликтовать, перерабатывая всю злость и раздражение на кого-то внутри или дома — с Мариной, но сейчас, блин, так и тянет пойти прямо к ней и высказаться по поводу того, что такое настоящая субординация и кого на самом деле нужно ей научить. В школе Арсений не раз встревал в разные… неурядицы: он мог нагрубить учителю, прогулять урок, спрятавшись в туалете или в уголке столовой, мог быть одним из тех, кого вызвали на стрелку после уроков — и каждый раз после разговора с родителями, которые, помнится, после каждого бунта его еще сильнее ограничивали, хотелось верить, что это в последний раз, но так никогда не было. Даже к десятому классу, когда внутри жажда мнимой свободы и понимания, что он сам решает, что и как ему делать, поутихла, на кончиках пальцах все еще сидели цепкая злость и яркое отторжение того, что происходит. Когда от тебя ждут только идеальных оценок, идеального поведения и идеальных поступков, слово «идеально» становится синонимом фразы «как же я это все ненавижу». Сейчас от ненависти осталась лишь пыль, которую никакой тряпкой не вытрешь, — только грустно немного, что Арсений большую часть осознанной школьной жизни боролся против непонятно чего: родителей, школьных правил или самого себя, не умеющего… не умеющего, блин, нормально себя вести. Наблюдая за школьниками сейчас, Арсений думает, что он сам и правда не сильно от них отличается. И это, может, не плохо, просто иногда все-таки плохо — особенно когда заметна разница между ним и, например, Сережей. Но это тоже нормально, и вообще, кто сказал, что Арсений не может быть собой, Арсением, зачем ему быть Сережей?.. Или, там, каким-нибудь Лешей, Максимом или Пашей. Он же Арсений. «Я же Арсений», — повторяет он себе, невольно улыбаясь, когда открывает дверь в кабинет секретаря. Сережа не любит самоанализ, а Арсений любит. И это в какой-то степени даже клево, что они такие разные, — раньше это было заметно сильнее, чем сейчас, когда их общение стало не таким частым, но ведь и в этом есть своя… ценность?.. Да, Арсению нравится это слово, именно так. — Можете, пожалуйста, еще раз распечатать? — Арсений протягивает флешку секретарю. — Там один файл только. Да-да, его. Перед глазами на секунду снова возникает щелка между дверью и дверным косяком. Антон, его хмурый и тяжелый взгляд. Арсений игнорирует то, как что-то странное потягивается в груди, словно шевеля пальцами и касаясь ребер, и только молча стоит на месте, смотря, как принтер съедает чистый лист бумаги и буквально через секунду с механическим хрустом выдает его обратно. Вряд ли все-таки эта история замнется быстро. Надо будет поговорить с Анастасией Павловной.

***

Женя что-то неразборчиво бормочет, пока садится в машину, и Арсений только вопросительно смотрит на него. — Да цены подняли. Арсений грустно улыбается. Они стоят на заправке, и тут почему-то не светят фонари: перегорели лампочки, наверное. Вокруг ходят заправщики, с одним из которых Арсений случайно переглянулся через зеркало заднего вида. — Не то чтобы меня это волновало, — фальшиво выпендрежным голосом продолжает Женя, заводя машину и откидываясь на кресло. Арсений пристегивается — защелкнуть ремень получается не сразу, — ты знаешь. — Конечно. — Не, если серьезно, это пиздец, конечно. Если бы щас зима была, то каждый день по двести рублей в среднем. — Они выезжают на перекресток. Арсений слушает, как тихо стучит звук включенного поворотника, и посматривает в зеркала. — И то. От дома до работы. — Предлагаю ходить пешочком. Женя ничего не отвечает: выворачивает на главную дорогу, убирает одну руку с руля и лезет в карман, через секунду доставая телефон. Арсений несколько секунд молча смотрит на него, а потом переводит взгляд вперед — на бесконечно-серую дорогу, освещенную вывесками, рекламными щитами и фонарями. Небо черно-фиолетовое, похожее на зимнее, но от него все равно веет весной — может, потому, что потемнело не в четыре часа дня. Арсений после работы сразу пошел к Жене в банк — домой идти почему-то не было желания, несмотря на то, что Марина сегодня не с Ваней, хотя вроде собиралась. Блин, у них точно что-то произошло, но они так и не поговорили, хотя прошло уже больше двух недель — как-то не получалось. Либо Марина специально избегала долгих разговоров, либо сам Арсений забывал про это и уходил, как сегодня, к Жене. Недавно они с Мариной были на концерте и Арсений выбросил из головы мысль, что где-то вовне есть вещи, цепляющие тревогой и мозг, и сердце, и было так… спокойно. Хорошо. Они с Мариной отдалились. Не то чтобы они были… близкими друзьями, но у Арсения всегда — последние пару лет — была мысль, что, даже несмотря на это, они могли обсуждать… разное, да. Что угодно. Так странно замечать изменения и то, что у Марины сейчас другие заботы. И Арсений сам не в стороне — у него тоже многое поменялось, хотя еще осенью казалось, что все в его жизни замерло мертвой ледышкой. Давить на Марину не хочется — она и не обязана ему что-то рассказывать. А подавит Арсений в другом месте: например, тесто, когда будет пытаться сделать пирожки. — Тебе завтра во сколько на работу? Женя кладет руку Арсению на колено. Арсений смотрит на его широкую ладонь. Касается ее пальцем, чуть оттягивая кожу и щипая. Слышится чужой смешок. — У нас пятидневная рабочая неделя, — тихо говорит Арсений, и ему кажется, что он уже не раз это повторял. Может, просто кажется. — Точно. Завтра дрыхнем. Ага, блин, как же: Арсений снова проснется рано-рано и будет лежать — ждать, пока очухается Женя, потому что, несмотря на то, что он уже не раз оставался у него с ночевкой, чувствовать себя комфортно и как-то… самостоятельно он не может. Постоянно хочется спросить, может ли он взять эту кружку и можно ли ему пойти в душ. Хотя, наверное, завтра Арсений все-таки попробует слезть с кровати и пойти на кухню, чтобы приготовить завтрак. Если, конечно, у него будет настроение кулинарничать, а то если нет — то получится невкусная чепухня. Он ни разу Жене не готовил. Марина сказала, что лучше и не начинать, но она просто шутит, Арсений уверен. — Что-то случилось, почему ты ничего не рассказываешь? Арсений тихо вздыхает и пытается улыбнуться: — Просто думаю, что можно было бы приготовить. Он говорит это аккуратно, пристально глядя в чужое лицо: меняются ли эмоции на нем, меняется ли выражение в принципе. Все остается таким же, только бровь — будто удивленно — дергается вверх, и чужой взор на мгновение останавливается на Арсении. Они едут в длинном потоке машин, не останавливаясь, и до светофора, чтобы свернуть в район, где живет Женя, далеко — мигающий оранжево-желтый свет задевает периферию зрения, скрытый десятком машин. — О. Ты готовишь? — Иногда, — вкрадчиво отвечает Арсений. — Наши отношения выходят на новый уровень. Никаких слов не находится — только губы растягиваются легкой, немного усталой улыбкой. Арсений даже не помнит, блин, когда эти отношения начались — в марте, кажется?.. В начале или в конце? Они вместе, кажется, уже больше одного месяца, и это… ох, это почему-то удивляет: Арсений не думал, что что-то новое продержится у него долго. Очень стыдно, неловко и… господи, мерзко себе признаваться, что влюбленности он не ощущает: симпатия застывает густой смолой, не сдвигаясь и не превращаясь во что-то большее. Женя ему… приятен. Интересен. И как же хочется стукнуть себя по голове за такое эгоистичное отношение к нему — ведь он, видимо, правда в Арсения влюблен, потому что… это чувствуется. Арсений не может описать это или чем-то подтвердить, но он это чувствует. Даже сейчас, ощущая, как чужая рука, на мгновение исчезнув с колена, чтобы перещелкнуть тихо играющую песню на другую, возвращается снова. — Не уверен, что тебе моя стряпня понравится, — морщится Арсений, разглядывая идущих вдоль дороги людей, пытающихся, видимо, обойти перекрытый непонятным грузовиком путь. — Разве ты не готовишь как бог? Арсений смеется. Если бы он только знал! — Не-а. — Ну, если что, закажем что-нибудь. — А ты не готовишь? Арсений обожает, когда кто-то другой готовит — из его друзей это умеют делать Марина и Игорь, и Арсений готов, блин, молиться на их еду. Сережа умеет делать все с картошкой — жареная у него чудесная! — и варить пельмени. Может, за то время, что они не виделись, он и не такому научился. — Могу тебе заварить лапшу. — Не надо, — усмехается Арсений. — Лучше купи мне плавленный сыр. — Ты хочешь плавленный сыр? — А если я скажу да, мы поедем за сыром? — А ты хочешь? Надо было сказать про паштет. — Ты сначала ответь. Женя поворачивается к нему, приподнимая брови. Арсений не знает, откуда в нем после сегодняшней школьной беготни и разборок — вернее, подслушивания разборок — есть силы на заигрывание, построенное на предложении купить плавленный сыр, но он ловит его, чтобы не казаться совсем… дураком, который не может даже объяснить причину, почему чувствует себя самым главным обманщиком. Все ведь… серьезно, правда? — Я шучу, — сдувается Арсений, прикладывая ладонь к щеке. Она горит то ли смущением, то ли стыдом из-за возникающих мыслей. — Я могу хреновину у тебя в холодильнике доесть. — Потом сосаться не сможем. — Тебя остановит запах? — Я не буду отвечать. — Ну и иди в жопу, — невсерьез говорит Арсений. Ему кажется, что у него на лице — плотная, прилипшая намертво маска, которую он даже не пытался ни разу отодрать. Может, он и не обманывает? Ему же нравится Женя. То, какой он. Нравится ведь? — Да ладно тебе. Чужая рука сжимает ногу, скользит выше, по бедру, и Арсений на секунду прикрывает глаза — воздуха почему-то не хватает; стук сердца молоточком раздается в ушах. — Следи за дорогой, — строго произносит он и дергает коленкой. — Если попадем в аварию, никто твою хреновину дурацкую не доест. Арсений лукавит: он любит экстрим. — Да почему ты вообще решил, что ты обязан ее жрать? — смеется Женя. Арсений уставляется на номера стоящей перед ними машины. Не местная. Когда эта пробка уже закончится, блин? Арсений пытается прислушаться к песне, которая играет в машине, — это Лазарев? Вот он, наверное, искренен в своих чувствах, он не как Арсений, который уже столько времени дальше симпатии никуда не ушел. С другой стороны, может, это он так долго притирается? Проходит, может, еще несколько минут. В машине становится жарковато, и Арсений машет на себя ладонью — над губой чувствуется испарина. — Открой сильнее окно, — говорит Женя. — Кондиционер бессмысленно включать, только хуже будет. Арсений жмет на боковую кнопку, вытаскивает через появившуюся широкую щель ладонь, размахивая ей по прохладному апрельскому воздуху — сразу становится хорошо. — Откуда блядские пробки в десять вечера? — Из секс-шопа?.. — Ну вот именно это я хотел услышать. — Ты сам спросил, — улыбается Арсений. Пробегающийся по теплым щекам ветер ощущается как блаженство — как та самая Сережина картошка. — Ходишь туда? Арсений отворачивается к окну. Пытаясь сдержать очередную улыбку, говорит: — Не хожу. Становится полегче: и не столько от свежей прохлады в салоне машины, сколько от отпустившей грудь и низ живота тревоги — Арсений чуть себя не съел, но пока что вроде бы он еще даже ничего, живой! Хотя и немного вышедший из строя, но это поправимо. — Так че у вас там произошло? Ты сказал про… — А, — перебивает Арсений, сразу нахмурившись, — там учительница одна обозвала девочку. Впереди наконец загорается зеленый, и они даже немного двигаются — до поворота осталось всего три машины. — Че это она? — Не знаю, — ведет плечом Арсений: он вспоминает Антона и то, как тот защищал Иру. О том, что это была Ира, Арсений узнал после уроков, встретившись в учительской с Анастасией Павловной — не спросить не получилось. — Она несчастна, и ей хочется куда-то свою обозленность на мир засунуть. — Тупизм. — В том-то и дело! — Арсений возмущенно дергает руками, чуть не ударяясь ладонью об бардачок. — Она сказала фигню свою, не умея держать зубы за языком… ой, язык за зубами… а потом — вот! Он молчит пару секунд, быстро дыша, и продолжает: — А потом переживания разные бывают. И последствия. — А что она сказала вообще? Арсений чуть не кричит «аллилуйя», когда у них получается повернуть в сторону района Жени — дурацкие пробки, время уже половина одиннадцатого! — Назвала ее шлюхой, — тихо отвечает Арсений, сложив руки на груди. Женя какое-то время молчит, но Арсений видит, что тот явно обдумывает сказанное и в то же время пытается оставаться сосредоточенным на дороге. Лучше бы они это в квартире Жени обсудили, а не здесь… В Арсении булькает, накипая, злость: если утром была растерянность, то сейчас… господи, сильное раздражение и желание разругаться со Светланой Владимировной за ее бестактность и отвратительное отношение к детям. — Таких вообще в школу пускать нельзя. У нас училка одна как-то раз чуть ручкой в глаз не попала кому-то в классе. Психовала сильно. — Ужас какой-то, — широко открыв глаза, говорит Арсений. — Бедные дети. — Бедные мы. Арсений смотрит Жене в лицо, но тот не поворачивает головы. Он тянет к нему ладонь и несколько секунд держит ее на его плече. Становится грустно, и грусть эта — темно-синяя, самая неприятная. — Мальчик один за эту девочку вступился, — зачем-то рассказывает Арсений невпопад. — Потом получил еще. — Молодец он. Арсений кивает — Антон правда молодец. Он хотел поговорить с ним, но так и не решился: видел его еще несколько раз в коридорах на переменках, а нужных слов, блин, не подобрал — хотя Антон тоже его замечал. Смотрел в его сторону. Арсений облизывает губы, сразу прикусывая нижнюю, и пытается отвлечься: не надо думать об Антоне дольше положенного. Кто это что-то «положенное» положил — непонятно, но Арсений поднимать не хочет. Боится. — И мест нет! Че за. Женя в очередной раз объезжает двор, а Арсений почему-то не отрываясь смотрит на деревья — на зеленые листики, на словно ярче выделяющиеся стволы и на переплетенные ветки. Некоторые деревья накрывают кронами дорогу вдоль подъездов, благодаря чему даже днем в солнечный день здесь будут тенек и прохлада — около дома Арсения почти так же. В итоге получается припарковаться только около небольшого продуктового магазина на углу дома. Арсений вылезает из машины и, не закрыв дверь, вытягивает руки — ощущение, что от здания банка, где работает Женя, они ехали не час, а все три. — Пошли. — Женя обходит машину и смотрит на Арсения, который, совсем разомлев, медленно хлопает дверью и встает рядом. — А, пакет. — Какой… А. Арсений и забыл, что после работы зашел в «Магнит» и купил пирожные — потому что, блин, может себе позволить и потому что ему хочется пирожные. Женя щелкает кнопкой, и машина закрывается, мигнув фарами и пиликнув. — Точно лапшу не хочешь? — Сейчас хочу.

***

— Здорово, педики! Антон оборачивается и в голос ржет: Макар со счастливой лыбой залетает в кабинет, но тушуется практически сразу, когда замечает сидящего за компьютером Ивана Алексеевича — тот хихикает и чуть не давится лимонадом. — Извините, я не вам, — улыбается он, усаживаясь рядом. Смотрит на Антона. — А ты как тут? — Ну вот так. — Я думал, ты после вчерашнего не доползешь. Вчера (или уже сегодня) — Антон и Макар до половины второго рубились в Доту, хотя планировали закончить часам к одиннадцати, но ничего не вышло: причин нет, они просто забили хуй на школу утром. Журавль тоже сначала был с ними, но потом свалил из-за того, что получил по жопе от мамы. — Я смог, — усмехается Антон. — Дед довез. Он в деревню поехал. — А че не на выходных? Макар вытаскивает из рюкзака учебник по обществу и двигает его к середине. Антон жмет плечами: — Без понятия. — Вы уже не ездите вместе туда, да? — Угу. Антон не знает, как так получилось: сколько он себя помнит, очень часто апрельские выходные он проводил в деревне, оставаясь там с субботы на воскресенье. Мама обычно появляется там только во время отпуска и новогодних каникул, так что хозяйство было на нем и на деде, но теперь… даже стыдно. Немного. Приходится объяснять это загруженностью — до экзаменов остался месяц, и Антон не знает, сможет ли он совмещать домашние дела с подготовкой, хотя очень бы хотелось. — Там круто. Я бы еще раз сгонял. — Может, приедешь, — Антон чуть улыбается, — в июле? Макар постукивает пальцами по парте. Произносит: — Надеюсь. Если мы на море не поедем или… или сборы вдруг будут. Я хер знает. Антон кивает: даже если Макар с Журавлем не приедут, там будет, скорее всего, Димка, так что Антон не пропадет — в любом случае половину лета он проведет в городе, потому что нужно будет подавать документы в колледж. Непонятно, правда, в какой, но куда-нибудь — на предметы после девятого класса вроде не особо смотрят. Мимо парты Антона проходит Ира — она садится прямо напротив Ивана Алексеевича, негромко здороваясь с ним, и тянет к себе рюкзак. Вытаскивает учебник, какую-то цветастую тетрадку, пушистый пенал — похож на кролика. Антон скользит взглядом по ее ладони и вдруг замечает, что от того яркого красного лака ничего не осталось: лишь средней длины ногти, аккуратно подстриженные и обработанные. Сука, ну пиздец. А у них сегодня еще информатика. Антон на выходных несколько раз вспоминал то, что произошло в пятницу, и еле удерживался от громкого мата вслух — рядом частенько оказывалась мама. Она ни о чем не знала, потому что Антон после того урока все-таки извинился, еле выдавив из себя каждую буковку этого короткого слова, а потом еще несколько часов не мог отойти и обсуждал это с Макаром и Димкой каждую перемену — Журавль был с ними, но особо не влезал. Ира выглядит… как Ира. В форме, в черных босоножках, с высоким хвостом и едва накрашенными глазами — Антон видит завитушку аккуратной стрелки около глаз. Но ногти так и бросаются в глаза: сильно же ее переебало, наверное, за эти дни. Антон не спрашивал. Он даже с ней не разговаривал, потому что — а зачем? Что он еще скажет? Он в курсе, что Ира благодарна ему: Антон списался с Оксаной в субботу, и та затронула эту тему, но как-то возвращаться к этому больше не хочется. Вот вообще. Прямо заебало. И ходить на уроки к Светлане Владимировне тоже не хочется, потому что она злопамятная и теперь хер ему, а не нормальная оценка в четверти. Ебнутая. Антон так и сказал пацанам, когда они в пятницу сидели в кабинете математики на перемене. Почему-то даже не было страшно, что кто-то может это услышать и крысой донести до директора: возможно, потому, что никому не нравится Светлана Владимировна и то, как она себя ведет. Если ее уволят, Антон даже готов остаться в десятом, серьезно. Прикол в том, что ее не уволят, потому что виноват же Антон, который косвенно назвал ее шлюхой, а не она. Или еще лучше: виновата Ира. — Бля-ать. — Антон ложится на парту. Макар тут же спрашивает: — Ты че? — Ниче. Спать хочу. — Поспи. Сразу же по слуху барабанит звонок, и Антон стонет. Как же все это заебало уже. — Журавлева и Позова не будет, они в радиорубке, — доносится до Антона спокойный голос Иры. Почему-то вспоминаются ее дрожащие плечи и сжатая ладонь. Иван Алексеевич восторженно спрашивает: — Она все-таки будет работать? — Мы стараемся. Точно. Ира же заместитель школьного президента — чувака из десятого класса. Его зовут то ли Мурат, то ли Марат, и он выступает буквально на каждом школьном концерте — главная звезда школы. Если Ира никуда не уйдет после девятого, то в одиннадцатом, наверное, займет его место. — Так, открываем тетради, сегодня будем говорить о социальных правах. В конце тесты порешаем. Кто-то сегодня останется на консультацию? Антон нехотя вскидывает руку — его никто не заставлял, он сам себя заставил: общество дома он сам еле решает, а у него часть с правом как раз хромает. Даже нет. Ногу сломала и лежит, никто кости не вправил, бедная и брошенная. Иван Алексеевич хлопает в ладоши, как и всегда, когда очень чем-то доволен. Он включает проектор и практически сразу — быстрее, чем Светлана Владимировна — выводит на экран презентацию. Антон вспоминает, как Иван Алексеевич еще в начале года рассказывал им, что делает конспекты к каждому уроку и по несколько часов корпит над всеми презентациями. Старается, даже когда знает, что половина класса слушать его не будет. Когда заканчивается урок, Антон задерживается в кабинете, чтобы сдать Ивану Алексеевичу эссе и извиниться, что затянул с ним — должен был сдать еще на той неделе, но, когда выползает в коридор, вдруг видит столпотворение. И Арсения в центре. — Ты хочешь? — слышит Антон быстрый арсеньевский голосок — именно голосок, настолько звонким тот кажется. — Давай. Он подходит ближе, хмуро глядит на одноклассников и удерживается от громкого «хочу», даже не зная, о чем речь. Сука, вот снова все пропускает. — Че вы делаете? — спрашивает он у стоящей в стороне Кати. Та закатывает глаза. — Нужны люди маршировать. Антон фыркает. — Нашел, у кого спрашивать. Кому это надо. — Андрей захотел. Антон поднимает голову — около Арсения, кроме Андрея, Милуша и Коли, которого Антон словно видит впервые за месяц, потому что тот постоянно болеет, уже никого нет. В другом конце коридора что-то бурно обсуждают Макар, Димка и Журавль, но Антон к ним не торопится — у него тут свои дела. — Здравствуйте, — говорит он, подойдя к Арсению сбоку. Тот дергает головой в его сторону и быстро улыбается, продолжая что-то писать. Эй, алло. — А что вы предлагали? Тактика — заебись: главное сделать вид, что ты нихуя не понимаешь. Арсений ставит смазанную точку, опускает бумажку с длинным списком имен, и Антон замечает следы от чернил на его запястье — Арсений сегодня снова в футболке, и Антон готов признаваться в любви весне за то, что она такая теплая в этом году и что Арсений часто ходит с открытыми руками. — У нас же отряд есть, — поворачивается к нему Арсений. Антон секунду смотрит на уходящих подальше Андрея, Колю и Милуша, потом — на Арсения и на его движущиеся губы. Приходится повести взглядом выше. — Маршировать, вот. А ребят не хватает. — Много из наших пошло? — Двое, — Арсений чуть поднимает исчирканный листок, — я еще в десятый сейчас схожу. — А почему вы это делаете? Антон заглядывает Арсению в глаза, и тот вдруг мнется. Антон надеется, что не сказал чего-то максимально тупого — он уже сто раз забыл, что вырвалось из его рта, пока он лупился на Арсения как умалишенный. — Марта Олеговна очень занята, попросила меня ей помочь. — О, — Антон несколько раз медленно кивает и немного наклоняет голову. — Вы много делаете. Ой, блять. Давай, скажи еще, что дрочишь на него больше года — ему же так нужна эта информация, как и твои нелепые комментарии. Арсений, видимо, прогонять его не собирается, в чем нет уже ничего удивительного — Антон давно убедился, что все его внутренние оскорбления от лица Арсения никогда не соответствуют тому, что говорит реальный Арсений. Тот, что сейчас смотрит ему в глаза и улыбается — красивый, осторожный и более спокойный, чем было пару минут назад. — Я пойду, — говорит он. Антон застывает, отводя взгляд, и вдыхает арсеньевский запах, окутывающий его по кругу, когда Арсений обходит его и скрывается где-то за спиной — в стороне лестниц. Антон поправляет лямку рюкзака и идет к пацанам. «Я пойду». Так сказал, будто не мог уйти молча. И чего Антон вообще добивается. — Че за шум, а Журавль еще не на полу? Тот смиряет его таким взглядом, что Антон сразу же вскидывает ладони в извиняющемся жесте. — Шучу. — Да мы просто, — Макар поворачивает к нему экран телефона, и Антон наклоняется, видя какие-то буквы и цифры, — на тест ответы списываем. Блять, как же его реально заебало. — Какой тест? — устало спрашивает он. — По юниту пять, — бубнит Димка, наклонившийся к подоконнику и шуршащий бумажкой. — Мне по секрету она сказала. А, ну тогда Антон и дальше сделает вид, что теста не будет — потом как-нибудь что-нибудь придумает, он же носитель языка, хули. Ему ничего не задавали. Он достает телефон, садясь рядом с так же ничего не делающим Журавлем, и разблокирует его. Снижает яркость до минимума и залезает в сообщения, видя, что кто-то что-то отправил в беседу — это оказывается файл с ответами, и скинула его Ира. Не такой уж и секрет. Антон поднимает голову, пытаясь найти ее взглядом, и замечает ее прямо напротив — около закрытой двери кабинета английского. Рядом с ней, оперевшись на стену, находится Дарина, и они о чем-то тихо переговариваются. В момент, когда Антон уже хочет отвернуться, Ира глядит прямо на него. У нее все так же расслабленно лицо, взгляд кажется отсутствующим, будто она даже не понимает, что повернулась, хотя Дарина продолжает что-то шушукать ей на ухо — Ира смотрит на Антона, и Антон впервые за долгое время не находит в себе раздражения. Пусто. Он опускает взгляд спустя несколько секунд. Прислушивается к себе: ничего. Как будто и не на Иру смотрел, а куда-то сквозь нее, на стену позади. Скорее всего, так повлияла ситуация со Светланой Владимировной. После этого Ира стала вызывать сочувствие и даже жалость — защититься она в пятницу не смогла. Антон вспоминает, как послал ее в декабре, и морщится. Он нихуя не лучше. Сколько же гадостей он должен сделать человеку, чтобы понять, что то, как он себя ведет — не окей?