Дать задний ход

Антон ненавидит такие дни. Все валится из рук, электризуется бешенством, и он пытается понять, в чем причина, что, блять, такого произошло на конвейере хороших дней, что сегодня его обделили. Это чувствуется во всем: в не прозвеневшем будильнике, злющей на него из-за какой-то хуйни маме, которая доебывает его с самого утра и с которой теперь не хочется разговаривать, в сломавшемся за две остановки до выхода автобусе и непонятной бабке, проклявшей его за то, что он не догадался уступить ей место. Еще вчера все было нормально: вечер с мамой, фильм, потом Антон пошел в комнату и все-таки сделал английский, потому что сегодня его — судя по настрою вселенной или еще какой-то всевышней хероборы — там трахнут, а теперь… теперь он таращится на ебаный кабинет гребанной медсестры, которой именно сейчас нужно было куда-то уйти. Это крыло школы обычно пустует: здесь библиотека, секретарь и обиталище директора, а если повернуться к библиотеке спиной — можно увидеть длиннющий узкий коридор, где и находится медицинская пещера. Где-то там же, кажется, есть бассейн, но их туда никогда не пускают, поэтому это просто легенда, которой заманивают новых учеников. Антон когда-то даже позволял себе думать, что у них есть душевые. Ага. А еще бильярд, гольф и казино в подвале. В итоге ходят грязные и потные после физкультуры, потому что душевые либо закрыты, либо не работают, и Макар каждый раз шутит, что идет мыться — видимо, в унитазе. Антон вздыхает, упираясь лопатками в стену позади, и ждет. Между пальцев зажат небольшой картонный квадратик с флюорографией. Он сделал ее еще недели две назад, но принес только сейчас, потому что все это время оставлял ее на углу стола возле компьютерной мышки и каждый вечер клялся, что обязательно ее возьмет. Ну как же он злится. Еще и Ксения Олеговна сегодня как с цепи сорвалась, с которой ее словно не отпускали больше десяти лет, — орала и говорила, что они совсем безмозглыми к концу года стали. Димка в этот момент стоял у доски, готовый прочитать доклад про освоение Сибири, и будто знал, что в любой момент может попасть под горячую руку — со смиренным лицом и взглядом, выражающим одно короткое «ничего нового». Макар сказал, что Ксения Олеговна снова поссорилась с мужем, потому что слышал, как она по-злому разговаривала с ним по телефону с утра. Если начать рыться в этой теме, то Антону бы вообще не было смешно — половина их учителей ебнулась, и Антон бы с радостью отказался от уроков с ними, просто чтобы сохранить нервные клетки, которые он старается защищать с помощью маски клоуна. Антон никогда не видел, чтобы Арсений на кого-то кричал. Он повышал голос, он мог делать его более строгим и серьезным, но он никогда не орал и не делал чего-то, из-за чего у Антона могла бы мелькнуть мысль, что он шизанутый. Ему кажется, что, если бы он на постоянке вел у них какую-то дисциплину, Антон бы там отдыхал — именно эмоционально, потому что, как рассказывали девочки, английский с Арсением в феврале был лучшим английским на свете. Убирая чувства к Арсению, положа руку на сердце, екающее при каждом упоминании о нем, Антон готов признать, что Арсений — один из самых адекватных людей в плане отношения к другим, и Антон готов это подчеркнуть, потому что в других аспектах Арсения знает… мало. Если собрать по крупинкам информацию о нем, Антон бы, может, набил ей одну или две коробки из-под обуви. Это мало. Это буквально ни о чем. Что-то о внешности, что-то — из его слов, а что-то — из сетей, добытое незаконным образом бывалого сталкера, которого ни одна блокировка не возьмет. И самое яркое там: воспоминание о лице Арсения после поцелуя. Он даже тогда не кричал. Не злился — по крайней мере внешне. Антон не верит, что Арсений вообще умеет это делать. В отличие от той же Ксении Олеговны, для которой орать — это как ходить каждый день на работу, что она успешно совмещает. Антон разово стучит кулаком по стене, отталкивается от нее и шагает в сторону библиотеки и кабинета секретаря — подождет медсестру там. Он не знает, зачем тянет время и не идет на английский — до начала второго урока осталось минут десять от силы, — но его настолько уперла идея о том, чтобы отдать эту гребанную флюорографию сейчас, что он отсюда никуда не уйдет, пока не вручит ее медсестре. Та точно где-то здесь: Антон видел ее в холле, когда заходил вместе с Димкой в школу. — Эй… Аккуратнее. Антон замирает, столкнувшись на повороте с Арсением, и случайно проводит носом по его плечу, сразу же отпрыгивая, — будет странно, если он останется на месте и начнет нюхать его шею, призывно приоткрытую полуовальным вырезом футболки. — Извините, — произносит он и замечает, что Арсений разговаривает по телефону. Зачем-то брякает еще раз шепотом: — Простите. Арсений машет ладонью, опуская взгляд. Какие же красивые ресницы. Антон перебирает пальцами, ощущая, как копятся во рту слюни, и наклоняет голову, проверяя, не идет ли там медсестра — но ее нет: в холле есть только физрук и болтающиеся вокруг него пацаны из младших классов. — Да-да, — тихо шуршит Арсений. Антон немного отходит в сторону, пристально смотря на него — на худое, крепкое запястье, на ладонь, сжимающую телефон. — Я понял. Наверное, стоять здесь — некрасиво, типа неприлично. Можно было бы пойти в холл или вернуться обратно к медсестре, а не слоняться любопытным призраком рядом, старательно делая вид, что он не подслушивает. А он подслушивает. — Разве? Голос грустный, с оттенком растерянности — той самой, какую Антон нередко видел на лице Арсения, когда они разговаривали. — Хорошо. Почему он вообще здесь? Хотел найти уединенное место? Шел куда-нибудь к директору, но ему позвонили? — Нет, я… да. Ничего страшного. Фоном доносится тихий, едва различимый незнакомый голос — кажется, мужской, кажущийся издалека лишь звучащими рябью помехами. — Тогда я могу просто… завтра? Вечером. Антон пытается удерживать максимально нейтральное, беспечное выражение лица, точно он думает о другом — никак не об Арсении, и его глазах, и его голосе, и его словах, и в принципе об этой ситуации. Думает про гороховый суп дома, репетиторскую домашку и о том, как вчера смешно наебнулся со спинки дивана Персик, когда услышал, как мама насыпает Мише корм. — Если тебе так удобнее, то я понимаю. — Интонации Арсения мягкие, неизменные, спокойные, и Антон так заслушивается, что не замечает, как взгляд снова застывает на его лице, будто пытается коснуться чужих щек, минуя расстояние в шагов пять или шесть. Антон опускает голову, поправляет челку — внутри все трясется, хотя он стоит на месте. — Ни капельки. Это ты так считаешь за меня. С кем он говорит? Антон засовывает руку в карман, отворачиваясь, и делает шаг ближе к школьному фойе — словно собирается уйти, но передумывает. Арсений остается за его спиной, и кажется, что его запах липнет к стенкам носа, насквозь окутывая воздушной сладостью легкие. — Давай потом обсудим. У меня работа. Антон пытается описать чувство, возникающее между ребер, пока он слышит это, как-то обрамить слова Арсения в конкретное ощущение, но все выскальзывает: есть только колющее «странно» и «я слышу что-то личное». Точно. Вот оно. Арсений говорит с кем-то, с кем знаком, кого знает — с кем-то, кто находится за пределами школьного пространства, кто близок Арсению и далек отсюда. Антон представляет себя, стоящим около границы жизни Арсения и переступающим ее — маленьким шажком, шаркнув по невидимому полу, но все-таки пересекшим эту грань, ранее невидимую и недоступную. — Пока. Антон оборачивается через плечо, уставляется на Арсения — тот одергивает футболку и чему-то хмурится. Антона так и тянет спросить, все ли у него хорошо, но он стискивает челюсти, жмет друг к другу губы и прячет еще одну руку в карман. Такой шанс. Они одни. Никто не идет. Боже. Блять. Антон уже распахивает рот, чтобы что-то сказать, но захлопывает его — дверь в библиотеку открывается, и оттуда выбегают несколько девочек, не давая Антону и слова выбросить в воздух. Арсений смотрит на Антона с улыбкой — и это кажется таким внезапным, неожиданным для этой ситуации, для этого коридора, для Антона в целом, что он секунду жмурится, а потом вякает: — Я читал, что смех на самом деле не продлевает жизнь. Арсений вопросительно смотрит на него. Когда он делает шаг ближе, Антон задерживает дыхание. — А что? — Ничего, — серьезно отвечает Антон. Глядит: у Арсения медленно изгибаются в улыбке губы, а потом он как-то прерывисто посмеивается, и Антону такая же улыбка косо пересекает рот. — Вы смеетесь, а жизнь не удлинилась. — Это должно меня обрадовать? — А обрадовало? — Не-а. — Жаль. Когда смех Антона звучит одновременно с арсеньевским, внутри все накаляется обжигающим кипятком. — А ты чего здесь? Лучше расскажи, почему ты такой грустный после звонка, Арсений. — Медсестру жду. — Ты плохо себя чувствуешь? — Нет. — Антон поднимает квадратик с данными флюорографии. — Надо дать переписать результат. Арсений кивает, продолжая улыбаться. Антон думает, что бы можно было сказать еще, но тот его опережает: — Как отпраздновал день рождения? Ему правда интересно? — Хорошо. — Антон проводит языком по губам, когда Арсений напротив делает то же самое. Если медсестра сейчас идет сюда, то пусть разворачивается нахуй — Антону и так заебись, лучшая компания, о которой можно мечтать, и сарказма в этих словах столько, сколько злости на этот день после столкновения с Арсением — примерно ноль. Если бы Антона попросили описать этот разговор цветом, Антон бы без раздумий сказал ярко-желтый — заметный, выделяющийся, бросающийся в глаза. Мимо, не взглянув, не пройдешь. Хотя… если ассоциировать с цветом самого Арсения, то он бы был каким-то… пастельным. Да. Мягким и светлым. — Вечером тогда сильный дождь был, вы не попали под него? — Не. Пацаны у меня были, успели дойти. — Антон молчит секунду. — А вы? — Вчера попал. Я видел. — Но! Все хорошо. Я возвращался… шел домой, — Антон замечает эту заминку, прикусывает губу, — а потом прятался в магазине. Антон невольно прыскает и улыбается. Он бы попрятался с Арсением в магазине вместе — где-нибудь между стеллажей, наверное, засосал его. Возможно, с полки бы грохнулись шоколадки по скидке и коробка чая Гринфилд. — Вы шли пешком всю дорогу? Хочется сформулировать вопрос так, чтобы Арсений дал как можно больше информации или случайно что-то выболтал. Антон пытается как можно меньше падать в вертящиеся мысли, чтобы побольше побыть с Арсением, пока есть такой шанс — пока нет медсестры, не прозвенел звонок и Арсений не ушел. А ведь кому-то в телефоне он сказал, что у него работа. А сам стоит здесь. Интересный. Это вызывает улыбку до ушей. — Я погулять хотел. — Вы любите гулять? — Люблю. — Арсений мягко улыбается. — А зачем ты спрашиваешь? Антон замирает. Съезжает взглядом на арсеньевское плечо, а потом поднимает его снова — прямо в глаза. Те широко распахиваются, отражают свет яркой лампочки на потолке, и Арсений весь будто тянется к нему, хочет что-то сказать, но позади раздается цоканье каблуков. Антон жмурится, понимая, что все. Сейчас. Сейчас Арсений уйдет, и Антон еще вплоть до самого сна будет думать о том, как допытывался до него, когда пытался что-то выведать. Позорище. Арсений явно все про тебя знает. В рот Антон ебал это что-то, что заставляет его вести себя как мудак. Медсестра проходит мимо Антона, поздоровавшись с Арсением, и Антон даже не сразу понимает, что он за ней и хотел пойти, что он ее и ждал, что Арсений и их разговор — это было что-то супер странное, спонтанное, что-то, что выходит за рамки антоновской рутины, в которой диалоги с Арсением если и есть, то только в голове, где Арсений никогда ему не отвечает. — До свидания, — выдавливает из себя Антон, ощущая себя старой, еле работающей мясорубкой. Арсений поднимает руку, машет ею: — Хорошего дня. — И вам. Антон поворачивается в сторону медкабинета и быстрым шагом сматывается, надеясь, что Арсений сейчас забудет про этот глупый, неловкий разговор и займется своими мозгоправными делами. Удивительно, что он прямым текстом не спросил у него, насколько Антон сильно в него влюбился. Такими темпами до этого недалеко. Но Антону не хочется проверять.

***

Спустя неделю Антон снова врезается в Арсения. Вокруг — не небольшой коридор крыла школьной администрации, здесь больше людей, голосов, все воют, шумят, и Антону на тот короткий, буквально секундный момент, когда он вдыхает запах Арсения, наполненный порошком, как будто сладким мармеладом и мылом, — становится похуй на все. — Извините, я… — Анто-он, — смеется Арсений, и Антон открывает рот. Он бы выругался вслух, если бы не тот факт, что Арсений до сих пор смотрит на него. — Ты меня так с ног снесешь. — Извините, пожалуйста. — Осторожнее. В прошлый раз Антон врезался реально случайно — он не знал, что Арсений был за поворотом, сегодня же он гонялся от бешеного брата одноклассницы, которому не понравилось, что Антон с Макаром на приколе начали выпрашивать у нее вафли. Ее брат — Антон не помнит имени — учится в седьмом классе, на каждой перемене тусуется рядом с Дианой и бросается на любого, кто вякнет что-то в ее сторону. Антону больше смешно, чем страшно, и жизнь ничему его не учит, поэтому сегодня он снова мотается по коридорам. Потом будет сидеть и ныть, что заебался. За Макаром брат Дианы не побежал. У него какие-то свои терки именно с Антоном. Число на календаре наполняет школу приятной атмосферой: иногда сюда даже хочется ходить. Антон любит май: учеба уже не такая бешеная, как обычно, учителя практически не доебывают, много выходных, шашлык в деревне, теплая, не орущая жарой погода — все кажется идеальным, и в эту идеальность хочется кутаться сильнее, чем в одеяло зимой. Кто-то готовится к линейке, кто-то — Антон видел сегодня в окно — марширует, готовясь к параду на городской площади, а кто-то, как Антон, просто за этим наблюдает. Это… бля, это реально лучшее время — Антон не знает, будет ли так же спокоен в мае в следующем году, но то, что сейчас ему правда охуенно, несмотря на какие-то обычные, уже привычные жизненные рофлы, очевидно. Он даже с котами с утра не ругался, а это веский аргумент — просто налил им супа и проигнорировал осуждающий взгляд сорвавшегося из зала Персика. У мая вайбы спокойного, уравновешенного чувака, с которым прикольно перетереть за жизнь и с которым не нужно сраться, даже когда мимолетно хочется. Арсений в итоге уходит — и даже тут Антон только вздыхает, потирая шею, и оборачивается, проверяя, не бежит ли за ним братец Дианы. Макар остался на четвертом этаже: у них сейчас литература, и они с пацанами, наверное, повторяют какие-то там стихотворения. Антон выучил короткое у Блока, а потом поржал, узнав, что его же выучили и Димка с Журавлем. Макар отличился — он взял то ли Маяковского, то ли Пастернака. Антон учил стихотворение вчера перед сном, потому что вечером они с мамой и дедом ездили в гипермаркет, где Антон купил себе какие-то чипсы с лобстером, который хуй отыщешь в обычном магазе, а потом, запомнив что-то про последовательность аптеки, фонаря и улицы, полез на Википедию читать про жизнь Достоевского — ему внезапно стало интересно, как долго тот был на каторге. В комнате горел ночник, из-за приоткрытой форточки доносился лай соседской собаки, а в ногах, развалившись на антоновских вещах, брошенных еще днем, лежали Персик с Чупой. — Он меня чуть не убил, — жалуется Антон, поднимаясь обратно на четвертый этаж и останавливаясь около Дианы, стоящей с учебником около окна. Возможно, она пожелала ему гореть в аду за вафли — Антон и правда не учится на своих ошибках. Диана стучит Антона по лбу пальцем, и он мимолетно улыбается, возвращаясь в класс, стягивая эту улыбку ровно в тот момент, когда отворачивается. Зато Арсения встретил. Думать о том, что до их «расставания» остался месяц… не очень (очень не очень, прямо охуеть как не очень). Как будто Антон, приехав в деревню, приходит вечером на футбольное поле, держа мяч, воодушевленный и расслабленный, а в итоге остается там один — никто не стоит гурьбой в другом углу поля, делясь на команды, никто не тащит из дома огромную бутылку воды и не предлагает после нескольких игр пойти на речку. Как будто все застывает, стирается картинками-воспоминаниями, хотя — вот оно: Антон все еще на поле, стоит на воротах и напряженно пялится вперед, уже заранее думая про окончания матча. Арсений никуда с его поля не ушел, но Антон уже морально себя к этому готовит — он не останется в школе. Ни в этой, ни в какой-то другой. Арсения не будет с ним в том месте, куда Антон пойдет дальше, и… Антону придется с этим жить, хотя тот стал настолько устойчивой, несносимой никакими обстоятельствами константой, что Антону кажется, что его мозг просто не сможет этого принять. Он примет, конечно. Но будет грустно. Антон не считает Арсения мотивацией ходить в школу, центром своего небольшого мира, построенного реальностью, — ничего такого, но он влюблен в него по уши, а возможно, и по самую макушку: ни один волосок не торчит. — Живой? — Угу. Макар улыбается и утыкается взглядом в лежащий перед ним телефон. Антон вспоминает, что завтра будет на уроках один, потому что Димка уедет на олимпиаду по английскому, а Макар с Журавлем попиздохают на сдачу ГТО в школу на другой конец города. Он не знает, как высидит три последних математики без них, и уже заранее думает, что, может, можно было бы остаться дома — с другой стороны, кто ему разрешит, блять. Мама не любит, когда он пропускает уроки, но — стоит отдать ей должное — никогда не наседает, если Антон правда чувствует себя плохо. Мама Димки, как Антон помнит, разрешала ему оставаться дома, только если у него температура, а иначе все равно отправляла на уроки — в такие дни Димка обычно не активничал и сидел молча, просто переписывая что-то с доски. В этом году с этим как-то полегче, но Антону все равно кажется, что его дома прессуют, хотя он ничего об этом не говорит: пытается поддерживать статус отличника, и раньше Антон считал это занудством, а теперь — просто охуеть какой выдержкой. Сам Антон никогда не забывает слова Анастасии Павловны, сказанные еще, может, в начале восьмого класса, когда Антон получил двойку по литературе, потому что не прочитал «Ревизора», что у него были и есть все шансы на то, чтобы учиться на одни пятерки, потому что он совсем не глупый — просто ленивый. Может, именно эта лень движет им каждый день, когда вместо того, чтобы нормально сесть и сделать домашку по тупой физике, он пишет Макару, что она еще не актуальна и что он выполнит ее только после нового урока — чтобы дурацкая задачка, где просят найти кинетическую энергию, стала ретро и достойной антоновского внимания. Может, это причина, почему Анастасия Павловна все еще вешает на него какие-то легкие надежды, думая, что Антону нужно поиграться, а потом выдать что-то охуеть-какое-гениальное. Но, бля, если бы на Антона никто не набрасывал, как новогодние дождики, чужие пожелания, он бы сейчас чувствовал себя гораздо лучше и пиздецки свободнее. — Чего-о-о? Антон поворачивает голову, смотря на наклонившихся к девочкам на третьем ряду Макара и Журавля. — Да че? — бросает сидящая к ним спиной Оксана, обернувшись через плечо. — Субботник будет? — басит Журавль. Антон закатывает глаза — школа только и ждет теплой погоды, чтобы заставить их всех убирать территорию. — Ну да. — А инфа-а-а откуда? — чуть ли не поет Макар. Антон не знает, что их так вдохновило. Сам он уже мысленно убегает под тень высокой ели в школьном дворе и ковыряется в телефоне, лишь изредка поднимая взгляд на происходящее. Вряд ли, сто пудов, его оставят в покое, но мечтать не вредно, хотя Антон не советует, ноль из десяти: мир вокруг потом кажется какой-то странной херней. — Так ведь Анастасия Павловна вчера говорила, чтобы мы в следующую пятницу брали с собой всякие эти… — Оксана щелкает пальцами, а Катя вставляет: — Метелки. — У меня есть облезлый веник, — ржет Журавль, и его внимание — целиком на Оксане, на секунду глянувшей на него. — Пойдет? Антон вытягивает руки, жмурится, чувствуя, как разминаются, глухо хрустнув, мышцы спины, и зевает. В момент, когда он открывает глаза, его тыкает в живот Макар, уже отвернувшийся обратно к девочкам. Антон поправляет футболку и улыбается, пытаясь влиться в разговор, хотя мысли — где угодно, но не в этом классе с зелеными стенами и огромными стеллажами с книгами и тетрадями позади, давящими на Антона количеством слов и предложений, спрятанных за обложками. Он снова думает про Арсения: мысли о нем из головы не вытащить никакими стараниями отвлечься. Похоже на раздражающую попытку вставить смоченный слюной уголок нитки в тонкую, маленькую иголку, — и пальцы вдобавок трясутся. — Бля, а это же вместо уроков, да? — снова спрашивает Макар где-то сбоку — Антон сидит с прикрытыми глазами, насильно заставляя себя вспомнить строчки стихотворения. Ночь, улица, фонарь… — Мне кажется, нет, — говорит Катя. — Но потом скажут все. — Реально, Илюш, ты че дергаешься? — смеется Оксана. — Это же просто субботник. — Пятничник, — бросает Журавль. Слышится смешок Макара. Димка почему-то молчит. Так. Аптека? Бессмысленный свет? Или че там было. Антон открывает глаза, промаргиваясь, и достает из кармана телефон. Макар продолжает болтать с девочками, но сейчас у Антона нет на это никаких сил — ему нужно заебать разум, чтобы он после этого урока пошел домой с пустой головой. Это возможно, конечно, только если кто-то буквально вскроет ему череп и вытащит мозг, пнет под жопу и скажет идти. Антон не удивится, что даже в таком случае запротестует: он ненавидит, когда ему указывают что-то сделать, если это только не мама. Страница со стихотворением, как назло, блять, не грузится, давая ему смотреть только на белый экран, и Антон тяжело вздыхает, упираясь ладонью в лоб. Перед глазами все еще мельтешит Арсений, и это уже, видимо, никак не остановить. В середине урока Антон доходит до того, что у него щиплет нос: он даже не понимает, как это вообще случилось, но он буквально на грани слез. У доски стоит Милуш, пытающийся, наверное, возродить то ли Блока, то ли какого-то другого чела, которого Антон не знает, или принести в жертву литературу, а он сам — уже в который раз облизывает пересыхающие губы и пытается остановить поднимающуюся в груди тревогу, сдавленную странным, внезапным стыдом и откровенным отчаянием. Та мысль… мысль, что Арсения скоро в его жизни не будет. Она ведь реальна. Это типа не… не шутка, блять. Осталось сколько?.. Недели три? А потом что — все? Антон скажет школе нахуй, сдаст экзамены и больше сюда не вернется? Ебать, это… Антон кладет ладони на колени, чуть их сжимая. Макар рядом бросает на него взгляд — Антон чувствует, как он пялится ему в щеку с явным вопросом. Надо взять себя в руки. — На тебя так Брюсов влияет? — Кто? — тихо переспрашивает Антон, еще раз облизывает губы. Макар быстро показывает пальцем на мнущегося около стола Натальи Валентиновны Милуша — кажется, когда Антон поднимает на него голову, тот уже начал сочинять что-то свое. В классе звучат редкие смешки. — Он стихи Брюсова взял. Антон ничего не отвечает, хмурясь. То, что в нем пульсирует мигающей тревогой, не похоже на что-то привычное — Антон никогда до этого не сталкивался с чем-то настолько ебаным, не дающим никакой возможности хотя бы как-то — как-то, блять! — отвлечь мозг и колотящие стенки черепа мысли. Ему так стыдно. Стыдно, что он все это время вел себя как настоящий уебок, которому похуй на остальных, который вообще ничего кроме себя не замечает — и это сразу наталкивает его на воспоминание о недавней ссоре с мамой, когда она сказала, что Антон перестал слушаться ее и начал отстраняться, а ее это злит, блять, пиздец, и вот… и еще моменты, когда он Арсения воспринимает не как педагога, а как кого-то, кого можно и нахуй послать, и засосать в туалете. Или как он переговаривается с учителями, потому что обычно это сходит ему с рук? Это вообще как, ну, нормально? И после такого он еще и грустит? Наверное, да. Потому что с мамой-то он помирится, а от Арсения у него останется только запароленная папка в галерее и мозоль на ладони, которая со временем все равно лопнет, блять. Щеки краснеют, и Антон прикладывает к ним костяшки, уставляясь вперед — на выводящую что-то в журнале Наталью Валентиновну и стоящую на углу ее стола коробку для телефонов. Естественно, пустую. Пиздец. Жаль, из себя этого всего выблевать нельзя — он бы с радостью. Даже в школьном туалете. Можно прямо в том, где он в начале марта поцеловал Арсения в губы. Эта формулировка все выворачивает еще сильнее, делает это воспоминание более откровенным, прямым — Антон секунду жмурится, а потом распахивает глаза, игнорируя подрагивающую нижнюю губу. К доске выходит Катя. Одергивает юбку, быстро улыбается Оксане, потом — Диме, а Антон подмечает, что она почему-то волнуется — поправляет волосы и, выдохнув, спрашивает взглядом у Натальи Валентиновны, можно ли начать. Та, повернувшись к Кате, кивает. Антон слышит незнакомые строчки и не удивляется этому — не потому, что это, видимо, не самое популярное стихотворение, а потому, что мало кого и что знает из литературного мира, ограничиваясь знанием отрывка про Лукоморье у Пушкина и ночи-улицы-фонаря-аптеки теперь — у Блока. Голос Кати — подпрыгивающий и выразительный. Антон прикрывает глаза, хватаясь за отдельные строки, и фоном, даже уже особо ничего с этим не делая, прокручивает пластинку мыслей про Арсения, об Арсении, для Арсения — самые разные, отовсюду, но все они объединены тем странным, вытрахивающим из груди спокойствие чувством. До этого он не особо внимательно слушал. Рассказал одним из самых первых по желанию Натальи Валентиновны, а потом создавал имитацию бурной деятельности — вид увлеченного человека. Ира и Оксана, кажется, прочитали что-то из Ахматовой — Антон услышал что-то про ветер в самом конце. Но Катя говорит о каких-то жаворонках, становящихся воронами, до того увлеченно, что Антон невольно заслушивается, безотрывно смотря на нее. «Я глупая, а ты умен, Живой, а я остолбенелая» Антон подается вперед. Ему почему-то снова не по себе. Внизу живота — почти дырища размером с овраг, и он мог бы, наверное, сейчас коснуться ее, если бы опустил руку. Проводить параллель с Арсением — тупо, но мозг все равно вырисовывает эту кривую линию, по которой Антон немедленно ступает, сжимая кулак и упираясь костяшками в лежащую на столе ручку. «Увозят милых корабли, Уводит их дорога белая» На последнем слове у Кати подрагивает голос, и Антон не знает, почему она выбрала это стихотворение, но знает точно, что поражен не он один — как минимум половина класса перестает создавать шум из воздуха, а просто молчит. Она говорит про корабли — Антон по-наивному, чувствуя себя кинутым в толпе ребенком, вспоминает про Арсения. Их не связывает ровным счетом ничего, но это «милый» и «Арсений» само по себе крепко сцепляется мысленными мизинцами, как бы Антон не пытался просто это слушать. Просто — без плывущих по разуму ассоциаций. «Спрошу я стул, спрошу кровать: за что, за что терплю и бедствую?» По плечам, скатываясь, проходятся мелкие мурашки. Антон ставит перед собой локти, хватаясь кольцом пальцев за другое запястье и слегка сжимает, пока во лбу шумит кровь, словно он резко наклонил голову и его шарахнуло давлением. На последних строчках Катя запинается, и Оксана, у которой перед собой лежит телефон, подсказывает ей короткое «что дерево тряси» шепотом. Антон не понимает, что он испытывает, почему его так внезапно накрыло тем, что началось еще там, в коридоре, когда он случайно обтерся — просто коснулся — носом плеча Арсения, и ему это не нравится примерно так же сильно, как желание часто поморгать, чтобы перестало покалывать... от подступающих слез? Он пытается незаметно провести большим пальцем под глазом, мысленно называя себя идиотом и нытиком, когда Катя заканчивает: «За все, за все меня прости, Мой милый, — что тебе я сделала!» Потом все превращается в шум. Антону хочется отпроситься, чтобы выйти, но он плотно стискивает челюсти, пялясь в край парты, только периферией замечая, как Кате ставят оценку в дневник и как Димка мимолетом дотрагивается до ее руки, когда она проходит мимо. Наталья Валентиновна ее хвалит, говорит, что — вот, вот так надо читать стихотворения, а не монотонно, с таким видом, будто вы соревнуетесь по скорости. Только Антон ее слова тоже воспринимает как нелепый, лишний шум, ворвавшийся к нему в голову по ошибке. Ему похуй на красивое чтение стихотворений — но сейчас он хочет вернуться, чтобы переслушать Катю вновь. Стыд возвращается снова. Хотелось бы подойти к Арсению и спросить: что я натворил? Ты правда простил меня? Вы простили меня? Вы не ненавидите меня? Ты? Ты не ненавидишь? Если бы не поцелуй, возможно, Антон бы и не считал себя таким уебком — одно дело пару раз ляпнуть какую-то хуйню из-под коня, а потом извиниться, а другое, совсем, блять, другое — поцеловать, грубо говоря, учителя. Арсений только один раз за все это время вел себя так, будто про это мерзкое недоразумение помнит, — когда они увиделись после восьмого марта. У Антона уже все дни в один смешались, но в тот момент Арсений был неловко-закрытым, зажатым, его хотелось растрясти, попросить, чтобы все было как раньше, но как все может быть как раньше, когда у них у обоих — хотя здесь Антон может говорить только за себя, очевидно, — перечеркнуто все, что есть, порывом Антона прижаться к его рту. Ни разу за это время Арсений не попытался с ним это обсудить. Ни разу Антон сам не извинился еще раз, хотя это желание попросить прощения до сих пор жжет ему кончик языка. Кажется, если вытащить это наружу, то все зальется мрачной тревогой снова. Если сейчас Антон уже отошел, почти отошел, а Арсений, возможно, позабыл, то в другом случае спрятаться под пуховым одеялом, как когда-то в детстве, когда Антон после просмотра ужастиков не мог спать, не получится — и под одеялом времени тоже. Ладони горячие, стыд на щеках — тоже. Макар что-то шутит про Журавля, который даже стихотворение про скоротечность жизни всем видом посвятит Оксане, а Антон лишь улыбается уголком губ, потому что он сам бы посвятил Арсению не только это. После урока Антон идет с пацанами в гардеробную, а перед ними шагают девочки, то и дело оборачивающиеся на них. Антон потягивается, как обычно игнорируя растущую — скорее, не увядающую — внутри тревогу, и медленно спускается на первый этаж. — Ну просто порвала! — подбегает Макар к Кате и дотрагивается до ее плеча. — Почему этот стих? — спрашивает Димка. — Да, реально, — продолжает Макар, — если ты хотела посвятить это Позу, то надо не такое депрессивное выбирать. — Мне оно понравилось, — отвечает Катя, пока Макар смеется и говорит, что это все отговорки. — И с чего бы мне его Диме посвящать? — Нихуя заявка, — вставляет Журавль. Димка смеется, и Антон тоже не скрывает улыбки — сам-то Журавль реально при чтении стихотворения Блока про, как сказал Макар, смысл и скоротечность жизни, только на Оксану пялился, пока та смотрела куда угодно, но не на него. Журавль потом шепнул, что она просто засмущалась. Конечно. — Ка-ать, не слушай, — Оксана тянет губы в веселой улыбке, — у них сейчас весна. Романтика очухалась. — Не спорим так-то, — говорит Макар, а Журавль, шагающий под боком, согласно мычит. — А ты че опять как неродной? Антон даже не сразу осознает, что вопрос задали ему — он идет чуть позади, водя кончиками пальцев по стене коридора, и понимает, что что-то не так, когда все замолкают и то и дело оборачиваются на него. — Что? — Вот у кого весна-а, — улыбается Макар. — Про нее думаешь, да? — Про кого? Макар играет бровями, дергая ими то вверх, то вниз. Он останавливается, дожидается Антона и хлопает его по плечу. — Про твою принцессу в башне. Какую, нахуй, блять, принцессу. Антон настолько сейчас вне настроения шутить, что только сжимает губы, надеясь, что Макар отъебется — ему вообще не весело, и никакие принцессы, никакие драконы, охраняющие башню, ему заранее не нужны. — Все-все, сорян. Че случилось? — Ниче. Макар вздыхает, отворачивается, и Антону опять стыдно. Придурок невоспитанный. Позади, оказывается, все это время шли Ира и Дарина — они обгоняют их на подходе к гардеробной, и Антону почему-то становится неловко, как будто Макар не просто с намеком на девушку пошутил, а Антон ему все и рассказал: и не про девушку — а про Арсения. Ебать. От этого аж голова заболела. Никогда в жизни никому об этом не скажет. Просто, блять, похоронит на заднем дворе дома рядом с мамиными клумбами. Бесплатное удобрение антоновскими нервами. — Я иду с Оксаной на свидание. Кажется, Антон вместе с Димкой и Макаром одновременно закатили глаза. Журавль идет впереди них, мотая пакетом со сменкой, и мечтательно лыбится. Димка ухмыляется: — А она об этом знает? — Пока нет, но вы типа не гоните коней. — Какие, нахуй, кони, — ржет Макар. Антон фыркает. — Ты по-нормальному ей напиши. Или позвони. — А у меня нет ее номера, — застывает как вкопанный Журавль посреди школьного двора. — Попроси? — Она не даст. — Так ты номер попроси. — Да иди нахуй! — смеется, явно смутившись, Журавль, а потом догоняет их — и лицо у него краснее, чем чернила красной капиллярной ручки, которой Анастасия Павловна любит ставить им двойки в тетрадях. — А у тя есть? — Че? — Номер ее. — Нет. Димка бросает: — Лучше напиши ей, чтобы она, если что, могла не ответить. — Э-э, я так не хочу. Как обычно остановившись у школьных ворот, они успевают попрощаться с одноклассниками еще раз — мимо проходят другие пацаны, девочки, куча народу из других классов, и Макар практически всем пожимает руки. Антону кажется, что у него в голове — записная книжка с терабайтами фотографической памяти, потому что Антон уже забыл лицо тети Зои, хотя видит ее все девять лет школьной жизни. — Ну Ди-им. Попроси у Кати, — продолжает канючить Журавль, стоя рядом с Димкой, достающим из рюкзака наушники. — Она тебе точно скажет. — Да отстань, не впутывай меня в свои любовные интриги. — Просто напиши ей, — спокойно говорит Антон, глядя в жалобное лицо Журавля. — Я писал, — морщится он. — Она не очень активно отвечала. — Может, она была занята. Антон кивает — Макар прав. Почему-то иногда забывается, что по ту сторону экрана человек реально может быть просто чем-то занят или увлечен — но нет же, он реально сидит и специально игнорирует сообщения. Вспоминая, как быстро Арсений прочитал тот высер Антона в его директе со второго аккаунта, что-то теплеет, плавясь маслом, в груди — как будто Арсений зашел в диалог именно с ним. Вслед за этим возрастает и грусть, та самая, что не отпускает уже часа полтора, и Антон не хочет в таком состоянии идти домой, но ему больше некуда деваться. Никого, наверное, не будет, потому что мама снова на смене, а дед где-то в последнее время пропадает — но точно не в деревне, потому что оттуда он вернулся еще три дня назад, в понедельник. Обычно он вечерами дома, валяется в зале или сидит на кухне, а вчера его и след простыл — мама сказала, что у него, как сказал сам дед, дела. — Я пошел, — проговаривает Антон, протягивая руку пацанам. Те по очереди ее пожимают. — Ты к Лене? — Нет. Она отменила сегодня. — Везунчик. А мы на треню, короче. Журавль и Макар отчаливают на остановку, а Димка говорит что-то невразумительное — Антон поднимает брови, видя, что он явно смущен, и потом прыскает, когда замечает, что тот побежал за Катей и Оксаной. Ясно с ним все. До дома получается добраться без происшествий: по пути он даже не грохнулся где-нибудь на тротуаре, споткнувшись об бордюр, и никакая собака не пыталась его сожрать. В наушниках играет что-то спокойное, и Антон, чтобы не сильно улететь в мысли, пытается выхватывать из английской речи какие-то слова — понимает «крейзи» и «дай», кивая сам себе, мол, да, очень знакомо. Около дома он фотографирует рябину — она высокая, красивая, и Антон готов смотреть на нее так же долго, как смотрит на зацветающую сирень у них на заднем дворе. По открытым рукам — Антон не надел поверх футболки джинсовку — мягко прогуливается теплый весенний ветер. Арсений говорил, что любит гулять. Антон бы позвал его на свидание в такую погоду. Нежность этой мысли перекрывается знакомыми черно-серыми чувствами, которые Антона раздражают и доебывают — но сильной злости все равно нет, хотя желание со всей дури хлопнуть дверью уже зачесывается на кончиках пальцев. — Привет, — здоровается он с пустым коридором, ожидая, что к нему прибежит кто-то из котов, и действительно — из зала, буксуя на поворотах, вылетают Персик с Чупой: первый начинает орать, а второй ласкаться о носок кроссовки — Антон даже не успевает разуться, только бросить к косяку кухонного проема рюкзак. — Щас. Щас покормлю. Он дает Мише корм, остальным котам — кашу, ставит греться чайник и наливает себе борща. В доме тихо, и Антон включает на фоне, поставив телефон на сахарницу, летсплей про выживание в лесу зимой. Это отвлекает. Не позволяет думать про Арсения, про дурацкое ощущение, что он испортил всем вокруг настроение и жизнь, пока он выносит мусор и протирает от утренних крошек стол — дед практически никогда их не убирает. А еще — позволяет тянуть время до вечера, потому что вечером станет легче, Антон знает. Он ненавидит время с трех до шести: никогда мозг в этот отрезок нормально не работает, уплывает, как сорвавшаяся с крючка рыба, и хочется скипнуть, щелкнув кнопку на пульте — только этот пульт никогда не работает. За первый час нахождения дома Антон поднимается в комнату только один раз, чтобы переодеться, — все остальное время он тусуется внизу, игнорируя отложенную домашку для Лены, к которой ему идти в воскресенье, и игнорируя чувство собственного долбоебизма, когда ты вроде дурак, а вроде и делаешь вид, что нет. И стыд. Из Антона, если его проткнуть, как тряпичную куклу, он польется литрами. Заебало. Даже пока он от тревожной скуки протирает губкой раковину, потому что уборка обычно действовала на него более или менее успокаивающе, стыд затапливает низ живота. Стыд перед Арсением, перед мамой, перед учителями в школе, перед самим собой. Стыд, приправленный грустью, раскрашивающей все вокруг в те самые серо-черные оттенки, которые ни одна палитра не возьмет. Он даже пишет маме — спрашивает, как у нее дела, чем она занимается, но мама отвечает только часа через три, когда Антон уже вернулся к себе и лег, продолжая пялиться в телефон и изредка посмеиваясь с прохождения игры. Время в углу телефона переваливает за семь вечера, и, наверное, надо бы встать и выполнить домашку, но желания нет — хотя Антон положил перед компьютером тетрадь и даже просмотрел, что ему нужно сделать. Потом забил хуй и уже полчаса ерзает: то на один бок ляжет, то на другой, то на живот, то на спину, закинув ногу на ногу. Телефон, стоящий на зарядке, явно перегрелся — у Антона аж ладонь жжет. Он кладет ее на живот, перехватывая телефон левой рукой, и обводит кончиком пальца контур пупка. Чувак из видео орет, и Антон от смеха жмурится, невольно прижимая правую ладонь сильнее к животу, собирая кожу в небольшую складку. Наверное, если бы у него были мышцы, такого бы не было. Неплохо было бы заняться спортом. Да. Когда-нибудь. Сверху всплывает какая-то реклама из браузера, и Антон смахивает ее, продолжая щупать живот. Касания вызывают легкие, невесомые мурашки — едва ощутимые, но Антон все равно слегка вздрагивает, когда цепляет кончиком пальца резинку домашних шортов и резко ее отпускает. Надо отвлечься. Антон блокирует телефон, кидая его к стене, и кладет обе ладони на низ живота, который тут же пронизывает пульсацией — как будто это не его руки, а чьи-то другие. — Бля, — тихо, себе под нос. Дыхание рваное. Антон слегка приподнимается, поправляет за спиной подушку и возвращает руку — но ниже, трогая едва подрагивающий, прикрытый тканью шортов и трусов лобок. Он не собирался сегодня… блять. Хочется закрыть глаза, но взгляд, пока не разморенный, не расплывшийся, следит за движениями собственных пальцев, снова скользящих под резинку. В голове — неожиданная пустота, и за нее хочется хвататься так же неожиданно сильно. Он правда не собирался. Вот вообще. Только рука, нагретая, влажная, касается бедра, а потом — уже резво сдергивает шорты, чуть не стянув и трусы. Антон снова ерзает, жмурится, выдыхает и, несмотря на навязчивое чувство никуда не ушедшей тоски в затылке, медленно поглаживает кончиком пальца по головке — нащупывая мокрое пятно на трусах. Как мало ему надо. Он даже особо ничего не представлял — хватило фантазии про чужие руки. Расставив ноги шире, Антон откидывает голову, прикрывает глаза. Шорты он отбрасывает ногой в угол кровати. Рука, словно отделенная от него, непредсказуемая, продолжает водить по бедру, пощипывая его, хватается за головку, обтянутую тканью, — и сразу отпускает. Антон чувствует себя жалким. Ему не горячо — ему себя жалко. Он снова зажмуривается, приоткрывая рот: с губ слетает то ли выдох, то ли стон, — он себя вообще не слышит, во лбу снова шумит кровь, хотя он даже, сука, не касается. Лишь водит где-то рядом, не дотрагиваясь напрямую — к коже, сейчас шпарящей даже через трусы. От мысли про Арсения неиронично хочется зареветь — и это так отвратительно, и в то же время ему так хочется и чего-то другого, что Антон невольно подается бедрами выше, словно пытаясь угнаться за касаниями руки — той, что сейчас будто специально дразнит, будто вообще не ему принадлежит, и это, может, уже клиника. Переносицу снова колет, когда Антон распахивает глаза, тяжело дыша, и протискивает ладонь, обхватывая кулаком головку. И так жжет глаза, точно он сейчас реально разревется — не от прерывистой пульсации внизу живота, не от возбуждения, заставляющего буквально дрожать, а от стыда, того отвратительного, жрущего его целый ебаный день стыда, от которого не получается спрятаться даже сейчас. Антон только на секунду представляет, что это Арсений трогает его член, что это не сам Антон задыхается, что это не его хриплые, такие же противно-жалкие стоны вылетают изо рта, а что — это все Арсений. Он повсюду, он везде — в то мгновение, когда Антон ускоряет движение руки, несколько раз на нее сплюнув, кажется, что он даже чувствует его запах, и, может, его мозг правда ебанулся. Живот сводит судорогой. Антон жмурится, не сразу осознавая, что щеки почему-то влажные — по ним текут горячие, ощущающиеся как кипяток слезы, из-за которых хочется то ли истерично смеяться, то ли еще сильнее зареветь. Но рука — все еще на члене, а Арсений — никуда не делся, он подкармливает все то, что в Антоне сегодня сдохло, возродилось и умерло еще раз. Та грусть, тот стыд, все те чувства, которые сегодня не дают ему покоя и тишины даже тогда, когда, блять, необходимо, — все это выдавливается из него гребанными слезами, как будто кто-то сжимает его целиком, полностью, чтобы все изнутри вылезло наружу. И вынудило зажмуриться, когда наступают несколько оглушительных секунд — первые пять или шесть секунд, в которые он не думает вообще ни о чем. Антон даже не сразу понимает, что происходит. Он медленно открывает глаза, все еще мокрые, замутненные, и видит — не ощущает, — что рука дрожит, что все пальцы в сперме. Сердце в груди колотится, в ушах все еще шумит: Антон снова прикрывает веки, тяжело дыша. Большой и указательный пальцы, липкие, соприкасаются, и Антон слегка растирает сперму между пальцев, не совсем понимая, что делает — мозг просто вырубило. Слезы уже не текут, но чувствует он себя не лучше, хотя те секунды — лучшие секунды в его жизни — стали конечной. Антон не знает, что это за хуйня была — почему его так скрутило внезапно, почему он расплакался, все кажется теперь просто блеклым пятном, от которого в итоге болят глаза. Ноги слабые, будто буквально напичканные ватой вместо костей — Антон даже чуть не падает, когда сползает с кровати. Он хватает из ящика салфетки, вытирает руки и отбрасывает пачку, передергивая плечами: почему-то холодно. В зеркале — опухшие глаза и бледные щеки. Мокрые трусы. Пиздец. От себя противно. Чуть ли не мерзко. Хорошо, что все-таки это была лишь фантазия. Не нужно Арсению видеть его таким — слабым, ревущим и таким жалким, никогда не знающим, где все-таки тот самый нужный знак «стоп, Антон, иди нахуй примерно отсюда», и никогда не пытавшимся его заметить. В ванной Антон, уже приняв душ и переодевшись, смотрит на себя в зеркало еще раз. Говорит: — Придурок. Лучше бы ты правда захлопнул ебальник. Отражение смотрит на него так, будто он должен был сказать себе совсем не эти слова.