Дать задний ход

Арсений подскакивает на кровати, прижимая руку к голой груди: сердце сильно-сильно стучится, и на глазах почти стоят слезы — он чувствует подступающие горячие капли. Осознать, что его выбросило ночным кошмаром в реальность, получается, только когда проходит минуты две. Или три. Арсений не считает — тяжело дышит, подрагивая, и смотрит в окно напротив. Поле зрения расплывчатое, потерявшее ориентиры, и хочется за что-то зацепиться, но ладони просто сжимают колени, пощупывая кожу. Через белый полупрозрачный тюль в комнату проникает серебристый ночной свет — луна чуть ли не сверкает на темном небе. Осознать еще, что все, что Арсений видел, — лишь сон, получается только через пять минут. Обрывки — пустая дорога, неясная, смешавшаяся с гущей леса по обеим сторонам обочина, Антон, чей-то крик — вертятся сумасшедшей каруселью в голове; стук сердца, ускоряющий кровь, отдает в виски: Арсений практически может записать его на диктофон — настолько он громкий. Медленно, словно боясь, он ложится на спину. Закрывает глаза — под веками размножаются цветные круги: то красные, то иссиня-черные, то темно-зеленые, они напоминают пятна, появляющиеся, если долго смотреть на солнце. Запястья касаются чужие пальцы: Женя спит на боку, накрывшись одеялом и даже не проснувшись, хотя Арсению кажется, что по внезапному пробуждении он не сдержал крика, того самого, что, кажется, и вытянул его из сна. Яркость на телефоне приходится убавить — она бьет по глазам, из-за чего Арсений жмурится, отворачиваясь. Он быстро-быстро моргает и думает: это просто сон, обычный кошмар, просто они снова начались, пусть, просто ночной кошмар — но успокоить себя не получается. Пальцы уже водят по экрану, вводя пароль, жмут на синюю иконку приложения. Арсений даже не знает, что он хочет сделать, но где-то на периферии пульсируют мысли — Антон не умер, ты не умер, просто сон, не надо, — а сам он уже печатает в поиске «Антон», глядя на первый выскочивший профиль. «Был в сети три часа назад». Ох. Арсений сглатывает, жмурится еще раз — ресницы слипаются — и прокручивает страницу вниз. Никто не умер. И не умирает. Ладно? Сердцебиение замедляется — и сразу набирает обороты, точно подгоняемое внешним давлением, когда мозг пытается достроить картинку, выданную сознанием во время сна: машина, дорога… Антон, который, кажется, что-то ему говорит? Или это был Арсений, а Антон просто смотрел? Кто был за рулем? Они во что-то врезались? Никто не умер! Не умер, Арсений, ладно? Хорошо? Боже, боже. Блин. Страница Антона — Арсений заходил на нее всего пару раз, но в истории она почему-то все еще сохраняется — все такая же: с фотографией, которая, как Арсений понимает, не меняется уже больше полугода, где Антон стоит на набережной, а позади него — постепенно замерзающая река с тонким слоем белого льда, со статусом («МЧПМ» — Арсений понятия не имеет, как это расшифровывается! «Мои чакры полны магии»?..), с пустой стеной, хотя раньше здесь было много репостов и каких-то картинок. Арсений разглядывает антоновское лицо, невольно щурясь, словно глаза не могут привыкнуть даже к темному экрану, и снова отмечает, какие у него симпатичные черты лица, — это почему-то успокаивает. Не хочется бежать в ванную, умываться, чтобы стереть с лица невидимый, но ощутимый слой страха и тревоги, нет желания и порыва подскочить, игнорируя сонливость и очевидный недостаток сна — на часах половина четвертого утра, а лег Арсений где-то в двенадцать: когда Женя закончил делать что-то по работе и предложил закругляться, сам Арсений был ни в одном глазу и смотрел в зале трансляцию какого-то фестиваля. В последний раз кошмары снились в феврале — Арсений тогда в принципе плохо спал и мог часами ворочаться, несмотря на явную физическую усталость. Снотворное ему уже давно не помогает: организм просто не воспринимает таблетки, и, наверное, это уже эффект плацебо — нифига ты не получишь, но можешь убедить себя в обратном. Дурачина. Зато Антон жив. Во сне они умерли оба — и тот крик, оглушающий память, кажущийся сейчас ненастоящим, сохнет на губах корочкой: хочется ее сгрызть. Господи, если его сознание, блин, продолжит творить такую муру, то он себя так доведет до безумия! Короткое «был в сети» гладит Арсения по плечам, пуская легкие мурашки, — под одеялом жарко, но без него все равно прохладно. — Ты че?.. — вдруг раздается рядом, и Арсений, вздрогнув, осознает, как странно выглядит — лежит на боку, подогнув под себя ногу, пялится куда-то в потолок, в то время как на вытянутой ладони лежит телефон с открытым там Контактом. Голос Жени хрипловатый, тягучий — точно он еле шевелит языком. — Спи, спи, — быстро шепчет Арсений, переворачивая телефон экраном в простыню: под Арсением, ворочающимся из стороны в сторону, она собирается в волнистые складки и слегка выбивается из матраса. — Скок время? Женя зевает. Переворачивается на спину и, не открывая глаз, закидывает руку в направлении прикроватной тумбочки — через пару секунд его лицо, сморщенное, сонное, покрывает свет от экрана телефона. — Ты почему… не спишь? Телефон Жени падает рядом, прямо около арсеньевской подушки. Сам он утыкается носом в свою, так и не открывая глаз. — Сон… сон неприятный приснился. — Шепот выходит отрывистым: слова буквально липнут к небу. — Че там? — Неважно. Спи. Не скажу же я, что мне приснилось, как я и Антон, один из учеников школы, в которой я работаю, разбились насмерть на машине — не скажу же я об этом! Как ужасно! Арсений глубоко вдыхает, сильнее подгибая колени. По коже прохаживается ночная прохлада — возможно, в комнате так и не выключен кондиционер. Арсений вроде просил убавить поток воздуха… или ему это тоже приснилось — Женя вряд ли бы забыл о таком. Наверное. — Потом башка… болеть будет. — Женя практически не открывает рта. Арсений смотрит в его лицо, в темноте кажущееся отчего-то незнакомым, слишком… непонятным для него — и речь не о красоте! Как будто в одну секунду этот человек превратился в другого, и ощущается это — на внутреннем уровне, едва достижимом, как предчувствие, которое может предупредить тебя пойти другой дорогой. — Будильник… — Женя снова зевает, приоткрывает глаз, радужка которого блеснула одной быстрой секундой, — надо вставать скоро. — Нескоро, — шепчет Арсений. Зачем-то тянется ладонью и, так и не коснувшись, кладет ее рядом с чужой головой — ребро ладони практически касается круглого кончика носа. Он бы погладил его, да не хочется почему-то. Так… странно. Женя что-то мычит, уже, наверное, почти отключившись, — и тут Арсений понимает: он хочет домой. Это неожиданно-пугающе: квартира Жени никогда не вызывала отторжения, тревожности, ничего, кроме, может, неловкости и легкой растерянности, и такая внезапность подобного желания дробит спокойствие на кусочки: он даже от кошмара до конца не отошел! Время на часах близится к четырем. Арсений приподнимается, чувствуя, как хрустит под ним постельное белье, и хватает лежащую на краю кровати толстовку — ходить голышом не хочется. Он не собирается никуда убегать посреди ночи, не собирается устраивать эмоциональный кавардак — и своего хватает! — но эта спальня давит тишиной, которую не заглушить ни шумами улицы, ни собственным шепотом. Как… как вообще ему такое приснилось?.. Сейчас память едва ли может собрать последовательные эпизоды из сна в кучу — Арсений буквально не может ухватиться за них, точно они соскальзывают с кончиков пальцев, как рассыпающийся бисер. Крутится только: Антон умер, мы умерли, Антон, Антон, а вдруг что-то случилось, а если это что-то значит, Антон… Арсений наливает себе из фильтра воды, покусывает губу и смотрит на стакан, слегка заляпанный у краев. Свет на кухне приглушенный, мягкий, совсем не давящий на зрение — даже не нужно отвыкать от коридорного мрака: как будто Арсений не человек, а сова, пытающаяся ночью поймать скрывающуюся в траве мышь. Это вызывает быструю улыбку. «Ну какая ты сова! — думает он. — Скорее та самая мышь». Поставив стакан около раковины, Арсений моет руки, проводит влажной ладонью по лицу — на щеках покалывает отросшая за день щетина. Арсений не брал с собой бритву, но, может, у Жени найдется новая утром — ему на работу только завтра, но пока что настроения на щетину нет, хотя она Арсению нравится: он чувствует себя так взрослее, более уверенно. Женя вроде завезет его утром домой, нужно будет… что-то поделать. Арсений уже не помнит: он не был у себя в квартире с пятницы. Дом пустует. Марина постоянно у Вани, сам Арсений — здесь, и от осознания, от того терпкого, горького чувства, что все настолько сильно поменялось, есть желание сделать шаг назад. Замедлиться. Снова очутиться, окутанным стенами собственной спальни, где, может, и тяжело порой, но хотя бы нет яркого ощущения, насколько все чужое и далекое. Почти недостижимое. Может, Арсений сам не дает себе этого достигнуть. Это больше похоже на правду — он знает. Ему бы… спокойствия, «одинаковости», ровного потока жизни — да не получается! Он постоянно все расшатывает, не способный удержаться, словно стоит не на ровной поверхности, а на качелях, которые вот-вот сделают настоящее солнышко. Лишь бы только вниз головой не полететь. В детстве Арсений редко падал с качелей — не хочется начинать и сейчас, хотя качели из взрослой жизни гораздо более пугающие и напрягающие. Телефон остался в спальне — валяется на кровати, прямо около Жениного. Арсений трогает волосы, дергает завязки на толстовке — от нее пахнет мягко доносящимся, почти выветрившимся парфюмом: Арсений набрызгался перед выходом еще в пятницу. Натянув капюшон, Арсений уставляется в пол — в комнату не возвращается, на стул не садится. Такие ночные похождения стали его неожиданными друзьями еще несколько лет назад — может, когда-нибудь ему станет легче… легче спать. Не проваливаться в кошмары, а потом не просыпаться с бешено колотящимся сердцем, по которому будто дубасят кулаками. Антон никогда не снился Арсению. Эта мысль почему-то вызывает улыбку. Арсений перефразирует ее: никогда Антон не залезал в его сны — даже такие пугающие. Почему именно он? Не Сережа, не Марина, не мама? Арсений не думал об Антоне — вот вообще! В последний раз они виделись в пятницу, когда Антон врезался в него на переменке, а потом мозг настолько абстрагировался, что, наверное, Арсений, будь сон осознанным, удивился бы, увидев Антона там — кажется, сидящим в машине под боком, смотрящим в глаза так прямо и открыто, как он всегда делает. Арсения же всегда это смущает. Почему же… если он о нем совсем не думал, тот оказался в его голове в бессознательном состоянии? Это капец: неужели есть что-то, что Арсений зарыл, а оно, еще не осознанное, рвется наружу? Но это бред! Неравнодушие? Влюбленность? Нет! Арсений не чувствует к Антону ничего подобного, господи! Та симпатия, что маленьким корешком проросла в нем, конечно, на месте — но и она не имеет никакого романтического окраса, это просто… нет! Голова жужжит, как одна огромная муха, прорвавшаяся в квартиру и не дающая тебе ночью спать. Арсений снова глубоко вдыхает. Хорошо. Он знает: присниться может что угодно. Очень часто мозг создает в сновидениях самые неожиданные события, вворачивая в них самых неожиданных людей, — но Антон! Арсению, конечно, на него не все равно. Как может быть равнодушным к человеку, который рождает в тебе такую гущу, палитру, такую смесь эмоций? Как можно игнорировать его, зная, что эта попытка — искусственная, что ты все равно его заметишь, что ты хочешь его заметить, как будто в этом, блин, есть какой-то смысл. Арсений себя вообще не понимает. Хочется свалиться на пол и ощутить растекающуюся по телу слабость — ту самую, которую ты постоянно удерживаешь в напряжении, не давая ей выхода. Арсений чувствует себя относительно расслабленно только в момент диалога с Антоном, потому что тот смешной, милый, веселый — разговоры с ним всегда интересные, пускай и довольно… странные, обрывистые: как будто чего-то не хватает. Его нахождение рядом сравнимо с нахождением рядом с близкими — и Антон ему, конечно, совсем не близок, но чувства вызывает похожие: тепло и нежность. Арсений правда себя не понимает. И Антона тоже. Во многом. Не для Арсения это все — то, что скрывает собой Антон, каким бы интересным он ни казался. Мозг уплывает, и Арсений вдруг ловит одну мысль-воспоминание. Как-то раз — может, это был класс седьмой или восьмой?.. — за Арсением увязались дураки-старшеклассники. Была, наверное, весна — Арсений помнит, как он перевязал поперек живота ветровку и шел по сухому асфальту вдоль забора, ограждающего школьный двор, и как кто-то из ребят, кого считали самыми настоящими хулиганами, шли за ним. Они бросались обзывательствами — называли его педиком, заднеприводным, может, как-то еще — и громко смеялись: их смех в голове звучал глухим эхом еще много лет. Арсений тогда не знал, что сделать, чтобы они отвалили — только крепко сжимал кулаки и ускорял шаг, не зная, насколько… нормальным будет обернуться и послать их. В тот момент Арсений был для них собирательным образом «пидора» — того самого, что позволял себе когда-то носить розовые кроссовки, обсуждать с девочками их новую одежду и игнорировать призывы покурить за школой, — и в тот момент им, наверное, правда было смешно: преследовать кого-то из школы и кидаться грубыми, отвратительными словами. Арсений не знал, что сделать, но, когда, резко остановившись, он подобрал с земли камень, обернулся и, ощутив, как внутри поднимается бешеный адреналин (тогда это осознавалось как что-то непонятное, заставившее его разозлиться и со всей дури замахнуться), бросил его прямо в тех двух или трех старшеклассников. Он, конечно, убежал — чуть ли не с криком, с улыбкой, перекосившей лицо, и с желанием рассказать об этом всем, кроме родителей. Они узнали об этом на следующий день. Все узнали об этом. Арсений почему-то вспоминает это сейчас — на Жениной кухне, резко переключившись с ночного кошмара на кошмар наяву: когда тебя почти могли избить, а ты бы себя даже не смог защитить, кроме как бросить жалкий камень, до этого валяющийся на пыльной дороге. С Арсением никто не ходил домой, потому что все жили в другой стороне, никто не мог доказать, что его обзывали — все почему-то верили, что это он, потерявший контроль, ни с того ни с сего зарядил кому-то по лицу камнем. Конечно. Арсений тихонько усмехается. Все так и работает. Он думает про Антона, который вступился за Иру, и чувствует неожиданную радость, теплом расползающуюся поперек груди, — Ира не была одна. Арсений — был, и он очень-очень счастлив, что в тот момент у Иры был человек, который смог показать, что такие слова, такое обращение с другим в принципе — неприемлемо. Он сам был один: мама ему поверила, но он все равно был наказан — но, несмотря на это, нет ничего, из-за чего Арсений мог бы жалеть. В тот момент, убегающий от растерявшихся старшеклассников, чуть ли не сорвавший из-за вопля горло, он был для себя самым главным и самым первым героем. Если будет нужно — он всегда найдет этот камень. И верится в это очень легко. Может, виновата ночь за окном, а может, никто и не виноват. И все правда так.

***

Если субботник не идет к тебе, ты тоже не иди к нему — пусть сам там разбирается, если ему надо. Антон облокачивается на забор, оглядывает забитый другими ребятами школьный двор и для виду проводит метлой по асфальту — та издает шаркающие звуки и поднимает в воздух пыль. Из-за переплетающихся ветвей дерева солнце едва ли достает Антона: мажет по нему тонкими ярко-желтыми лучами, то и дело скрываясь за огромными облаками. За ними — синее небо, какое бывает в жаркий летний день. — Я в ахуе, — раздается рядом голос Макара — тот появляется из толпы с бутылкой воды и потрепанным веником. — Поза освободили. — Э. Почему. — Они там че-то мутят снова. На радио. Я не понимаю только, че именно, уже полгода про это радио говорят, а ниче нет. — Радио Шредингера. Макар ржет, кивает и, сделав несколько глотков, протягивает небольшую бутылку Антону — тот говорит спасибо и тоже немного отпивает. — Журавлев тоже везучий чертила. — Я бы не сказал. Журавль сегодня просто не пришел — написал утром в беседу, что Пашка заболел ветрянкой и что они оба теперь два Шрека. — Вы всем кости перемываете? К ним медленно подходит Оксана — она держит два железных ведра с землей, поверх которой валяются резиновые перчатки. Улыбается так, будто у нее не отсыхают руки. Мощь. — Да ты прикинь, — Макар кивает в сторону входа в школу, — все смылись. Мы одни тут страдаем. — Все — это Димы? — Просто почему не мы… Антон посмеивается, когда Макар чуть ли не начинает шипеть — похож на кошку свою. — А земля зачем? — спрашивает он, прищурившись, когда солнечный луч на одну секунду врезался ему в глаз. — Деревья сажать будем за школой. Акция какая-то там. Оксана ставит ведра около себя, вытирает со лба пот и морщится — на коже остаются грязные пятна. На улице пахнет чем-то цветочным и мокрым: так обычно пахнет на огороде, когда выходишь туда утром, таща за собой шланг со льющейся из него водой. — Кстати, Иру тоже забрали, так что вы не одни такие. — Но у тебя есть Катя… — А у тебя Антон. Макар расцветает на глазах, и Антон не сдерживается — широко улыбается, когда тот повисает на его плече и воет в ухо: — Не оставля-ай меня-а-а. — Да я никуда не ухожу, — бубнит Антон, вытягивая шею, чтобы Макар ее случайно не вывернул, пока стоит рядом и ерзает. — Будем вместе умирать, Макарчик. — Мой лучший друг. Голос Макара звучит так гордо и так громко, что у Антона невольно краснеют щеки — иногда эмоциональные порывы близких людей вводят его в ступор. Продолжая улыбаться, Антон мимолетно переглядывается с Оксаной и ничего не говорит. Следующие полчаса Антон пытается подмести территорию недалеко от импровизированной школьной парковки за зеленым забором. Макар тусуется рядом, шутит над проходящими мимо пьяными мужиками и фоткает все, что видит. Снимок ярко одетой бабушки, везущей за собой тележку с набитой авоськой, он комментирует так: — Мне для коллекции. — Боюсь представить, что там еще есть. Они смеются — и вдруг из-за спины слышится: — Макаров, Шастун! Вы чем заняты? Антон оборачивается через плечо, невольно напрягаясь, когда к ним подбегает запыханная Марта Олеговна: в руках у нее два пакета из «Пятерочки», в которых наверняка что угодно, но не еда — Антон видит белые стопки бумажек через полупрозрачный целлофан. Он поднимает голову, ожидая, когда Макар скажет все за них двоих — говорить, что они ебланят и хотят домой, не имеет смысла. — Мы наводим порядок в любимой школе! Скоро пойдем мыть стены. — Они у нас кирпичные, не стоит, — не понимает иронии Марта Олеговна, что на нее не похоже: обычно она всегда славливает их шутки и не ведет себя душно, как другие, более взрослые учителя. Сейчас — она перехватывает пакеты головой, хмурится и продолжает сразу: — Мне нужно, чтобы вы помогли мне. Антон приоткрывает рот, уже готовый согласиться на что угодно, как Марта Олеговна произносит то, от чего у Антона сердце срывается вниз и прилипает к пояснице бьющейся жижой. — Это срочно нужно отнести Арсению Сергеевичу домой. Э?.. — Давайте, — быстро соглашается Макар, судя по интонации — лыбится во все лицо. — А че, а он не тут? Антон его с первого урока высматривает — не тут. — Он плохо себя чувствует, а это прямо срочно и быстро нужно доставить ему. — А почему срочно? — медленно спрашивает Антон. Он надеется, что его глаза сейчас на месте, а лицо не стало кипельно-белым — ощущение, что вся кровь в нем застыла, но не от страха, а от… неверия? Ебать? Они пойдут к Арсению? К их Арсению? Его Арсению? — Завтра конференция у него. Это передать ему надо, — зачем-то повторяет она, — срочно. — Давайте-давайте! Макар выхватывает у Марты Олеговны пакеты, воодушевленный до пизды, как будто это он влюблен в Арсения и это у него отваливается жопа от осознания, куда они сейчас пойдут. — Так. — Марта Олеговна снова хмуро их оглядывает, словно не до конца понимая, кому отдает важные бумажки. — Я вам доверяю. Номер мой есть? — Есть, — кивает Макар. — А адрес? Ебаный свет, ночь, луна и солнце. Антон уже даже не знает, какие слова подобрать — все они потерялись ровно в ту секунду, когда Марта Олеговна соединила в одном предложении такие слова, как «Арсений Сергеевич», «его дом», «срочно пойти». — Да, он мне написал, я в Вайбер тебе перешлю, — говорит Марта Олеговна, доставая из кармана клетчатого пиджака телефон — и как ей не жарко? — Давайте. Антон молча смотрит на переговаривающихся перед ним Марту Олеговну и Макара, сжимая правую руку в кулак, а пальцами левой касаясь кольца на указательном — то теплое и гладкое. Не-не. Это шутка. Главный рофл дня. А Антон еще утром думал, что дед, обложившийся котами перед телевизором, — это основное событие. — А он знает, что… — Антон облизывает губы, подбирая слова, — это мы придем? — Я сказала, что отправлю из школы кого-то. Увидела вас, что вы без дела стоите — и подошла. Я бы и сама вечером отвезла, но это в другой стороне, а вам-то нравится шляться по городу. Вот и прогуляетесь. Заебись — раскидала по фактам. — Далеко? — глухо уточняет Антон. Макар сразу же заявляет, глядя в телефон и, видимо, просчитывая маршрут: — О-о, не. Это рядом с Маком прям. Там типа минут пятнадцать ходьбы. До Макдональдса пешком отсюда — минут двадцать. Теперь понятно, почему иногда в автобусе Антон видел Арсения, который не останавливался у выхода, как сам Антон, которому нет смысла садиться, а шел на задние места. Сердце все еще съедает молотилкой спокойствие. Понятно, что… Антон не попадет в квартиру — если Антона не обманывает память, судя по адресу, Арсений точно не живет в частном секторе, — но, блять, тот факт, что он зайдет в его подъезд и, возможно, увидит что-то в прихожей, увидит самого Арсения, буквально обрамленного чем-то личным, недоступным, дезориентирует. Антон даже не сразу отмирает — вспоминает, что они до сих пор на школьном дворе. Солнце снова скрывается за облаками — на асфальт ложатся бледные тени. — Так, — Марта Олеговна упирает руки в бока, и пиджак собирается на ее талии неровными складками, — я на вас рассчитываю. Потом можете идти домой, но чтобы без выкидонов. — Все будет сделано, — топает ногой Макар и пытается поднять руку, видимо, чтобы приложить ее к виску, словно хочет отдать честь. Антон сразу же тянется ко второму пакету, догадавшись, что надо помочь. — А нам там вам позвонить или просто в домофон? — У него двадцать шестая квартира, позвоните. И все. Антон разглядывает бежевые балетки Марты Олеговны, ее щиколотки, обтянутые тканью капроновых колготок. Поднимает голову — радостная, веселая улыбка Макара охватывает все поле зрения. Он же и предлагает сгонять за вещами, оставленными в гардеробе, и предупредить сидящего в радиорубке Димку — Антон остается около ворот. Пакеты с бумажками пиздецки тяжелые: Антон опускает их рядом, выдыхая, и пялится в макаровский телефон, который тот ему вручил, — и будто пытается запомнить адрес Арсения наизусть. Он достает из кармана собственный мобильный, фоткает сообщение от Марты Олеговны и быстро оглядывается — рядом никого не оказывается: все убираются либо прямо около школы, либо на заднем дворе, куда Антон ни ногой, потому что там всегда хлама и мусора больше, чем здесь. Сука. Охуеть просто. «1-й микрорайон, 2 дом». Мозг вообще не воспринимает эту информацию. В смысле они сейчас пойдут к Арсению? Почему именно они? А если бы Марта Олеговна увидела мнущихся в теньке Андрея и Милуша — она бы пошла к ним? Может, Антона сейчас собьет машина? Неужели… типа… серьезно? Как Арсений отреагирует? Если ему сегодня плохо, вряд ли у него будет настроение на каких-либо гостей — и неважно, что эти гости тащат ему бумажки для какой-то важной хероборы завтра. Антон в принципе игнорирует это: он думает только о том, что он на полном серьезе, когда Макар сейчас вернется, пойдет в район, в подъезд, на этаж, где живет Арсений — не Ирина Николаевна, не физрук, не тетя Зоя. Арсений. Арсений, чье имя в Антоне вызывает если не сердечный приступ, то сразу остановку работы всех органов — иногда он правда чувствует себя именно так. — Дима сказал, что мы, цитата, ебаные окуни, — рассказывает Макар, когда они уже отошли от школы, чуть не подравшись с наехавшей на них за мат бабулькой. Антон пытается запомнить траекторию движения в сторону дома Арсения. Дурак, блять. Как будто не знает города. — Почему окуни? — Я хз, — смеется Макар. — Ты не замечал, что он в последнее время помешан на рыбе? Антон хихикает, улыбаясь, и цепляется взглядом за табличку на угловом здании: улица Горького. Отсюда до дома Антона пехать где-то минут — мысленная карта прокладывает кривые маршруты, но дорогу к квартире Арсения помечает мигающей красной линией — двадцать. — Они вообще все странные в последнее время. — Полностью согласен, — кивает Макар, перехватывая пакет в другую руку и разминая левую ладонь. — Ты тоже не отличился. — А я-то че. Антон поджимает губы, кидает быстрый взгляд на Макара. Тот дергает бровями, как делает всегда, когда хочет о чем-то разузнать — о чем-то, о чем ему никогда не говорят. Ясно. — Втюхался в кого-то. — Макар слабо толкает Антона в плечо, и тот хмыкает. — Почему ты не говоришь? Потому что, блять, это только мое дело — и никогда это дело, уже тысячу раз прокрученное через мысленную мясорубку, я не вынесу наружу. Потому что, Макар, это просто полный пиздец. — Я не умею. — Бля, ты только что сказал, — с улыбкой произносит Макар. Антон поворачивает голову, стягивает губы в тонкую линию и молча пялится Макару в щеку, пока тот не смотрит на него в ответ и не начинает смеяться. Говорит, успокоившись: — Пиздюк. Потом он практически сразу переключается, рассказывая про утренние приключения в гараже с батей: они нашли старый допотопный компьютер, и Макар пообещал всей семье и себе самому, что вернет его к жизни. Антон поддерживает все, что связано с ретро, поэтому сейчас даже похлопал, чуть не уронив пакет. Здание Макдональдса окружено кучей людей — все места на улице заняты, а у пункта экспресс-заказа откуда-то собралась большая очередь. Антон радуется, что сам туда сейчас не идет: обычно, если народу дохуя, сразу хочется развернуться и уйти — выдержки на то, чтобы вывозить чужие разговоры, скопище голосов и внешний шум, нет. В какой момент Антон стал настолько восприимчивым к толпе, он не знает: ощущение, что что-то просто перещелкнуло — и силы стали уходить гораздо быстрее, будто в нем вместо энергии находится слабая батарейка, которую хватит только на несколько «вкл» и «выкл». Вдоль дороги, на обочине, когда Антон с Макаром переходят ее, стоит зеленому кругляшку светофора на той стороне загореться, торгуют бабушки и дедушки. Антон рассматривает рассаду, семена, пучки зелени и уложенную в пластиковые ящики редиску — все навевает мысли и о приближающемся лете, и об огороде, и об экзаменах, и о том, что Антон скоро правда уходит из школы. — Так. — Макар останавливается. Антон оглядывается — они стоят прямо около дороги, и вокруг открытое пространство с киосками, машинами и небольшими продуктовыми: жилые дома находятся чуть дальше. — Щас. Я запутался. — Нам туда, наверное, — поднимает свободную руку Антон, указывая на тротуар, ведущий к парковой зоне, магазинам с одеждой и обувью и пекарне. — Разве туда? Бля. Щас. Он залезает в карту, водит пальцем по экрану, то приближая ее, то отдаляя, пока Антон трогает носком обуви кривую трещину на асфальте. Он гулял в этом районе когда-то — обычно они с пацанами не уходят дальше Макдональдса, а возвращаются и идут либо в сторону стадиона, около которого как раз живет Лена, либо в сторону центра. — Да. Да, — повторяет Макар, — туда. Через несколько секунд он добавляет: — Живет он, конечно, в жопе. — Почему в жопе? Это недалеко в принципе. — У меня просто первый микрорайон ассоциируется с рынком. А там бараки… Антон хохочет, немного заваливаясь на Макара и тут же выпрямляясь. — Какие, нахуй, бараки? Там нет бараков. — Смешное слово. Барак. — Я не могу теперь его нормально воспринимать. — Барак. — Макар смотрит на Антона. — Барак. Антон хрюкает, продолжая смеяться, и — отдышавшись — глубоко втягивает носом воздух. Пахнет так, будто они идут вдоль кондитерской фабрики, — сладостями и выпечкой. Около пекарни тоже куча людей, и Антон тихо говорит: — Откуда они вообще, блять, вылезли. — Я не знаю, — отвечает Макар. Он снова перехватывает пакет. — С ума все посходили. — Рабочий день вроде же. Антон морщится, когда из-за облаков выплывает широкий солнечный луч, ебнувший его прямо в глаза. На другой стороне дороги — густая тень, и Антон просит Макара перейти туда: на солнце так жарко, будто май и июль поменялись местами. Макару звонит Марта Олеговна: Антон краем уха слышит, как она что-то быстро-быстро говорит. — Окей. Спасибо. — Макар убирает телефон в карман, поворачивается к Антону: — Она сказала Арсению Сергеевичу, что мы к нему уже идем. — Угу. Блять. Теперь Арсений сто процентов проклинает Антона, потому что тот даже в день отгула не может оставить его в покое. Пиздец. Позорище. Почему-то до этого, зная, что Арсений без понятия, кто к нему припрется, было легче. Безопаснее. Теперь Антон чувствует, как внутри что-то со свистом перекрылось и от мнимого спокойствия осталась лишь пустая мысль: «Арсений без понятия, кто принесет бумажки». Теперь он знает — и наверняка, если… если учитывать, сколько странностей происходило между ними, сколько раз Антон позволял себе вещи, позволять которые просто не имел права, он откровенно не захочет видеть Антона на пороге собственной квартиры. Макар — другое дело. С Макаром у него проблем не было, нет и не будет. Макар не делает плохих вещей, даже сейчас, когда он сказал, что Арсений живет в жопе, он не имел в виду ничего плохого: это была лишь шутка, разбавившая легкую растерянность от незнания, куда им, блять, идти. А Антону снова стыдно — и этот стыд не проглотишь. — Давай лимонад на обратном пути купим. — Давай, — соглашается Антон, крепче сжимая целлофановую ручку. Ладони кажутся липкими и влажными сильнее, чем когда-либо. — Мы с Гелей гуляли недавно, знаешь, — начинает Макар, немного помолчав, когда они уже доходят до большого двора с цепочкой идущих вдоль узкой дороги деревьев, детской площадкой и хлиплыми на вид лавочками, — и она сказала мне, типа что, может, перейдет к нам в школу. В десятый. Я так завис, пиздец. Антон какое-то время молчит, ожидая продолжения. Макар останавливается около первого подъезда, хмурится и добавляет: — Я даже подумал остаться дальше. Пипя-ао. — Из-за нее? — Наверно. Мне просто… бля, ну прикинь, если бы она в наш класс перешла. Круто так. Антон улыбается уголком губ, наблюдая за Макаром. Эта остановка похожа на передышку перед неизбежным — перед тем моментом, когда они подойдут ко второму дому, к домофону и наберут число «26». Теперь это чуть ли не любимая цифра — ее Антон не забудет. Высокие деревья с зеленой шапкой листьев колышутся над ними и разгоняют прохладный ветер по накрытому большой тенью двору. Небо кажется просторным и безучастным — Антон смотрит на него несколько секунд, перед тем как голос Макара долетает до слуха: — Пизда, короче. — А как же наша цель стать сварщиками? — Бли-ин, Антох. Точно. — Макар делает вид, что плачет, фальшиво хныча, а потом смеется: — Это навсегда в сердце. Подъезд Арсения они находят не сразу: сначала путают номер дома, потом — сам подъезд, и только минут через десять, судя по тому, как отваливаются у Антона руки и спина от долгого отсутствия смены положения пакета, Макар, резво подбежав к домофону, будто они не тащились минут сорок через весь город, сразу набирает номер квартиры Арсения. Двадцать шестая. Антон застывает рядом, глядя на почти стершиеся временем цифры, и медленно дышит — гудки кажутся секундами перед тем самым неизбежным, от чего Антон все равно пытался сбежать и к чему все равно невольно шел с чувством пиздецкого волнения. Арсений отвечает им через одиннадцать секунд. Антон сглатывает вязкую слюну, облизывает губы и сжимает свободную руку в кулак, практически чувствуя, как натягивается на костяшки кожа. — Кто там? — Мы! Здрасьте. — Привет! Сейчас. Антон выдыхает, слышит быстрое пиликанье открывшейся тяжелой железной двери и тянет ее на себя, пропуская Макара вперед. Первое, что он замечает в подъезде, — покрашенные синие стены и темный уголок под лестницей. — А этаж какой. — Антон мимолетом смотрит на дверь чьей-то квартиры, на которой висит старенький, по ощущениям, номер с цифрой «21». — Ща найдем. Внутри не воняет — пахнет не свежестью, конечно, но и желания зажать пальцами нос нет. У Антона начинают болеть ноги уже на втором этаже — он пытается не дышать громко, чтобы, если Арсений уже открыл дверь, он не увидел, как у Антона пухнет от одышки лицо и как оно отвратительно краснеет, покрываясь испариной. Макар что-то снова болтает: Антон пытается слушать, но все его внимание — на чистых, к удивлению не обрисованных стенах, на потрескавшихся ступенях и узких почтовых ящиках на лестничном пролете. Арсений здесь каждый день ходит. Бля. Бля. Арсений живет на третьем — двадцать четвертая и двадцать пятая квартиры были на втором. От осознания, что, вот, сейчас он уже подойдет к нему, увидит Арсения на пороге, сердце начинает биться быстрее, словно бежит марафон, согласие на который Антон не давал вообще. — Приве-ет! Голос Арсения Антон слышит первее, чем видит его самого. И снова: бля. Тройное. Стоит. Улыбается — глаза блестят. Если бы Антон сейчас что-то сказал, у него бы наверняка дрожал голос. Он будто видит Арсения впервые. — Ваше добро, — Макар протягивает пакет, и Антон, дернув плечом, подается вперед и тоже втюхивает Арсению бумажки. — Там компромат на нас? Арсений смеется, качает головой. Антон несколько секунд рассматривает его одежду — темные, кажется, фланелевые штаны, светлую свободную футболку и тапочки странной формы, — а потом ведет взглядом вбок: судорожно хватается за попавшие в поле зрения приоткрытую дверь позади, большую прихожую и, кажется, проход на кухню. — Вообще нет! Это списки детей, отчеты… неважно, в общем, — машет рукой Арсений. Антон приоткрывает рот, чувствуя, как липнут друг к другу слегка пересохшие губы, и пристально смотрит ему в лицо. — Нет, интересно. Арсений переводит на него взгляд. Трогает дверной косяк, шаркает тапочками по порогу. Рядом он ставит два огромных пакета, со стороны напоминающих огромные баулы с макулатурой, которую их школа собирает стабильно раз в год. — Лучше в этом вообще не рыться. — Улыбка Арсения трогает антоновское лицо, пуская по щекам неловкий румянец — как будто он остался с ним наедине и им нужно о чем-то говорить, а русский язык внезапно забывается. Бля. — Я бы тоже не хотел, но надо. — Это какое-то обязательное мероприятие? — спрашивает Макар. — В субботу еще… — Работа. — И разводит руками. Он говорит это «работа» так, будто это само собой разумеющееся, и, наверное, так и есть. Антон не знает — он никогда не работал. Только на деда в огороде, а права и обязанности там выходят за пределы трудового кодекса. Через пару секунд Арсений, словно сам себе удивившись, восклицает: — Ой. А что вы стоите-то! Заходите. Устали же! Антону показалось? — Да мы… — начинает Макар, но Арсений его перебивает: — Правда! Заходите. Мы чай попьем. А то что вы — столько шли! Еще и на субботнике наверняка убирались. Ага. Антон четыре раза махнул метлой и устал — стоял еще около забора и ныл, что их эксплуатируют. Да он даже оделся так, будто сегодня праздник — чего одни клетчатые штаны стоят, за которые он получил пизды от Анастасии Павловны. Арсений отодвигается, дергает руками, зовет их в квартиру, кажущуюся чем-то ненастоящим, как если Антон сейчас шагнет за порог — то провалится в бесконечную яму, но не волшебную, а безнадежную. Макар заходит первый — разувается прямо около порога, пока Антон медленно заползает за ним, задержав дыхание. Арсений протискивается между ними и хлопает дверью. Все. Пиздец. Антон ждет, пока Макар отойдет, а затем встает на его место и аккуратно, ощущая себя преступником (или Персиком, который прыгает на стол, зная, что нельзя), стягивает кроссовки. Замирает. Вдыхает запах. Свежо, сладко и… как-то цветочно — как будто в этой квартире на каждом шагу стоят вазы с тюльпанами и розами. — Здесь можете помыть руки, — Арсений щелкает по выключателю и открывает одну из двух ближайших к выходу дверей — соседняя, Антон догадывается, ведет в туалет. — Там… полотенца на стиральной машинке. Арсений, пока Макар, стянув джинсовку и положив ее поверх кинутого к стене рюкзака, уходит в ванную, останавливается рядом с Антоном и смотрит на него — улыбается и звонко спрашивает: — Ты чего? Антон мотает головой — идиот, блять, дебил, позорник — и сразу же идет за Макаром, успев увидеть на стене между ванной и туалетом плакат с героями из «Токийского гуля», кажется. Неужели Арсений поклонник? Ладно. Он в квартире Арсения. Тот маячит за спиной, что-то с улыбкой — Антон ее буквально слышит — им рассказывает, пока они застывают посреди небольшой ванной: между раковиной и корзиной для белья. Макар прыскает, улыбается Антону в отражении, и они моют руки, не отходя друг от друга. Антон продолжает скользить взглядом по всему, по чему может: по множеству тюбиков с разными кремами — или что это? — по пене для бритья, шампуню, двум щеткам… Двум? Он не один? Бля, да очевидно! А ты чего, блять, хотел. Что такой… такой Арсений будет один, холостяк? У него наверняка и помолвка не за горами, если ее еще не было. Кольца на правой руке нет, но это мало что значит. Блять. Ну блять. Конечно, у него есть девушка — она сейчас, наверное, на работе. А утром они трахались. Точно. Или вчера. Позавчера. Арсений с ней ебался. Да. Любит ее. Помимо двух щеток — голубой и зеленой — на краю ванны, наполовину прикрытой однотонной тонкой шторкой, находятся гели для душа (Антон высматривает персиковый и, кажется, кокосовый) и еще какой-то бутылек — жидкое мыло, наверное. Ну явно персиковый гель принадлежит его девушке. Знает ли она, что Антон сосался с ее парнем? Сосался, да, придурок. Присосался как полумертвый комар, а потом даже в глаза посмотреть не мог. Настроение падает на уровень пола — на уровень плитки в арсеньевской ванной. — Вот это мы удачно зашли, — шепотом говорит Макар, и Антон фыркает. — Да че ты. Смотри, — Макар показывает на лежащую рядом с разноцветным полотенцем на стиральной машинке детскую зубную пасту. Антон ее не заметил, когда все рассматривал, поэтому сейчас тихо смеется и улыбается до натянутых уголков губ. — Теперь понятно, почему он такой добрый. — Определенно. Завтракает ей. Антон шепчет полную ерунду, но ему так… смешно, по-теплому забавно с этой детской пасты, взявшейся здесь абсолютно ниоткуда — если у Арсения только реально нет детей?.. — что эта маленькая, едва ли заметная деталь на стиральной машинке не вылетает из головы, а заседает там, прячась за сотней других мыслей. Антон даже не пытается ее ловить. Они выходят из ванной, и он, щелкая по выключателю, еще раз, будто пытаясь запомнить расположение вещей, отпечатать их на сетчатке, ощущает себя самым лоховским лохом — выглядит как дурак, говорит как дурак, ведет себя как дурак. Хочется не просто все сфотографировать, а остаться здесь на несколько дней и застенографировать абсолютно все, что есть в этой квартире — квартире, о походе в которую Антон не мог даже мечтать. Не то что оказаться здесь. Наивный, тупой дурак. Прихожую Антон успевает разглядеть мельком — снова смотрит на приоткрытую дверь, видимо, в спальню, на проем в зал, где виднеется уголок плазменного телевизора, на стены со светлыми обоями, немного ободранными прямо около угла между залом и комнатой Арсения. Антон себя поправляет: комнатой Арсения и его дамы. Его передергивает. Естественно, что у Арсения кто-то есть. Он взрослый. И еще раз: чего Антону вообще надо? Откуда он вообще взял, что там спальня? Может, там красная комната для БДСМ-развлечений, или бильярдная, или гребанный кабинет, где Арсений вечерами пишет книгу, как главный герой, придурок, влюбляется в школьного психолога. Во, заебись тема — Антон бы никогда такое не читал. Наверное. — Вы голодные? Кухня — самая обычная, такая… квартирная. Небольшая, с квадратным столом в углу и тремя задвинутыми стульями. На пластиковых окнах висят белые занавески, на подоконнике стоят коричневый и белый горшок с цветами, кверху приоткрыта форточка. Арсений мельтешит около кухонной тумбы, и каждое его движение настолько органично, выверенно — то, как он вставляет в розетку провод от чайника, то, как достает с полки над раковиной кружки, — что Антон теперь вообще не сомневается: это нихуя не сон. Это — Арсений на своей, на собственной, на личной кухне. Сбоку стоит Макар, и, наверное, они с Антоном здесь выглядят по-неловкому странно, как если бы на пейзаж намеренно капнули черной безобразной кляксой прямо по центру. — Да давайте че-нить, а то мы, пока дошли, желудки выплюнули. — Вы не потерялись нигде? — спрашивает Арсений. Секундой ранее он повернулся к ним и взмахом руки показал в сторону стола. — Не-а, но нас чуть бабуси не съели, потому что им не понравился наш мат. Почему-то сейчас, когда Макар говорит это, Антону ни капли не неловко. Почему-то кажется, что Арсений не будет нудить и читать им лекции, как сделал бы кто-либо другой из учителей (за исключением, наверное, Ивана Алексеевича, но тот никогда не звал их к себе домой, так что — раунд). Почему-то Арсений воспринимается как школьный педагог в последнюю очередь, и это, может, проблема. Арсений смеется, и Антон, сев на стул, стоящий отдельно от других, ближе к стене, щелкает пальцами и слушает его смех — только уголок губ поднимается в улыбке. Макар сидит рядом и наверняка неосознанно шаркает пальцем по белой узорчатой клеенке, кое-где случайно слабо поцарапанной ножом. — Короче, рассказываю, — воодушевляется Макар, боком разворачиваясь к варганящему что-то у плиты Арсению, который то и дело оборачивается к ним через плечо, улыбаясь и кивая, — эти бабульки, блин, сидели там… ну, где-то недалеко от школы. Да? — Антон кивает, и Макар продолжает: — Мы идем с Антохой, обсуждаем че-то, а те вдруг давай орать. Вот им делать нефиг? Вот че им от нашего мата? — Думают, что могут воспитывать вас, — пожимает плечами Арсений, полностью поворачиваясь к ним и упираясь в столешницу позади себя. — Вы им что-то сказали? Антон мотает головой — он сам потом злился просто пиздецки и успокоился, только когда Макар сказал, что у некоторых бабок просто развлечения в жизни отсутствуют, кроме как шугать детей и подростков только за одно их существование. — Ваще нет. Но бесят. — Согласен. — Арсений кивает. Его взгляд соскальзывает с Макара, опускается на пол, ползет выше — и останавливается на глазах Антона, из-за чего он ерзает и чувствует себя так, будто в жопу впились гвозди, а не обычная мягкая сидушка стула. — Пусть говорят, что хотят, главное — чтобы настроение у вас не портилось из-за таких… людей. — Осадок все равно остается, — вздыхает Макар. Он ставит локоть на спинку стула и прикрывает глаза. — Вот вы адекватный хотя бы. Арсений негромко хихикает и машет рукой. Антон сцепляет влажные ладони в замок и смотрит на Арсения исподлобья — тот уже глядит вниз. По его лицу рассеиваются бледно-розовые пятна, и на щеки красиво падают лучи предобеденного солнца — такие ярко-желтые, которые могут прорваться даже через темные плотные занавески. — Ао-о… А можно в туалет? — Конечно! Бля. Макар встает, идет следом за Арсением, который уже буквально через пару секунд, стоит раздаться хлопку двери (видимо, Антон был прав, что туалет находится около ванной), появляется в проеме и, на секунду замерев, шагает к холодильнику. Они молчат: Арсений достает сковороду, убавляет на плите газ — пахнет куриным бульоном — и бренчит посудой, стоя к Антону спиной. Антон разглядывает его поясницу, приподнятую в области торчащих лопаток ткань футболки, ведет медленным взором ниже. Ниже — по ногам, по бедрам. И выше — вдоль колышущейся от резвых движений футболки, которую хотелось бы, подойдя, специально затянуть позади, чтобы посмотреть, насколько сильно она свободная. Пожамкать Арсению бока. Живот. Бля. Антон тяжело вздыхает. Насколько сильно Арсению сейчас неловко — или это неловко одному Антону? Надо ли что-то говорить?.. Антон вообще не знает, что можно было бы сказать. Он смелый, только когда находится в ебнутом состоянии гиперактивности — и, боже, блять, спасибо, что сейчас в нем одно почти развалившееся, рассыпающееся перекати-поле. Если он себя не сбережет, то хотя бы избавит от какой-то хуйни Арсения — тот слишком хороший для «какой-то хуйни». — А вы завтра пойдете на работу? Арсений сразу поворачивается, и Антон чувствует себя дебилом: раньше, чем Арсений успевает что-то сказать, он вспоминает, что сегодня пятница. — В субботу?.. — Ага, блять. Арсений улыбается, словно Антон сказал хорошую шутку, от которой смеешься, чуть ли не задыхаясь. Арсений не задыхается, но продолжает смотреть на него. Ладно. Похуй. — Конечно. Я обязательно завтра пойду. — А тебя точно пустят? Антон кивает. На лице Арсения появляются маленькие ямочки — Антон хочет их чмокнуть и тыкнуть кончиком пальца. — Конечно. — Тогда мне точно скучно не будет! Сквозь приоткрытое окно на кухню влетает прохладный воздух, несмотря на жаркую погоду, от которой у Антона до сих пор не остыл затылок, влажный и потный. Арсений открывает верхнюю полку, откуда вытаскивает две плоские тарелки. Пахнет жареной картошкой, курицей и какими-то специями. Антон продолжает молчать, отмечая, что Макара, по ощущениям, уже нет больше трех минут — может, он провалился в унитаз, а может, залипает в телефон, а может, обосрался, а туалетной бумаги нет. Изо рта слетает смешок, и Антон начинает улыбаться — Макара и жалко, и не жалко одновременно. Когда Антон переводит взгляд вперед, рассмотрев холодильник с кучей разных магнитиков, издалека расплывающихся разнообразными цветами, и двумя-тремя стикерами, Арсений, оказывается, с вопросительной улыбкой смотрит на него. — Что такое? Антон мотает головой: не надо Арсению знать про его дурацкие предположения по поводу пропажи Макара в туалете. — Не, ничего. — Храни свои секреты. Он еще и знаток мемов. Бля, это так прикольно и… мило. — Спасибо, обязательно буду. Интересно, насколько вероятно, что сейчас придет дама Арсения? Она будет целовать его при них? Где-то по периметру позвоночника жужжит перчащая ревность. Макара нет уже четыре минуты. Арсений ставит на стол две тарелки, и Антон сразу выпрямляется. В носу — горячий запах картошки и «арсеньевская прелесть» (Антон мысленно ржет и думает, что надо запах Арсения всегда называть именно так) — та самая, от которой потом хочется чего-то сладкого. Например, самого Арсения. — Тебе вилку или ложку? А хлеб будешь? — Нет, спасибо, я не голодный. — Лицо Арсения меняется только спустя пару секунд, и он растерянно оглядывает тарелки, будто там не картошка, а чьи-то органы, и он сам их откуда-то достал, не осознавая. Антон усаживается на стуле удобнее, сдвигая колени, но они все равно упираются в ногу Арсения, что стоит рядом и покусывает губу. Говорит, слабо улыбаясь: — А… ты не будешь? Я думал… Ты разве не голодный вообще? Вы же столько ходили! Так волнуется. — Из-за жары, наверное, не хочу. — Но чай ты будешь? — Немного. Спасибо. Еще минуты полторы. Макар что, реально сдох? Антон смотрит в сторону прихожей, словно там есть ответ, но взгляд цепляет только стену, украшенную солнечным лучом, ползущим по полу из кухни, а слух улавливает звук льющейся кипяченой воды и бренчание ложек. — Ты пьешь с сахаром? Антон кивает — Арсений, посмотрев на него, улыбается и снова отворачивается. То, насколько хочется подойти к нему, потрогать, положить подбородок на плечо и просто… наблюдать, не опишется словами никакого языка. Даже искусственного, придуманного специально для этого. Он проводит ладонями по коленкам, сжимает их. Ноги затекают. Антон не может даже сдвинуться — только один взгляд пытается охватить все целиком. На столе стоит голубая кружка, наполненная водой, рядом — пиала с конфетами и печеньем, одно из которых готовится вот-вот упасть, и Антон осторожно кладет его поверх прямоугольной конфеты с нугой. Арсений, кажется, насыпает сахар, когда начинает говорить: — Я даже не думал, что это вы придете. Антон выдыхает. — Да. Мы тоже не думали. — Я просто… я хотел на работу пойти, знаешь? Но мне стало плохо неожиданно, и я подумал, что лучше остаться дома, потому что… — Антон наблюдает: Арсений ведет рукой, другой помешивает сахар; его голос становится то тише, то громче, — мало ли что, верно? Но потом чуть не дернули! Забыл про завтрашнюю конференцию случайно. Вернее… я не забыл, но не подумал про это. Перед Антоном появляется обычная стеклянная чашка с крепко заваренным чаем — от нее исходит теплый белесый пар. На Арсения смотреть приятно — и слушать его приятно тоже: Антона забавляют его прыгающие, будто он постоянно включает и выключает капс, слова, восклицания. В окружении Антона таким торопливым потоком речи обладает Макар, но пауз у него все же меньше — обычно, несмотря на скорость, он произносит все сразу. У Арсения не так — и Антон почему-то обращает на это внимание именно сейчас. Он успевает только кивнуть Арсению в ответ на его слова, как вдруг телефон начинает звонить — на экране высвечивается «мама», и Антон кидает на Арсения секундный взгляд, прежде чем взять трубку и услышать: — Ты че делаешь? — Гуляю, вот. Улыбка, появившаяся на лице, отчего-то неловкая. Антон ковыряет ногтем скатерть, цепляясь за небольшую царапинку — Арсений в этот момент отходит к окну, и Антон еще раз глядит на него. Всего разок. Арсений не узнает. — Почему ты гуляешь во время уроков? — Ну вот так получилось, надо это принять. А что? От Арсения доносится смешок, но он стоит спиной, и непонятно, улыбается он или… что-то еще. Антон пытается говорить негромко: ощущение, что если он повысит тон, то это не будет совпадать с ситуацией, в которой он находится. Все-таки квартира Арсения и голос мамы в трубке — две не совпадающие друг с другом прямые, между которыми он застревает, пытаясь дотянуться до каждой. — Я в шоке, Антон. — Антон улыбается шире, тихо фыркает. Мама спрашивает: — Когда ты домой? — А что? Мама несколько секунд молчит — за это время Антон успевает пересечься взглядом с повернувшимся Арсением. Тот трогает край футболки, дергает ткань. Антон прикусывает губу, когда замечает, как медленно вздымается арсеньевская грудь от дыхания. — Надо масло купить. — Хорошо, я зайду. — Ну ты уж постарайся. — Мама смеется. У нее сегодня выходной — после двух дней дежурства подряд можно, блин, и дома-то побыть. — Так почему ты не в школе? Антон, подумав, отвечает: — Да в школе я, у нас день капитализма, мусор школы теперь общий. Все? — Субботник, что ли? — Да. Антон бросает взор на Арсения — тот смотрит в ответ, и сердце слабо екает. На чужих губах — улыбка, и уголок рта поднимается еще выше, когда Антон тоже не сдерживает улыбки. — А че у вас так тихо там? — Убирается класс крестьян, вольная буржуазия отдыхает. — Антон перекладывает телефон к другому уху, вздыхает. Слишком много всего за десять минут, что Макара нет — видимо, реально без туалетной бумаги пацана оставили. — Мам, все, пока. Арсений тихо посмеивается, и этот звук хочется услышать еще раз, как будто он записан на диктофон и можно потянуть движок назад, к началу. Антон искренне пытается не смотреть на Арсения — сейчас его взгляд примораживается к нижней части холодильника. — Тогда купи в «Красном и белом» молоко и яйца, буржуазия. Антон хмурится. Если сначала ему было просто неловко, то теперь ему охуеть как не по себе — вряд ли Арсению особенно интересны их разговоры. — Мам, ну блин. — Давай, пока. Звонок сразу прекращается — Антон кладет телефон на стол. Поднимает взгляд на Арсения, шагающего ближе и садящегося на соседний стул. Носком Антон касается чужой ступни и от неожиданности сразу отдергивает ногу, словно та ошпарила его кипятком. Со стороны он, наверное, выглядит как дебил. — Ты так смешно шутишь. — Я? Чего? Это Арсений про Антона сказал? Нет, Антон знает, что у него хорошие шутки — они просто охуенные, но… бля. Арсений тоже так считает? То есть пока Антон вслушивался, будто пытаясь там что-то отыскать, в смех Арсения, тот смеялся не над Антоном-придурком, а над его шутками? Надо сделать вид, что это клоунское представление не было намеренным. Не-а. Антон не пытался впечатлить Арсения, нахуй ему это нужно? Арсений, несколько секунд назад сказавший то, от чего у Антона улетел в стратосферу мозг, только медленно кивает и, отвернувшись, смотрит в сторону окна. Антон думает, что тот боится посмотреть ему в лицо, когда Арсений негромко добавляет: — Правда. — М, спасибо. Наверняка это прозвучало безразлично — и не то чтобы Антон хотел, чтобы его голос был наполнен хотя бы, блять, какими-то эмоциями: Арсений сто процентов понял, что Антон на нем помешан, а добавлять в это месиво жалкой влюбленности что-то еще, что это подтвердит еще раз, не хочется. Поэтому — Антон берет телефон, тыкает в экран, смотрит — опять — куда угодно, но не на Арсения, пододвинувшего себе тарелку с картошкой и накалывающего сразу две на вилку. И голова, как на автоматическом режиме, опять направлена в сторону Арсения. Залипать на то, как кто-то ест, неприлично, Антон, отвернись, нахер. — Приятного, — говорит он, облизнув губы. Тянет к себе чашку с чаем, делает маленький глоток. Смотрит еще раз на телефон, словно в этом есть смысл. — Спасибо. — Арсений слегка улыбается. — Ты точно не хочешь есть? У меня есть колбаса. — Он сразу спохватывается, а Антон просто глядит, как быстро меняются эмоции на чужом лице, красивом и румяном. — Ой, тебя же тошнит, наверное… извини. — Нет, спасибо, все нормально. Наблюдать, отпивая чай, как Арсений в ответ на его слова снова улыбается — так же приятно, как находиться с ним рядом, зная, что причиной его смеха становишься именно ты. Не кто-то другой. Не его девушка. Не его друг. Ты. Арсений более расслабленный — до этого, когда они с Макаром только зашли на кухню, он постоянно копошился и то вставал, то садился, а теперь… сидит и ест. А Антон смотрит — смотрит, как Арсений ест картошку, которую должен был съесть сам Антон. Он слышит вдруг: — Ты любишь историю? — Почему спрашиваете? — Антон отставляет чашку, упирается локтем в стол и поглядывает на Арсения, уже схватившего стоящую на столе кружку с водой. — Просто… ты говорил с мамой и шутил про буржуазию… я подумал, что ты любишь историю. И разбираешься, вот. Я не так все понял? Арсений поворачивает голову, делает глоток воды — его кадык, обтянутый светлой кожей шеи, дергается. — Я не уверен, что люблю ее, — слабо улыбается Антон. — У нас сложные отношения. Когда Арсений снова смеется, Антон думает: он готов пошутить про это еще двести, триста, четыреста раз, лишь бы Арсений продолжал вот так улыбаться — улыбаться именно ему, потому что никого здесь больше нет. Они на его кухне — и Антон причина его смеха. Он поправляет волосы, челку, случайно наклоняясь назад — стул слегка дергается, — и, чуть не ебнувшись, цепляется за стол, роняя на пол стакан, из которого Арсений пил воду. Проходит секунда. Две. Арсений вздрагивает, чуть не подскакивая,— Антон, широко округлив глаза, смотрит на разбитый стакан и на небольшое мокрое пятно на коленке Арсения. — Извините. Голос тихий, будто его облили кастрюлей смущения. Какой же он идиот, блять. Антон встает и садится на корточки возле стола, собирая осколки, слышит скрип стула Арсения и, сморщившись, говорит: — Я случайно. — Ты чего делаешь! Антон! Вставай! Арсений слабо тормошит его за плечо — но Антон продолжает собирать самые большие осколки, банально стесняясь поднять взгляд. Ему так стыдно, это пиздец. Хочется смыться отсюда сразу же, как он все уберет, — и проткнуть себя одним из них. — Я уберу, извините, — повторяет Антон, держа осколки разбитого стакана в ладонях. Он приподнимается, глядя на несущего веник Арсения, хмурого и, кажется, взволнованного — конечно, блин, взволнованного, у него дома устроили коллапс, — и не знает, куда себя деть, когда Арсений начинает подметать оставшиеся мелкие осколки в совок. — Я правда не хотел. Арсений улыбается, кидает взгляд на Антона, потом — на его руки. — Все хорошо. — Куда выбросить? Теперь Арсений вздыхает, и в его глазах — где-то в глубине — мелькает что-то переживательное еще раз. Антону хочется себя уничтожить, потому что он заебал позориться, да еще и имущество чужое портить. — Под раковиной мусорное ведро. Антон осторожно кивает, проходит мимо Арсения и выкидывает в мусорку осколки, слыша, как они стукаются об самое дно ведра. В раковине он споласкивает руки, разглядывает ладони — те не поранились, но кое-где на коже есть вмятины от острых уголков стекла. Арсений вытаскивает мусорное ведро из-под раковины, высыпает осколки с совка туда же. В ушах все еще стоит звон — внезапный и неприятный, и Антон перебирает пальцы между собой, негромко говоря: — Извините, я не хотел этого. — Все в порядке, правда. Нет. Это не правда. Лучше бы ты на меня накричал, а не продолжал улыбаться и — блять — наклонять голову к плечу, словно я не разбил тебе дома стакан, а просто уронил упакованную конфету на пол. Антону за себя стыдно: внутренний голос хочет его задушить потоком таких же разочарованных мыслей. А Арсений зачем-то добавляет: — На счастье. Антон, заведя за спину подрагивающую руку, только кивает — и словно из другой жизни до него доносится звук смыва в туалете и щелчок открывшейся двери. Когда Макар появляется на кухне, у Антона настроение меняется с ним местами и уходит топиться в туалет. Сам Антон только молча садится на тот же стул, краем уха слушая, как Макар извиняется, что залип в телефоне, и теперь готов отведать деликатесов. Арсений садится на стул ближе к окну, и Антон чувствует его взгляд на щеке — он трет ее, надеясь, что она перестанет гореть стыдом и смущением, но нихуя не получается. — А вы не один живете, да? — вдруг спрашивает Макар, и Антон думает, что ему показалось. — Все так красиво в ванной расставлено. Прям женская рука постаралась. У Макара в принципе нет тормозов иногда, и Антон замечал это давно, но сейчас он просто победил все прошлые не самые тактичные вопросы, которые, может, и Антон сам бы хотел задать. Блять. Антон смотрит на Арсения. Тот краснеет. Больше никакие слова не нужны. Ясно. Поэтому — когда Макар съедает еще три полоски жареной картошки, а Антон успевает три раза поменять положение ног под столом, — арсеньевское «не один» кажется чем-то совершенно очевидным. Их точно скоро выгонят из этой квартиры.