Дать задний ход

На общей фотографии у Антона, к удивлению, не сморщено от вспышки лицо. Он стоит рядом с Анастасией Павловной, а по другой ее бок — Макар, улыбающийся так широко, что кажется, что вся эта фотосессия на память о девятом классе устраивалась ради него. На лавочке, притащенной из спортзала и поставленной под каштан около зеленого ограждения, сидят девочки и Олег с Андреем, смотрят в объектив, но взгляд Андрея все равно скошен куда-то в сторону; все то утро он не мог перестать ржать и мять в руках выпускную ленточку, из-за чего его посадили прямо перед Анастасией Павловной. Антону лавочка была не нужна: он встал на нее по приколу, а потом, во-первых, чуть не грохнулся, а во-вторых, едва ли не свалил с нее Оксану с Дариной, когда спрыгивал. Фотографии выдали сегодня утром, когда автобус после ночевки на турбазе привез их обратно к школе. Выпускных альбомов не было — их хотело всего человек восемь при условии, что, чтобы тот заказали для их класса, желающих должно было быть десять. Антон сразу отказался: ему даже было влом потенциально ехать в парк в центре города и фотографироваться около елочки и на фоне набережной. Студию им, естественно, никто арендовывать не собирался, да Антону, наверное, и не нужно это все — он вроде не любитель фоткаться. На краю лавочки сидит Ира. Антон скользит внимательным взглядом по ее лицу, думает, что у нее слишком неестественная улыбка — точно ей все это нахуй не сдалось. Может, Антон ошибается. Он вспоминает, как вчера она засосала Артема из параллели и как — когда Антон уже почти заснул — заглядывала к ним в комнату на турбазе. Раньше рядом с именем Иры было точное, конкретное, неизбежное «заебала», теперь — нет ничего, и, может, Антону просто похуй. После случая со Светланой Владимировной что-то все-таки поменялось: теперь Ира стала просто-одноклассницей, просто-знакомой, от которой Антону ничего не нужно. И не было нужно. Лишь бы только его оставили в покое. — Ох-ох-ох, — слышит Антон и поднимает взгляд, наблюдая за дедом, вошедшим с улицы на кухню. — Я там все собрал почти! А ты чего тут сидишь-грустишь? Антон кладет фотографию на стол, смотрит на маму — она наливает воду в чайник, — а потом отвечает, дернув плечом: — Чай буду пить. — А это чего такое? — Дед подходит ближе и берет фотографию — Антон ловит себя на быстром движении вперед, будто хочет деда остановить. Но в итоге он садится на место и поджимает губы: ничего особенного в этом снимке нет, разве что у них с Макаром от улыбок лица упоротые. Димка с Журавлем стоят спокойно. — О-о-о! А чего это ты мне не показал? — Тут ничего такого. — Нет, ты слышала? — обращается дед к маме. Та подходит ближе и молча пялит в фотографию — они еще в обед с мамой обсудили, что нахер им этот школьный фотоальбом не сдался: на сына в рубашке она и так может посмотреть, если ей будет нужно. — Внучок школу заканчивает, а тут!.. А я бы так и не увидел! — Антон в десятый же идет, — как-то раздраженно говорит мама, вздыхает и собирает со стола две пустые немытые чашки — Антон не обратил на них внимания, а у мамы, видимо, плохое настроение. — Еще два года будет нервы учителям в школе трепать. Мама, наверное, шутит. Антон кидает взгляд на ее лицо, будто серое, недовольное чем-то, но ничего не говорит — если бы мог, он бы склеил губы супер-клеем и лишил бы себя возможности разговаривать на ближайшие дни: за последние два было слишком много всего, поэтому завтрашний уезд в деревню кажется буквально спасением — даже мысли про плохой интернет, жару и постоянное нахождение на огороде не останавливают его. Пока. — Молодец, Антон! — со всей присущей деду воодушевленностью говорит он. Издает хрипящие звуки, сопит и дергает усами — выглядит максимально довольным, как будто Антон уже в вуз поступил и сделал их семью самой богатой в городе. — А где твои друзья тут? Диму вижу-вижу, — дед наклоняется, закрывает пальцем лицо Димки, а потом продолжает: — А где невестка твоя? Она? Он тыкает в Катю, и Антон невольно улыбается. — Нет. — Антон выхватывает фотографию, ведет пальцем по краю снимка и останавливается кончиком на Макаре: — Это Илюха. А вот — Дима Журавлев. Антон надеется, что у деда ладони чистые, а не измазанные в мазуте, как в прошлый раз, когда он вернулся из гаража и намеревался наложить себе поесть, забыв про грязные пятна. — Ой, Антончик, ну ты даешь! А что же ты не сделал фотографию со своей любовью? Ну как так? Сердце слабо вздрагивает, и Антон отводит взгляд в сторону. Чувствует, как на фотографии остаются липкие следы от его ладоней. Чувствует: между лопаток будто что-то жжется. Возможно, это солнечные лучи из окна позади, а возможно — что-то другое, отчего чуть ли щеки с ушами не краснеют. — Да нет у него никого, — бросает мама, стоя к ним спиной и вытаскивая из холодильника сырые яйца. — Пусть не забивает голову. — Но-но! Нельзя так, — продолжает дед, а затем, остановившись прямо перед Антоном, говорит: — Вот завтра поедем. Ты подзагоришь, спортом позанимаешься, приедешь — и все девчонки твои. — Не надо нам такого счастья. Антон лишь без слов наблюдает, как дед доказывает маме, что у него, офигеть, блять, есть девушка, от которой он без ума. «Все девчонки твои». Да нафиг ему эти девчонки, когда… Антон трясет головой. Дурацкие мысли. — Да ну-у-у, а что потом? Ты сама-то!.. — Дед подходит ближе к маме, когда та отмахивается и разбивает яйца о край сковороды. — Жизнь только начинается! — Пап, если тебе хочется кого-то засватать — иди к Семенычу своему, не трогай Антона. Это все, конечно, пиздец замечательно. Дед все продолжает — стоит над маминой душой и чересчур вдохновенно пропагандирует позицию антоновской любви к какой-то девочке, о которой он никогда не слышал, а сам Антон мечтает смыться отсюда да не может: он не ел с самого утра на турбазе, а стрелка на настенных часах уже пересекла шесть вечера. Хотя он уже заранее хочет проблеваться: он ненавидит, когда разговоры ведутся так, словно его тут нет. Прошел очередной день. Еще вчера Антон мечтал, чтобы кое-кто… чтобы Арсений появился на их выпускном, чтобы он поговорил с ними, а уже в автобусе мечтал, что, может, этим летом что-то поменяется. Оно могло. Могло, если бы Антон не выбрал остаться в школе, — если бы он пошел в колледж, может, к концу года он бы и думать про Арсения забыл. Забыл бы его фамилию, удалил бы альбом «А.», перестал бы мониторить его социальные сети — все бы бросил. Влюбился бы в ту самую нужную кому-то (ему тоже?) девчонку, выпустился бы, поженился, завел семью… Или как это традиционно происходит? Как должно происходить? Еще вчера Антон думал об этом. А сегодня снова оказался здесь — с чувствами наперевес и отвратительной тоской по Арсению, потому что они не увидятся до сентября. А могли бы не увидеться вообще. Антон мог это остановить. Наверное. Вроде. Ведь чувства же можно контролировать хотя бы как-то, блять, нет?.. — На, ешь. Перед Антоном появляется сначала разноцветное вафельное полотенце, а поверх ставится сковородка с двумя жареными яйцами. Рядом мама на деревянную доску с вырезанным сбоку извивающимся узором кладет буханку белого хлеба и нож. Антон кивает: — Спасибо. Ему просто надо перестать об этом думать. Если он все лето будет занят, получится выбросить Арсения из головы, а в сентябре прийти будто бы свободным — может, так он и сделает что-то со... всеми этими чувствами. — Не слушай деда, — вдруг говорит мама, садясь рядом и притягивая ближе пиалу с печеньем в виде сердечек — похожи на маленькие жопы. — Он мне уже всю плешь проел этим всем. — Ты настолько против, чтобы я с кем-то встречался? Вопрос вбрасывается в воздух сам — Антон даже не уверен, что он произнес его вслух. Мама отвечает не сразу — морщится, будто порезалась, и отвечает, когда Антон уже правда подумал, что лишь промычал вопрос с закрытым ртом, набитым едой. — А зачем тебе с кем-то шуры-муры крутить щас? Думай об учебе. Поступлении. — Просто ты так категорично выступаешь против, мне прям… — Антон накалывает на вилку белок, крутит зубчиками из стороны в сторону, — эм, короче, ощущение, что ты выставишь… эту девушку за дверь, если я приведу ее знакомиться. — У тебя что, правда кто-то есть? — поднимает брови мама. Антон хочет сказать: «Да», но передумывает практически сразу — это «да» будет вдоль и поперек пропитано желанием поиграться. Проверить реакцию. Тем более у него никого нет. И вряд ли в ближайшие года три будет. В классе ему никто не нравится, в школе — Арсений, но тот настолько недостижим, насколько недостижима воплощенная в реальность мысль, что сегодня вечером Антон пойдет ебаться. Максимум — ебать подушку, но это не то, о чем хочется размышлять, когда он все еще на кухне с мамой. — Нет у меня никого. — Тогда че ты мне мозг компостируешь? — Я просто спрашиваю! У мамы между бровей залегает морщинка раздражения. — Ты мне тут давай без этого. Ешь и иди собирайся. Антон аж чуть не закашливается от возмущения, но мама вдруг смеется и улыбается — впервые за последние часов шесть, — а после просит: — Не подавись, заяц. Он думает о том, что мама правда против его отношений, когда выходит на улицу, чтобы покормить собаку. За забором носятся машины, потому что недавно в их районе сделали дорогу и теперь здесь удобнее проезжать, не стоя на светофоре, а из гаража играет музыка — Антон не вслушивается. Все еще думает, и думает, и думает: если маме так не нравится вероятность, что у Антона сейчас будут «шуры-муры», то, наверное, если бы она узнала, что Антон втюрился в мужика, она бы вообще его загрызла. Антон никогда не крутил эти мысли в голове. От них хотелось бежать подальше, и почти всегда у него получалось это делать: прятаться в пятидесятиминутных летсплеях, сериалах, в домашних делах и на школьных уроках — лишь бы только не вспоминать о том, не чувствовать, как от одного только упоминания Арсения все спокойствие мира трещит по швам без единой затяжки. Общую фотографию с классом Антон убирает в фотоальбом в маминой комнате. Останавливается, листает шуршащие из-за пленок, которыми накрыты детские снимки, страницы, ржет с себя, испачканного в клубнике, а потом вдруг замирает, ощущая, как медленно опускаются уголки губ, когда взгляд скатывается ниже — на фотографию, где он сидит у отца на плечах. На обороте черной ручкой написано: «Июль 2004. Антону 3 года, 3 м». Родители развелись через два года — в две тысячи шестом, когда Антону было пять. Он помнит. Оглянувшись, чтобы проверить, не поднимается ли мама на второй этаж, Антон вытаскивает из кармана телефон и быстро открывает камеру — фоткает маленького себя с отцом и, отвиснув, убирает снимок на место. В солнечном сплетении тянет чем-то холодным и неприятным — словно Антон влез туда, куда ему не нужно было лезть, но никому до этого нет дела. Он об отце не вспоминает. Он для него — мудак-папаша, который кинул их, чужой человек, который живет с другой семьей, у кого есть, кажется, другой ребенок. Любимый ребенок, наверное. Антон ему нахуй не сдался — ему не нужно от него ничего, кроме пятнадцати тысяч в месяц, которые не смогут, сука, заменить ни одной минуты, когда его не было с ними. Антон полагает, что ненавидит его, хотя совсем и не знает этого человека — он спрятался где-то там, в закрашенной картинке детства, от которой остался только этот фотоальбом и антоновские шрамы, полученные от беготни на улицах и катания на велике. А отец… для него никто. Левый чел — такой же левый, как и его номер, с которого тот ему звонил еще в начале апреля, когда Антон шел из школы. Дед тогда еще сказал, что, может, у него проснулась совесть, на что мама только хмыкнула и послала отца нахуй в долгое пешее. Антон надеется, что больше никогда в жизни с ним не поговорит. Наверное, он правда его ненавидит. Ненавидит ту бесцветную, расплывчатую фигуру в голове, которая молчала все его детство, а потом у этой фигуры прорезался сквозь дымку рот, проговоривший два слова: «Это папа». Да мне похуй. Прямо по-е-бать. Антон слабо стукает кулаком по корешку фотоальбома, спускается на кухню, чтобы налить себе чая, как и хотел. Кивает на дедовское «завтра выезжаем в семь, чтобы не по жаре», на мамино «не сиди допоздна» и, чуть не споткнувшись об Мишу, запирается у себя в комнате — в груди почему-то все еще тянет тревогой, но Антон ее игнорирует и вытаскивает из шкафа рюкзак, поставив кружку с остывающим чаем на край стола. Надо собраться. Перед сном он проверяет Инстаграм Арсения, его страницу в ВК, видит, что тот был в сети вчера вечером, и ставит телефон на зарядку. Настроения ни на что нет, а сообщения в беседе, где одноклассники обсуждают баллы и вчерашний выпускной, бесят. В половине восьмого утра они с дедом уже выезжают за город — Антон сидит на переднем сидении, тянется лицом к открытой форточке, прикрывает глаза, чувствуя, как приятно полощет кожу прохладный ветерок. Дома термометр, прикрепленный к кухонному окну снаружи, показывал двадцать три градуса. — А Дима твой приедет? С бабушкой его не говорил пока. Антон кивает, приподнимает солнцезащитные очки и вытирает пот под глазами. — В начале июля должен. Вроде. — Хгм-м. Превосходно! Родное «E» в графе связи вызывает у Антона скептическую улыбку. Можно было даже не пытаться, блять. Сотни выстроенных в ряд деревьев, поля, то суховато-желтые, то ярко-зеленые, киоски с овощами и фруктами посреди трассы — все это так знакомо и незнакомо одновременно, что Антон мимолетом думает, что он как будто не был в деревне больше нескольких лет. Зимой он практически всю дорогу провел лежа на заднем сидении и пытался не откинуться от тошноты, но сегодня, когда солнце не скрыто за облаками, все кажется по-нереальному блестящим, сияющим, как в мультиках. — Как давно мы так не ездили, да, Антончик? — Антон в очередной раз кивает и стискивает колени друг с другом — он поехал в джинсовых шортах, про которые ему напомнила мама. Она почему-то всегда знает лучше, какие вещи у него есть. — Приедем, пойдем на речку… на огород… Там как раз прополоть грядки надо. Все опять заросло из-за дождей. — Куда без этого, — бурчит Антон. Иногда ему кажется, что дед двадцать часов в сутки думает об огороде, а в оставшиеся четыре либо спит, либо ест, либо заряжает аккумулятор в машине. В последнее время Антон все чаще думает о будущем. Даже мысль про огород и гребанные грядки, полные всяких жучков-паучков и слизней после дождя, приводит его к тому, что когда-нибудь он ведь серьезно перестанет появляться в деревне каждое лето. Свалит куда-нибудь, где о деревне можно будет почитать разве что в интернете или наткнуться на фотографии оттуда благодаря напоминаниям галереи телефона, попадет в другую жизнь. Неясно какую, но — другую. Там никто не заставит его делать домашку по тупой физике, никто не придет, чтобы указать ему, когда он должен заводить семью — как, сука, животных, кто вообще придумал так говорить? — никто не будет ходить по пятам и проверять, правильно ли Антон устроился в жизни. Никто и сейчас не ходит, но ощущение чужого присутствия постоянно есть — как в фильме с Джимом Керри: вся антоновская жизнь — это фильм, продуманный с самого детства, со сценарием, схожими актерами и десятками камер на одну локацию. Спустя час дороги Антон съедает яблоко, еще раз проверяет интернет и, слушая песню Цоя на любимом дедовском радио, смотрит на долгую дорогу впереди. Символично, пиздец. И… бля. Сутки еще не прошли, а Антон уже хочет обратно — желательно к Арсению. Даже если бы они — в какой-то вывернутой наизнанку вселенной — дружили, они бы даже летом не могли видеться, потому что Антон — сюрприз, нахуй! — уезжает каждое лето в деревню. Арсению, наоборот, нужно быть где-то вне этого: несмотря на то, что местами он ведет себя… странновато-смешно, есть ощущение, что лучше ему все равно будет в городе. Или даже в столице — другой страны, может. Арсению бы куда-нибудь в Испанию… или Аргентину… а лучше — в Сингапур. Возможно, хотя бы там Антон бы его не нашел. И как же это все безнадежно, Антон в ахуе с себя. Он едет в ебаную деревню, где интернет — ни бе ни ме, откуда Антон вернется, дай бог, только в конце августа, а до этого времени будет просиживать жопу на жаре посреди клубники и баклажанов. Потом наступит первое сентября, он придет в школу и — вот будет пиздец — увидит у Арсения на безымянном пальце на правой руке кольцо. Обычное такое, золотое, без камешков, но от него все равно скрутит до тошноты живот, а сердце встанет в очередь, чтобы оказаться снаружи. Как будто если он не женится, то у Антона будет шанс. Ага. Мечтай, дурак. Во время первой и единственной остановки — на заправке уже недалеко от деревни — Антон выползает из машины, разминается, потягивается, невольно вспоминая, как Макар тыкает его в живот каждый раз, когда Антон это делает при нем, и помогает деду заправить машину, пока тот стоит у кассы. К удивлению, тут даже есть интернет: у Антона получается написать сообщение в беседу пацанам, отправить им видео с коровами, пасущимися на поле, и по-быстрому залететь к Арсению. Охуеть. Он даже ни разу с позавчерашнего вечера не заходил. Антон не знает, что там у Арсения происходит (может, охереть какая интересная жизнь?) вне интернет-реальности, но весь июнь его тут практически не поймаешь — Антон уже и не помнит, когда они одновременно были онлайн, если не учитывать тот случай, когда они переписывались. Ох, блять. Это даже звучит странно. «Они переписывались». Сейчас у Арсения на аватарке все та же фотография с набережной. Нет статуса, новых фоток, внезапно та активность, какая была у Арсения в прошлом году, исчезает, а вместе с ней у Антона исчезает иллюзорное спокойствие, возникающее каждый раз, когда он проверяет его аккаунты. Теперь у Антона вообще толком нет возможности что-то про Арсения узнать — может, когда-нибудь он снова станет активным пользователем социальных сетей, но сейчас он уверенно и точно шлет их нахуй. Зато — Антон аж поднимает на лоб очки — Арсений репостнул что-то. На стенку он обычно толком ничего не кидает, как и Антон сейчас, но пару дней назад тот опубликовал фотографию — селфи с оборванным лоскутком неба сбоку, словно Арсений лежит на земле, — которую Антон, блять, пропустил. Еблан. Сохранив снимок, Антон облизывает губы и вдруг замечает еще и прикрепленную внизу песню — недавно вышедшую песню Джоджи, которого Антон сам постоянно слушает. Блять. Сука. Антон ее обожает — крутил ее в наушниках весь день перед математикой, а потом, когда решал КИМ, останавливал себя от того, чтобы не гундеть эту песню и какие-то строчки на кривом английском себе под нос. И теперь… Арсений… слушает ее. Это ли не знак? Блять? Антон во вселенную уже не верит — она столько раз за год вертела его на хую, что теперь ему кажется, что над ним постоянно ржут и стебутся откуда-то сверху боги из всех мифологий разом. Но сейчас, пока дед еще не вернулся, а у Антона до сих пор не появляется заебавшее «E», есть шанс… может, попробовать написать? Антон прикусывает губу, садится обратно в машину, не закрывая дверь, и хмуро пялится в экран. Арсений же не убьет его, если он напишет, правда? Он может не ответить, проигнорировать… наверное, он занят, бля, но… Антону же не запрещают попробовать написать? Общение сто процентов не продолжится — не факт, что Арсению вообще будет интересно, что ему там написал Антон Шастун, но пытка — не пытка, а попытка — не попытка, или как там принято говорить. Хочется просто… что-то написать. Мелькнуть в арсеньевской жизни еще разок — пусть лишь одним уведомлением (если Арсений, конечно, не отключил их в диалоге с Антоном), но хотя бы как-то. Не хочется исчезать из его жизни на два с лишним месяца. Да, раньше Антон мог жить вот так. Теперь не может. Дед уже подходит к машине — Антон бросает на него взгляд, судорожно жмет на пересылку поста и подписывает: «Хорошая песня». Без смайликов, без скобочек — это лишнее, надо… просто поделиться этим с Арсением. Может, ему было бы интересно поговорить о музыке? Не зря же он репостнул, правда? Значит — слушал? Значит — ему тоже нравится? Антон уже ничего не знает. Голова кружится: то ли от жары, то ли оттого, что Антон снова устроил себе эмоциональные качели даже после выпускного, уже попрощавшись с Арсением. А ведь тот правда мог не прийти. — Совсем поплохело? — спрашивает дед, сев за руль и хлопнув скрипнувшей дверью. Антон закрывает свою, в последний раз смотрит на «был в сети 25 июня» и несогласно мычит. Телефон в руках нагрелся. — Пойдет, — говорит, — потом схожу в душ. — О! На улицу — это хорошо. В деревне есть ванная, но там они купаются только зимой: летом дед настаивает мыться в уличном душе, сверху которого стоит черная бочка, куда они постоянно заливают воду. Интернет исчезает через пару минут, и Антон с искренней грустью наблюдает, как быстро у него садится от жары батарейка: еще час вряд ли протянет. Он говорит об этом деду, а тот, хохотнув, лишь говорит: — Эти ваши новые шайтан-машины не сравнятся с моей, — и показывает на свой кнопочный телефон. И дед, конечно, прав.

***

Антон против того, чтобы фраза «не хочу» не была отговоркой. Он на огороде всего полчаса, но ему уже все надоело: и осы, пытающиеся его сожрать (на самом деле им насрать), и постоянно перекручивающийся шланг, и соседка за деревянным забором, которая регулярно смотрит на Антона и задает миллион вопросов про его учебу, и пекло. И ведь ни одного облачка нет! Только синее безграничное полотно над головой — без единого бело-пушистого проблеска. — Да отстань ты! — кричит он, отмахиваясь от жирного шмеля, жужжащего над ухом. Страх, что его ужалят, смывается вместе с муравейником под напором шланга около аккуратных лунок с клубникой. — Пиздец! Его, кажется, слышит бабулька и просит не ругаться. Никого не смущает, что мат, вылетающий изо рта, — единственное, что держит Антона на плаву, а не в мокрой земле. Если бы «не хочу» имело какой-то правовой вес, он бы уже релаксил в доме, в прохладе, а не пытался вырвать ебаный сорняк. Антон надеется, что летом следующего года, когда ему уже исполнится семнадцать, он будет в городе как минимум полтора месяца — будет тусить с пацанами, валяться под кондиционером в зале и запретит себе думать о ЕГЭ вплоть до сентября. Он вообще много чего бы себе запретил. Дохуя слушать музыку в наушниках. Спать до одиннадцати дня, после чего всегда болит башка. Обновлять страничку Арсения больше пяти (десяти — но это секрет) раз в час. Бесконечно ебланить на кровати. Целоваться в туалете. Целовать, да. Стоп, ладно. Мысли понесло не туда. Антон вздыхает, вырывает еще одну травинку около крана и встает. Он даже панамку надел, а солнцу похуй! Вот бы его накрыть пледом хотя бы на несколько часиков. Дед ушел: дал Антону «мильон» легких, как он сам говорит, заданий и смылся к Семенычу и какому-то другому чуваку, с которым они бодяжили самогон зимой и постоянно срались. Не хватает Димки: Антон уже привык, что они помогают друг другу на огородах, но теперь все явно изменится — вряд ли Димка приедет в июне. Объявится в июле, а свалит где-то в десятых числах августа, как и всегда. Окей. Все не так плохо. Антон может сгонять на поле к пацанам, позвать их на речку, покататься на велосипеде по пустым проселочным дорогам, дойти до магазина и купить себе мармелад, но в такую жару даже рукой двигать опасно — сразу соленый водопад по виску польется. Важно делать вид, что ничего не происходит. Нет, Антон не писал часа два назад сообщение Арсению, вообще нет — Антон даже наивно верит, что оно на самом деле не отправилось, что Арсений так и не получит пришедшее от Антона «хорошая песня». Этих двух слов ему видеть нахуй не надо. Антон же, конечно, знает все лучше всех, блять. Вот бы упрямым шмелям это показать — увидели бы, какой он опасный. Арсению пишет, хотя они даже не друзья. Вообще никто, два чужих человека друг другу. Да, Арсений видел его в трусах, а Антон целовал его в губы. И что? Не считается. Антон обжегся, а Арсений просто на него в туалете упал. …не верится даже, что прошли вся весна и треть июня. Антон наклоняется над петуниями, вдыхает легкий цветочно-сладковатый запах и представляет, что они с Арсением здесь вместе. Тот убежал на кухню принести им воды, а Антон ждет его здесь — под большим безграничным шаром неба, среди насекомых и грядок. Интересно, а Арсению нравятся цветы? Антон помнит, что у того был кактус — может быть, их несколько?.. Потому что одинаковые кактусы у Арсения повсюду: и в кабинете, и на кухне в квартире. Антон замечал. В голову приходит дурацкая идея: Антон подбирает между бледно-фиолетовых петуний оторвавшийся суховатый цветок, отряхивает его от земли и садится на ступеньку перед летним душем. Через забор на него смотрит соседка, что-то говорит себе под нос, а Антон, поддавшись наивному желанию, отрывает первый лепесток и шепчет: — Любит… — Он отрывает еще один, складывая их рядом — около дедовских черных шлепанцев. — Не любит. Любит. Не любит. Любит, — в очередной раз повторяет Антон, ощущая, как слово «любит» постепенно начинает казаться максимально чужим и недоступным для понимания. — Не любит. Любит. На последнем лепестке он поджимает губы. — Не любит. Это смешно, конечно. Виноваты петуньи, что не родились ромашками. Антон уже хочет выбросить подвысохший стебелек обратно в цветы, как замечает маленький-маленький лепесток, который до этого прикрыл пальцем. На губах мелькает слабая улыбка. Еще полгода назад он выпендривался, когда выходил по просьбе мамы, верящей в мистику и чудеса, загадывать желание в ночь на Рождество, а теперь сам сидит и чуть ли не трескается от мысли о крохотной надежде на «любит». Совпадение, наверное. В жизни Антона иначе не бывает. Но, даже если отбросить унывающие размышления о невзаимной влюбленности, было бы… супер, типа, странно, да, если бы Арсений был в него влюблен. Во-первых, он натурал, что бы там себе Антон ни фантазировал. Во-вторых, Антон недостаточно для него хорош. Он щуплый, очень худой и… как будто нелепый. Возможно, он преувеличивает, потому что иногда может назвать себя и красивым, но сейчас — после двух часов на огороде, весь потный и грязный, — он не может оценивать себя объективно. В-третьих, у Арсения есть девушка. Антон думает, что это должно было быть первым пунктом, но ему похуй — в антоновской реальности Арсений ни в кого не влюблен. И, наверное, самое очевидное: Арсений взрослый. А в Антоне нет ничего интересного, чтобы его можно было зацепить. Ему бы даже дружбы хватило. Антон прыскает, утыкается лбом в ладонь, а потом морщится — она же грязная. Какая дружба, когда Антону с ним даже потрахаться уже хочется. Обниматься, целоваться там… Разговаривать… Трогать друг друга. Лежать вместе, спать. Не, если так делают привилегированные друзья, то окей, да. Но Антон-то — никто. Ну и хуй с вами всеми. Антон встает, раскидывает лепестки над другими цветами, наблюдая, как ветер растаскивает их по плитке, и идет в сторону двора — дед сказал ему, что нужно еще подмести. Они с мамой его просто эксплуатируют, вот что. — Ю ар тэйкинг май харт, нау… зейр тэйкинг май харт, нау… — напевает Антон, собирая в мусорный пакет старые газеты и бумажки около забора, — энд ай донт ноу вай… По нему плачет Грэмми. Из всей песни Антон помнит наизусть только эти строчки — остальные размываются, будто под натиском остальных песен, и получается из раза в раз повторять только их. Если сейчас его слышат проходящие мимо их дома люди, то Антон собой гордится — приобщает людей к прекрасному. Арсений тоже слушает это, ну еб твою мать! Как же круто! Антон продолжает тихо шептать строчки этой песни себе под нос и вдруг чихает. — Будь, — говорит он и фыркает. Домой Антон заползает на корячках спустя час. Первым делом он идет в комнату и хватает все еще заряжающийся телефон — интернет ловит очень плохо (гораздо хуже, чем зимой — как будто кто-то блокирует Антону связь специально), но оповещение о новом сообщении врезается Антону в голову, как грузовик в фонарный столб — всмятку. Арсений ответил. Выдохнув, Антон видит, что сообщение пришло еще час назад, а значит, Арсений мог ответить и полтора часа назад. Запросто. Блять. Сука-сука-сука. Антон проводит ладонью по рту и, наконец, разблокирует телефон — до этого сообщение почему-то не показывалось. Рядом с окошком диалога с Арсением цифра «два». Его даже телефон пытается наебать. Ого! Тебе тоже нравится? Я хотел сказать «спасибо», как будто это я написал песню, хахахах )) Между сообщениями — две минуты. Антон улыбается, перечитывает их несколько раз, цепляясь взглядом за скобочки, восклицательный знак и «хахахах», и от этого становится так хорошо, тепло, будто в Антона стрельнули горячей водой из водяного пистолета. В глаз или в сердце — куда угодно. Сжав кулак и уткнувшись в него приоткрытым ртом, Антон стучит пальцами свободной руки по тумбочке, на которой лежит телефон. Господи! Пиздец. Он же теперь может тоже что-то ответить — Арсений ведь буквально дал повод: есть и первое сообщение, и второе, в первом — вопрос, во втором — отличная возможность сказать ему что-нибудь… приятное, расспросить, да? Блять, да? Прикусив на секунду костяшку, Антон хватает телефон, опирается локтями на тумбочку — на самом деле это комод, но дед назвал это тумбочкой, поэтому это тумбочка, — и набирает: «Мне тоже нравится, слушаю его часто», «А какие еще вам песни нравятся?», «Даа, прикольные песни», «Почему именно эта песня?», «ААААААААААААА». — Дурак, — хмурится Антон. Оборачивается на случай, если вернулся дед, но в доме тишина, какая бывает здесь с трех до пяти каждое лето, когда дед либо уходит, либо ложится спать. — Че бы написать… Арсений в сети тоже был час назад. Может, он ответил и вышел? С ним же все нормально, он не болеет, да?.. Если бы болел, вряд ли бы заходил. И если бы умер, тоже вряд ли бы заходил. Или он хочет поскорее от Антона отвязаться, побыстрее закончить диалог? И бесится сейчас, что Антон так долго ему не отвечает — боже, блять, если бы он мог висеть в диалоге сутками, он бы это делал, ладно? Просто гребанный интернет, гребанные провайдеры, гребанная связь. Арсений такой хороший. Антон смотрит на две скобочки, пробел между ними — за все редкие переписки друг с другом Антон замечал, что тот всегда ставит его, — на такой мягкий стиль (как это, сука, назвать!) написания сообщений, совсем не резкий, такой дружеский, как будто Антон — его постоянный собеседник. Как бы не облошариться-то. Антон снова меняет позу — встает задом к тумбочке, берет телефон, чувствуя, как натягивается провод, и, стерев орущий капс, медленно печатает:

Я думаю что вы тоже хорошо бы написали песню

Секунда. Две. — Да блять! Нажав на «редактировать сообщение», Антон добавляет запятую перед «что», проверяет текст еще раз и давит большим пальцем на синюю галочку. Дурацкое «ред.» мозолит глаз, но лучше так, чем позориться незнанием правил пунктуации. Бля, а если он сделает ошибку там, где не знает, как правильно, а Арсений подумает, что он необразованное чувырло? — Или ему пофиг?.. — спрашивает Антон тишину. Та молчит — она же тишина. Ну да. Лишь бы Арсений поскорее ответил. Антон кусает ноготь на указательном пальце, следит за сетевым статусом Арсения, но тот не меняется ни через пять минут, ни через десять, ни через полчаса, а потом интернет и вовсе пропадает — от злости Антон выдергивает телефон с зарядки и идет с ним на кухню, чтобы посмотреть какой-нибудь скачанный еще заранее видос. Дед возвращается только к вечеру и ставит перед Антоном железное ведро: — Будем клубнику мыть! Антон приподнимает крышку, смотрит на мелкие красные кругляшки с зелеными хвостиками и словно природными родинками и в очередной раз ноет себе о том, как плохо, что фраза «не хочу» — хуета ебаная, когда тебе говорят что-то делать дома. — Это откуда столько? — Баб Валя передала. Кажется, это жена мужика, к которому ходили дед с Семенычем. Или жена самого Семеныча. Антон не уверен — его познания в соседях ограничиваются всего четырьмя людьми, злой собакой и петухом, который наверняка завтрашним утром снова будет драть себе глотку, чтобы разбудить всю деревню. — Наверно, заморозим все и компот сварим. Нужно как раз вишню первую собрать, Антончик, пойдем завтра-послезавтра! Чем раньше, тем лучше. Дед достает из кухонных ящиков огромную кастрюлю и целлофановые пакеты. Выглядит как человек, у которого действительно есть только одна забота — огород, и Антон почему-то не обращал внимания на это раньше, но дед действительно всем этим садоводством горит. Антон горит другим — и это человек. Сколько же в нем чувств, если они ни капельки не стихают уже больше года. Сука, пиздец. — Не думай слинять, — вдруг говорит дед, когда Антон встает мыть железную кружку от чая. Он удивленно смотрит на него. — Не смотри так! Надо с клубникой покончить — и можешь идти хоть куда. — Даже в город? — улыбается Антон. Дед глухо смеется, показывает ему большой палец, хватает ведро и отвечает: — Если успеешь до утра вернуться, конечно! Завтра утром много дел. — Они никогда не заканчиваются, — бурчит Антон, обувая шлепанцы и выходя во двор за дедом. Тот вываливает клубнику в уличную раковину, и та, бухаясь в нее, звучит как самый короткий в мире град. Повернув голову, Антон смотрит на садящееся солнце — оно и розовое, и красное, и оранжевое одновременно. Антон не знает, возможно ли передать этот цвет на картине, но, наверное, дед смог бы, хотя он в последнее время мало пишет — больше занимается с учениками и иногда ездит в художественное училище, чтобы принять какие-то экзамены. — Маме звонил? — Она на работе, сказала, что завтра утром сама позвонит. Дед мычит, а потом говорит, что маме было нужно больше в отпуске побыть — Антон с этим полностью согласен. Грустно, что она снова будет много времени дома одна, но дед наверняка пару раз съездит в город (Антон в таких случаях остается за главного среди никого тут — смысла ехать несколько часов в машине, чтобы уже к вечеру вернуться, он не видит), а у самой мамы есть какие-то мужики-хахали. Антон трясет головой, когда думает, что они могут трахаться у них дома. Фу-фу-фу, лишь бы нет. Фу. — Чего такое? — спрашивает дед, видимо, заметив, как у Антона скрючивается буквой «зю» лицо. Антон отмахивается: — Клубнику кислую съел. — И закидывает еще одну — кажется, сорта рубиновый кулон — в рот. По возвращении домой Антона ждут еще два сообщения, которые Антон смог прочитать, только когда сходил еще раз в огород, чтобы долить в бочки воды, и съел сваренные дедом макароны. Увидев, что помимо Арсения сообщения прислал еще и Димка, Антон быстро отвечает ему — тот сообщил, что приедет, как Антон и ожидал, первого числа, — а потом щелкает на диалог с Арсением. Ключевое слово - «наверное».. Но не на английском! Хотя на русском может быть Антон облизывает губы. Арсений в сети — сообщения от него пришли пару минут назад.

На русском тоже хорошо

И читает практически сразу: Спасибо :) И тишина. Низ живота сводит кривой тревогой. Антон сидит на краю кровати в комнате, слышит, как дед оскорбляет кого-то из телевизора в зале, и не знает, что ему делать — Арсений из онлайна не пропадает (надо подождать пять минут — иногда Контакт ведет себя как хуйло и обманывает), но что написать еще — Антон не знает. Навязываться не хочется, но в то же время где-то под сердцем растягивается крикливый каприз: напиши ему, напиши ему, напиши ему. Такие они все там умные, пиздец, — Антон-то откуда знает, что можно написать, если диалог, как он и ожидал, не клеится: Арсений наверняка занят, зачем ему эти переписки с Антоном. Но, бля, как же хочется… Антон отметает два вопроса — что вы обычно слушаете? вы писали что-то? — и блокирует телефон. Бессмысленно. Он трет щеки и ложится на спину, чуть не ударившись затылком о край кровати. — Ну почему так? — Тихо, едва слышно. — Ну что мне тебе написать? Ничего, видимо. Не идет, не получается. С Макаром, Димкой и Журавлем такого нет — диалоги льются сами по себе, Антон никогда не задумывался о том, что бы такого им написать, оно все само. С Арсением так, к сожалению, не получится — Антон совсем не знает, за что в их потенциальном разговоре можно зацепиться еще. Возможно, он сам виноват. Зарыл все короткими ответами. Но писать ему сообщения больше не хотелось — это навязчиво, это неправильно, это не к месту, потому что… бля, ну почва не прощупана и наполовину, Антон не знает, как в разговоре с этим человеком можно. Какой он — этот человек. Он даже не знает, как себе все это объяснить, хотя порой ведет себя как настоящий мудак, плюющий на чужое «нет», потому что тогда, в туалете, и тогда — в душевой, очевидно, что «нет» звучало громче, чем «да». Охуеть. Антон только сейчас осознал, что сделал. И Арсений после такого продолжает с ним общаться. Уткнувшись лицом в подушку, Антон стучит по ней кулаком и трясет свисающей с кровати ногой. — Молоко теплое будешь? — вдруг заходит в комнату дед, и Антон сразу же собирается. Садится ровнее, выдыхает, моргает, чтобы убрать замыленную картинку перед глазами. — Нет, спасибо. — А чай с мятой? — Нет. — А чай с медом? Антон смотрит на деда, чуть улыбаясь, и не понимает, че тот хочет. — Не-ет, я хочу спать щас лечь. — А… о. Спокойной ночи, Антончик! Я утром сварю кашу. — Хорошо. Спокойной ночи. Дед еще несколько секунд стоит в проеме, рассматривает комнату, а Антон покусывает губы и просто ждет, когда его оставят в одиночестве, — он так заебался за этот день. Открыв диалог с Арсением снова, Антон игнорирует «обновление…» сверху, понимая, что интернет снова пошел заниматься хуйней, и грустно пялит на последнее «спасибо :)». Как будто Антон поздравил Арсения с днем рождения или с новым годом — на такое «спасибо» ответить так же нечего, как на «понятно», которое Антон, к удивлению многих его знакомых, воспринимает совершенно спокойно: человеку ясно и понятно, че еще надо для счастья. Не, конечно, кто-то в какие-то игрухи разума играет, когда так пишет, но Антон вроде сам так не делает — если он злится и раздражается на кого-то, то обычно просто не отвечает. Ну или шлет нахуй. Тут два варианта. В комнате душно — Антон, поднявшись с постели, открывает форточку, не задергивая занавески, выглядывает наружу: одно из окон выходит на улицу, поэтому сейчас он сквозь мелкие квадратики сетки от комаров рассматривает пустую дорогу и горящие вдоль домов фонари. Пахнет летом. Горящим костром, речкой, шашлыками и, кажется, чем-то свеже-травяным. Если бы можно было выбрать между тишиной и шумом, присущим компанейским посиделкам, Антон бы выбрал первое — ему нравится проводить время с друзьями, но такая тишь, ровная, ночная, не опасная, привычнее. Если бы Арсений был рядом… Антон был бы правда счастлив. Им бы было не обязательно о чем-то говорить, но, если бы какая-то тема всплыла, Антон был бы тоже рад. Ему было бы хорошо. Бы, бы и бы. Антон секундно жмурится и резко отталкивается ладонями от окна. Его лето только начинается. Июнь — не в счет: он был нервотрепочный, поэтому Антон не хочет вспоминать, как их заебывали экзаменами, документами, разговорами о выпускном и фотоальбоме, которого в итоге даже не было. Да, в эти два месяца он будет без Арсения. В плане… без реального Арсения. Тот будет в его голове, в его мыслях, возможно, он вживется внутрь него еще сильнее, чем было, но — будь что будет, пока что Антон ничего с этим сделать не может. Он напишет Арсению еще раз. И, может, другой. Если у Арсения появится желание общаться с ними — хотя бы по-дружески! Антон вообще даже не надеется на что-то большее, ему бы просто быть к Арсению поближе, — то будет хорошо. А если ничего не получится — Антон попробует остановиться. Он попробует. Никто же не даст ему за это пиздов. Он попробует. Все-таки Арсений его не игнорирует, отвечает. А это уже хороший знак. Зря он тогда маму на Рождество не послушал. Вдруг его главное желание, которое никак не опишешь словами, на приколе бы сбылось.