Дать задний ход

«Тоже хорошая песня». Антон нажимает «отправить» и еще пару секунд лупится в экран, как будто надеясь, что Арсений по первому зову ответит любимому дурачку Антону Шастуну — тому самому, что все лето доебывает с ним диалог. — А в том году ведь работало все, — вздыхает Макар. Антон согласно мычит, быстро смотрит на Димку, который просил, чтобы его полчаса не отвлекали, потому что он читает книжку, но сам на деле сидит и пишет кому-то сообщения. «Кому-то», ага. Кажется, это очевидно, кому он от всего сердца мемуары набирает. — Предупреждали меня… Макар, не едь сюда… интернета нет… — Хорош, — смеется Антон. Все утро в одно его ухо залетают шутливые жалобы на связь, а в другое вылетают, чтобы, как по орбите, объехать вдоль затылка и вновь врезаться в мозг. Макар приехал еще неделю назад — они с Журавлем вернулись из лагеря, и Макар спустя несколько дней оказался здесь, но без Димы: того снова не пустили, потому что Паша не может быть один дома, пока все работают, а его старшая сестра куда-то уехала. Антону правда жалко: Журавль вообще никуда не выбирается и годами находится в их городе — уже привычном, выученном наизусть. Антон и сам на моря сейчас не гоняет, не выбирается куда-то, кроме деревни, но хотя бы какое-то разнообразие — или его подобие — есть. С Димкой и Макаром Антон почти чувствует себя как дома: в его фантазии здание школы исчезло, как с помощью опции «удалить» на компьютере, их дома — ушли в архив, а уличные локации поменялись на более просторные и светлые, без высоких построек и множества дорог. Бесит только, что скоро все это закончится — до конца лета осталось чуть больше одного месяца, и Антон не считает дни, потому что математика пошла в жопу, но от числа на календаре уже заранее напрягается. Числа не заслуживают прав. Невозможность узнать, увидел ли Арсений сообщение хотя бы на экране телефона, — тоже. Антон, упрямо сказав себе, что надо отвлечься, щелкает кнопку блокировки и поворачивается к Макару. — Может, откроем книжный клуб? — Хера себе предложение, — отрывается от пустой страницы браузера Макар и театрально приподнимает солнцезащитные очки. — Ты читать хочешь? — Не знаю, — пожимает плечами Антон. — Думаю просто, чем бы заняться. — Почитай Тургенева, — предлагает Димка, сидящий за Макаром. Бревно перед той самой хибарой скоро пошлет их нахуй — оно не такое большое в длину, чтобы они все поместились, поэтому Антон приютился почти с краю. Макар предлагал сесть к нему на колени, но Антон, искренне поблагодарив, отказался — пусть Ангелину свою себе сажает на них. — У нас как раз осенью будут «Отцы и дети». — Ты их читаешь? — спрашивает Макар. Антон сжимает губы и стучит уголком короткого, будто скошенного из-за постоянных кусаний ногтя по боковушке дисплея. — Нет, устрою себе челлендж — прочитать роман за два дня до урока. — Изи. Ладно, — Макар снова смотрит на Антона — тот видит это боковым зрением и слышит копошение. — Так че? Давай в оригинале Шекспира читать. — Давай, — сразу соглашается Антон. — О, Ерик… быть или не быть… читать или не читать… Над головами светит пекущее июльское солнце — даже в тени настолько жарко, что Антон, обычно возвращаясь с Макаром домой, не знает, где хотя бы там спрятаться от возможности стать ходячим скелетом с сожженной на улице кожей. Хуже: не скелетом — ходячим шашлыком, блять. И мышц-то нихера нет, чтобы расстраиваться, мол, столько трудишься-трудишься, а тебя просто солнце сожрало… Антон, точно зацепившись удочкой за внезапную рыбу-идею, выпаливает: — Давай спорт. Будешь мне по утрам зарядку проводить. Научишь чему-нибудь. — Ты орешь? Или серьезно? — Можно и серьезно, — ведет плечом Антон, не понимая коснувшейся его эмоции, будто зажатой в угол стеснением. — А че мне, Тургенева я читать не хочу, Шекспир проснется в гробу от страха, если услышит, как я коверкаю его инглиш лангуаге, — посмеивается он, — а у меня тут рядом личный тренер есть. Димка, все это время молча, наверное, слушавший их разговор, вставляет лаконичное: — Деньги вперед. — О, вылез, блять, — улыбается Макар, — счетовод. Мы с Антохой такой спорт замутим, закачаетесь все, — обращается он непонятно к кому; Димка громко хмыкает, но все равно смеется. — Ты с нами? — Мне хватает моей физической нагрузки на огороде. Шаст, не ебнись, Макар дикий. — Да все норм. Вроде. Антон не уверен. Он давно уже думает о том, чтобы заниматься спортом. «Или сексом», — подсказывает мозг, но Антон знает, что до секса ему так же далеко, как далеко Радику до того, чтобы оказаться на воле с помощью его бесконечных ям, которые он копает без остановки круглый год. А упражнения… Типа на пресс, какие-нибудь отжимания, приседания, подтягивания — можно использовать для хвата толстые ветки деревьев или турник на футбольном поле, выбор пиздец широкий, — и все ради того, чтобы не быть ебаным дохляком к началу учебного года. Он худой, высокий, но от мышц в нем только рельефная линия на икрах, если напрячь ноги, в то время как все остальное тело — просто угловатая квадратная коробка, не способная выдержать даже одного удара. Антон, конечно, не хочет проверять, насколько он силен, в драке, но с Макаром можно попробовать поставить удар или хотя бы научиться примерным позициям рук и ног при «нападении». Или он слишком многого хочет сразу: Макар с Журавлем занимаются самбо уже несколько лет, а спортом в принципе — чуть ли не с детства, в то время как Антона хватало только на сорок минут физкультуры в неделю. Оставшиеся два урока он предпочитал лежать в углу зала на мате и созерцать потолок — штукатурка на нем лопнувшая, и, может, когда-нибудь этот потолок реально разъебет ему череп, как сосулька. Сбоку от Макара, все это время спорящего с Димой про потенциальную цену «спортивного репетиторства», где они двигались от десяти рублей до сорока пяти тысяч за час, вопросительно доносится: — А че это ты так внезапно захотел спортом заниматься? Антон улыбается: — Чтобы быть таким же невъебенно сильным, как ты, Макарчик. — Слышал? — поворачивается Макар к Димке. — Вот как надо мне отвечать, а не ты, — он делает смешное сморщенное лицо и вытягивает губы, — потому что спорт — это база жизни, это наше все… надо заниматься спортом, чтобы быть сильным… — Я тебе вообще никогда такого не говорил, — уверенно отвечает Димка, наклонившись. — Ты путаешь фантазию с реальностью, дружище. — А. Это мне другой Дима Позов говорил. — Ого, — бросает Антон, — Ты себя клонировал? — Как, аха-ах, в сериале «Нано-любовь». Короче, Димка главная героиня теперь. Нано-Димка. — Бля-а. — Димка хлопает себя по коленям и вдруг встает перед ними. Макар ржет, тыкает его в живот, Антон пару секунд кочует лбом на плече Макара, чуть ли не хрюкая и вообще не понимая, че за хуйню они несут, но Димка настроен решительно: — Вы досмеялись. Щас закончится ваша веселуха. — Ого. — Ого. Димка подходит к велосипеду, отдельно стоящему от антоновского и макаровского, рядом с разбитым окном, и выглядит так, будто собирается уезжать. Макар подскакивает и бежит к Димке с криком, чтобы тот их не бросал, начинает его щекотать, а Димка смеется и пытается от него удрать. Антон, со смехом мудро наблюдая за происходящим, полуложится на бревно. В жопу врезается что-то острое — возможно, жук-носорог решил его пометить. — Отвали-и-и, — орет Димка. Скоро на их представление сбежится вся деревня — Антон готов стать оратором и объявлять новые акты комедии, Димка с Макаром будут главными героями-шутами, а орущие на них бабульки — антагонистами… Но Антон не уверен, что они называются именно так. Почему антагонисты? «Ант» с английского — муравей, не значит ли это, что эти персонажи, кого так называют, связаны с муравьями-угонщиками? Или гонист — это что-то про обычных гонщиков? Муравьи-стритрейсеры. — Все, отъебись! Да хва-а-ах-атит. Макар внезапно оказывается на земле — поверженный и оскорбленный. — Ты убил меня… — Убил, — договаривает Антон, притворяясь Драко Малфоем и продолжая лежать как ни в чем ни бывало. Чем-то острым оказывается обычная заноза — если бы Арсений был занозой в заднице, Антон бы был не против. Блять. — У меня для вас сюрприз, — игнорируя страдальческое выражение лица Макара, валяющегося в траве, объявляет Димка таким голосом, будто этот сюрприз сделает их невероятно счастливыми: неужели речь о скидке на чипсы, сообщении Арсения или холодном квасе в холодильнике? — К нам едет Катя. Этим летом в деревню съедется вся их школа. Если среди гостей окажется Арсений, Антон согласен. А если ему выделят комнату в его доме — Антон займется этим вопросом сам, — то ему вообще уже никто не нужен, надо будет столько всего Арсению показать, рассказать, провести ему экскурсию по деревне, по антоновскому огороду, по его кровати. Может, ему даже понравится. Антон со стоном приподнимается с бревна и теперь закидывает на него левую ногу — взгляд постоянно задевает торчащую косточку на щиколотке, острую коленку, мягкую, худую, совсем не крепкую ляжку в шортах. Разве это вообще… привлекательно? — Когда она приезжает? — спрашивает Антон, переводя внимание на Димку. Тот упирает одну руку в бок, а второй дергает руль велосипеда туда-сюда. Макар, которому, видимо, надоело лежать среди муравьев и жуков, быстро подскакивает и начинает отряхивать джинсовые шорты. — Завтра должна, — с нескрываемой улыбкой горделиво произносит Димка. — Ясно теперь, че ты такой довольный все утро ходишь. Предатель. — Да-да, — поддакивает Антон. — Зато ты пока сделаешь Антона мастером спорта по… — По умению оставаться с братанами, видимо, — вставляет Макар и садится рядом с Антоном, быстро убравшим с бревна ногу. — Иди-иди, подлый трус. Димка достает из рюкзака, прицепленного железным держателем к багажнику, бутылку воды, что-то отвечает Макару, но Антон уже не слышит — телефон коротко гудит, и сердце вздергивается, точно потеряв привычный темп. Господи, пожалуйста, пусть это будет Арсений, пусть это будет Арсений. Сегодня вечером они поедут на другой «пляж», который находится слишком далеко от этой хибары, Антон не хочет пропустить его ответ. Антону просто нужно сообщение от Арсения и ебаный интернет — больше ничего, лишь бы только это был Арсений, его Арсений. — Не пизди, что если бы Ангелина к тебе пригнала, то ты бы не был счастлив. — Ниче, что я в город скоро вернусь? — А ты ответь. Ты бы был счастлив? Вот что такое счастье? А сообщение, оказывается, нихуя не от Арсения — оно от Иры. Антон поднимает голову, словно Ира затаилась где-то в кустах и наблюдает за его реакцией, но никого, кроме философствующих о счастье Димы и Макара, нет — разве что где-нибудь в соседних домах какой-нибудь незнакомый стремный дед не следит за ним и не ждет момента, чтобы прогнать их отсюда нахер. Зачем она ему написала? Сообщение самое типичное и вообще ниочемное — привет, как дела, только без «что делаешь». Нажав на него, Антон успевает поймать «печатает…» вверху диалога, тут же исчезнувшее, как будто попытавшееся смыться с места преступления. Только если здесь и есть преступник, то это Антон — охуевший в край. Привет, как дела? Ты уже подал документы в колледж? Или ты в техникум какой-то идёшь? А ведь она и не знает, что они остаются. Нет, может, про Димку ей еще от Кати известно (они же там все общаются как-то, да?), но про остальных троих — вряд ли, поэтому Антон, к удивлению, не уличив в себе никакого слабого следа раздражения, печатает:

Привет, нормально Я решил в десятый идти, все мои ценные бумаги остаются в школе На цепи

Вот бы Арсений был как Ира здесь — она так быстро читает его сообщения, что Антон даже не успевает нажать на переписку с Арсением, чтобы проверить, появлялся ли он в сети. Нет. Совсем грустно теперь. Все ли с ним хорошо? Или правда — настолько хорошо, что Антон и его сообщения ему просто ни капельки не интересны, да? Доебывается до него, придурок, хотя мог бы отвалить. Навсегда не получится, но было бы прекрасно, ага, — в первую очередь Арсению. Серьезно? [Ответ] Почему?

Решил проверить сожрет ли меня ЕГЭ в следующем году А ты остаешься?

Ира даже не выходит из диалога — сообщения Антона прочитаны мгновенно. А, ясно [Ответ] Да [Ответ] Или нет, я не знаю Не понимаю, что мне делать. Вроде можно в колледж при ВУЗе поступить, но я не уверена, как сделать лучше Антон уже хочет написать, что Ира в любом случае сможет поступить в вуз, но решает подождать, пока она что-то допишет, — и вскидывает голову, чтобы через секунду увидеть, как Димка с чересчур увлеченным лицом что-то ищет в телефоне, и услышать: — Только давай без фотошопов, а то знаю я вас. — Че вы делаете? Антон блокирует телефон, не закрывая Контакт, и отворачивает его, схватившись за заднюю панель. — А этот ищет компромат на меня, типа я когда-то сказал, что я не буду ни с кем встречаться, пока школу не закончу. Вонючий черт, — обзывает Димку Макар, а тот только смеется и шикает, продолжая усердно что-то листать, — я ваще ниче никому не обещал. — А не-ет! Мы с тобой говорили, что нам никто не нужен и мы, типа, — Антон щелкает пальцами, — свободны от этого. Точняк! Телефон в ладони вибрирует, но Антон решает посмотреть сообщение Иры позже — тут важная дискуссия, выявление обмана. — Слышал? — ухмыляется Димка. — Сам первый шашни закрутил, а еще что-то на меня гонит. — Ты первее закрутил, — замечает Антон. Макар толкает его в плечо: — Ты на чьей стороне вообще? Теперь оба шутливо-гневных взгляда устремлены на него — Антон не собирался принимать ничью сторону, он за справедливость, а эти два чертилы кинули их с Журавлем, расторгнув договор, заключенный стаей, где все обязательно должны быть одиночками. Антон поднимает руки, не имея никакого желания объясняться, когда Димка, злорадно хохотнув, подбегает и садится перед ними на корточки. — Нашел! Зырь. — Он поворачивает телефон, и Антон, наклонившись ближе, узнает их давний диалог в беседе — еще январский, наверное, когда Журавлю в очередной раз оказывали моральную поддержку из-за его разбитого Оксаной сердца, а потом они начали обсуждать возможность того, что кто-то их кинет, выбрав вместо братства девчонку, — главными подозреваемыми были Димка и Макар. Антон в этом опросе участвовать отказался, а Журавль заявил, что в этой жизни никто, кроме Оксаны Фроловой, ему не нужен. — Видишь? Читай, — Димка выделяет сообщение от Макара и озвучивает его: — «Отношения для лохов, я слишком деловой для них». — Пиздец, — выдает Макар. Антон громко смеется, а Димка читает дальше: — «Мне нравится одна девочка там, но я, — Димка выразительно смотрит на Макара, и Антон снова прыскает, — вряд ли предложу ей встречаться, пэ-чэ я не позволю себе быть поглощенным любовью». И где мы щас, когда ты такие серенады только нам в переписке пел? А где эта девочка щас? Встречается с тобой. Антон хмурится: речь ведь тогда шла не об Ангелине, а о Маше — Макар перестал с ней общаться где-то в феврале или марте. Макар никому об этом не говорил? — Все, иди в жопу. — Макар машет рукой и отворачивается. Антон с улыбкой смотрит на него и чувствует, что телефон снова жужжит. — Шерлок ебаный. — Я просто за факты. — Хуякты, иди в жопу отсюда, вонючий черт. — У тебя фетиш на вонь? — Фу, блять, иди отсюда! Иди! — смеется Макар, встает и начинает шутливо толкать Димку в сторону дороги. Антон прикусывает губу, следя за ними, и снова думает о том, что Макар, наверное, о Маше рассказывал только ему — он даже в беседе ее имя ни разу не писал, а об Ангелине Димка, Журавль и остальные узнали только в апреле. — Бери свой драндулет и пиздуй! — Ты охерел? — Это ваша сорок шестая ссора за день, — улыбается Антон. — Мы просто очень сильно друг друга любим, — невпопад говорит Макар и вдруг обхватывает Димку за шею, начиная лохматить его волосы. Очки падают на землю, и Димка возмущенно орет. Нет, их точно скоро ебнут — возможно, тот дед, которого Антон выдумал, пока они тут сидели. Возможно, у него и дробовик есть. Реально страшно теперь. Разблокировав телефон, Антон видит, что Ира написала ему два сообщения, — он торопливо проверяет, не объявился ли Арсений, и, глянув на сцепившихся за мизинцы и трясущих друг друга Макара и Димку, снова опускает взгляд в телефон: Потому что если я поступлю в колледж, то у меня будет уже возможность потом работать, плюс легче поступить на бюджет, потому что он прикреплён к ВУЗу, в который я хочу, там баллы дополнительные. А если идти в 11 класс, то я боюсь не сдать хорошо ЕГЭ. В общем, я уже столько времени об этом думаю, а надо поскорее решать, потому что в потенциальный колледж скоро не будет возможности подать документы Но лучше забей. Антон загружается — до этого он никогда не задумывался о том, что Ира может пиздецки загоняться по поводу поступления. Еще со средней школы она казалась идеальной просто во всем — во времена, когда Антон с ней даже пытался общаться, она ставила себя так, будто никто не может быть с ней наравне, и сейчас, если смотреть на «я уже столько об этом думаю» и «я не уверена», возникает ощущение, что Ира… более реальная? Не та одноклассница, которая ходит с задранным носом и указывает всем, как жить, а которая сама нихуя не знает — и вдруг приходит с этим к нему. Антон не знает, какая она на самом деле, образ ли это, маска ли — то, какая она в школе, но сейчас у него нет никакого намерения и желания над ней подшучивать или беситься на нее. Они не близкие друзья, вот вообще нет, и никогда ими не будут, но промолчать в ответ на это Антон не может — даже если Ира иногда правда ведет себя доебисто.

У тебя и экзамены в одиннадцатом получится нормально сдать

Если бы ты реально хотела в колледж, так бы не сомневалась, наверное

Он сам всю весну сомневался — ровно с того момента, когда в какой-то школьной анкете написал, что не собирается продолжать учиться в школе. В феврале и марте, может, это еще не особо трахало мозг, но чем ближе были экзамены, тем больше Антон осознавал, что девятый класс — не вечен, хотя когда-то казалось, что все именно так. Еще раньше он иногда пускал в голову мысли о том, что эти сраные ОГЭ-ЕГЭ когда-то его настигнут, но это было настолько далеко, что, когда оно вдруг оказалось за воротами и нажало на звонок, Антон все еще был не готов — стоял посреди комнаты в одних трусах, смотрел на упавший с полки порванный черный носок. Страшно ли ему сдавать ЕГЭ? Пиздецки. Он ни разу варианты в глаза не видел, он не ебет, какого уровня там задания, сможет ли он их вывезти, но понимание, что легко и лайтово не будет, уже маячит в поле зрения. Таится где-то за пределами деревни, поджидая, когда Антон вернется домой — и уже без возможности что-то опять поменять. А Ира… она, естественно, сможет все. Антон вспоминает ее поведение на выпускном и чувствует себя так, будто этой картинки в его голове быть не должно — вот та херня его вообще не касалась и не касается, но… Ира почему-то написала ему сегодня. Если он ей правда нравится, то это неудивительно, но если у нее что-то там с Артемом — зачем именно Антону? Что она от него ждет вообще, если их общение больше похоже на задвинутый в самый угол погреба мешок с хреном, который никто не жрет? Блять, ладно, похуй. Телефон прячется в карман — Антон поправляет его, чтобы тот не выпирал и случайно не ебнулся об землю, а потом смотрит на Макара и Димку, которые перестали собачиться и уже ковыряются в велике Макара, сев на корточки. На самом деле это второй велосипед Димки, уже давно почти утилизированный — он самый обычный, не скоростной, среднего размера, поэтому Макар на нем выглядит как акула в луже после десятиминутного дождя. — В магаз пойдем? — кричит им Антон. Жопа, он чувствует, уже слилась с бревном — Антон напрягает ее и морщится от неприятной стягивающей боли. — Хочу мороженое. — Растаявшее? — спрашивает Макар, не поворачиваясь и продолжая делать что-то с колесом. Димка, пыхтя, поднимается и подходит к Антону — зачем-то осматривает бревно, садится и тихо говорит: — Он про сперму пошутить хочет. — Я уже словился, — улыбается Антон, делая вид, что это слово не стало спусковым крючком в запуске сотни слайдов-фантазий, о которых он грезит уже месяц. Сука, подрочить получилось всего раза три — когда дед уезжал в город, а потом приехал Макар и что-то все вообще сорвалось окончательно. Антон даже утром просыпается с мыслью, что у него скоро отвалится член, поймает хуевое такси домой и разберется там сам — и Антон будет за него пиздец как счастлив. — Нет! — кричит Антон Макару. — Это уже для тебя. — Нет, ну если это будет шоколадное, то ок — это как растопленный шоколад. Но пломбир жри сам. — А если фисташковое — это сперма Шрека? — задумчиво тянет Антон, хрюкнув. Димка морщится: — Бля-а, почему я должен это слушать? Еще скажите, что банановое мороженое — это сперма жирафа. — Полагаю, — посмеиваясь, говорит Антон, — что это надо спросить у эксперта по сперме. — Опять ты получаешься! — ржет Макар, наконец вставая и дергая рулем из стороны в сторону. Антон пожимает плечами, смеется, но мысленно всерьез задается вопросом: насколько он эксперт по сперме, если единственная сперма, которую он видел, это его собственная? — Все! Все на абордаж! — А почему Антон у нас эксперт по сперме? — чешет подбородок Димка и встает, шагая за своим велосипедом. Антон медленно поднимается вслед за ним, решая дать пацанам самим разрешить эту проблему, и садится на собственный велик — мороженое он все еще хочет. Только не фисташковое и не банановое — хватит на сегодня экспериментов. — Это надо дегустировать, а вы пробовали свою сперму? — А ты нет? — Вопрос был поставлен, — допытывается Димка, подъезжая к Макару и вставая рядом. Антон уже выезжает на дорогу, оборачивается на парней. Макар, застопорившись, лыбится — брови приподнимаются над очками — и говорит: — Давай тогда Антон скажет. Антон, широко улыбнувшись, вскидывает ладонь, показывает им фак и сразу уезжает вперед — до поворота ехать недолго, поэтому его быстро догонят, но сейчас, когда ему вслед кричит Макар и бренчит велосипедным звонком Димка, пусть разбираются сами. Антон, конечно, тот еще спермовый дегустатор, но об этом будет знать только он и полуспящий Персик, однажды поймавший антоновский взгляд, когда тот водил языком по испачканному пальцу. Обязательно — Антон себе обещает — как только он приедет в город, он запрется в комнате и… охуенно проведет время. Все, блять. Если у него нет под боком Арсения, которого можно потрогать и полапать, Антон сделает все сам — мозг и так уже болит от того разврата, что покрывает мысли, как тля — растения в огороде. Еще чаще Антон думает о том, как было бы прикольно иметь возможность заниматься с Арсением всякими… романтическими штуками. Нежными такими, да. Когда Антон ложится спать, он представляет лежащего рядом Арсения, до которого можно дотянуться одной рукой — потрогать его живот, руки, лицо. Когда он идет в душ, Антон жмурится от картинки, в которой Арсений находится где-то рядом — может, приносит ему полотенце, потому что Антон его забыл. А когда Антон полет в огороде морковные грядки, он с дурацкой улыбкой докручивает в голове, как Арсений помогает ему поливать и как он, наверное, мог бы случайно облить их водой. Но это все лишь фантазия, вечно-грустная, тарабанящая Антону стенки черепа. Потому что засыпает Антон один, слушая не арсеньевское дыхание, а храп деда. Потому что за забытым полотенцем он прется через весь двор, мокрый и продрогший, а потом бегает за Макаром, который это полотенце и украл. Потому что в огороде с Антоном только вонючие, противные жуки и муравьи — даже бабулька, в начале июля выносившая ему мозг, перестала лезть. И если у всех, с кем Антон общается, есть хотя бы какой-то шанс обрести что-то… вот такое, приятное, хорошее, поцелуи, объятия… секс — все вот это, то у Антона — только «А.» и все еще не прочитанное этим «А» сообщение. Потому что ему не нужны эти «хорошие песни» от Антона. И лучше бы он, блять, не навязывался и не придумывал себе какую-то там «хотя бы» дружбу. Ладно. Сейчас у него есть Макар, Димка, еще месяц лета и очередной отголосок слабой надежды, что что-то где-то с «кем-то» когда-то как-то получится. Антон бы себя возненавидел за нее, но он может сделать ровное нихуя — для кого-то надежда это земной компас, а для него — это максимум «лишь бы Арсений был». Конечно, не с ним. Просто был. А еще — и здесь у Антона все-таки больше шансов — лишь бы пацаны перестали его подрезать и шутливо допытываться, пробовал ли Антон сперму. — Вечерами вместо ряженки пью, — серьезно говорит Антон, затормозив у магазина. Макар проезжает чуть вперед и с улыбкой оборачивается. Димка останавливается рядом, смеется, поправляет съехавшие очки и спрашивает: — Как кровь девственниц? — Ее пьют вечером? — хмурится Антон. Прямоугольная вывеска «Елена» сейчас кажется чем-то максимально неуместным — словно из другой вселенной: Антон и забыл, что помимо хибары существуют и другие локации в этой матрице. — Не знаю. — Журавль бы сказал: «Я знаю», — говорит Макар. Они втроем смеются и, наверное, одновременно думают, что Журавль бы многое что сегодня прояснил — местами он правда мыслит наперед и живет в две тысячи трехсот семнадцатом. На антоновские вопросы не сможет, наверное, ответить никто. В мыслях всплывает то «да» от черта в марте, и Антон ежится. Лучше не верить в это паранормальное, а то можно слишком сильно себя обнадежить.

***

Серьезно: Антон считает себя невероятно несчастным человеком. Мало того, что у него нет под боком компьютера и нормально работающего интернета, так еще и Димка пару дней — уже с начала августа, блять! — совершенно не выходит гулять. То, как он просто променял их с Макаром компанию на Катю, Антона неимоверно поражает. А ведь он клялся им в вечной преданности. Чувырло. — Нет, ну это полный пиздец! Антон повторяет эту фразу уже сотый раз за день. — М? — интересуется Макар, дожевывая сыр-косичку. Он не понимает! — Ты не понимаешь! Он нас бросил, как нас можно было бросить, мы же такие классные, мы ваще! Блин, ну мы реально ваще! — размахивая руками, тараторит Антон, пытаясь всем видом показать Макару, как он неправ, будучи настолько незаинтересованным и увлеченным сыром-косичкой. На самом деле — возможно, наверняка, сто процентов — Антон преувеличивает. Пару дней назад они все вместе встретили Катю, которую привез ее отец, проведший большую ревизию и проверку на то, насколько они знакомы Кате и не обманывают ли они ее, немного поговорили и разошлись. И Антон, если честно, и сам не совсем понимает, что его настолько сильно задело, потому что никакой проблемы в том, что Дима целый один день с ними никуда не ходил, нет — так даже в учебный год бывало, что они мотались по коридорам одни, пока Димка зависал с Катей в столовке или в кабинете, где был следующий урок. Макар улыбается, повернувшись к Антону, и тот смотрит на то, как он оттопыренной губой придерживает сыр, делая вид, что это его усы — почти как дедовские, ну. Он, наверное, уже просто заебался слушать его нытье. А Антон не может перестать: это важно! Димка каждое лето тусовался с Антоном, и у него теперь ощущение, что его нахуй бросили, променяли, блять, как вонючий старый пряник на конфеты по сто рублей за полкило. Ну и что, что он пряник — зато свой! Это же Димкин пряник, пусть не забывает о нем! — Ниче, — Макар тыкает влажным пальцем в антоновскую щеку, — вот уедет Катюха, Димка сразу к нам целоваться побежит. — Думаешь? — Конечно, у него же тоже интернет тут не ловит нихуя, — смеется Макар. Почему-то Антон даже отпускает мысль о том, что Катя с Макаром уедут примерно в одно время — а через недельку следом за ними и Димка. И Антон останется один. Он натягивает кривую улыбку и тоже берет сырную полоску, но не засовывает сразу в рот, а зачем-то разделяет на волокна. Иногда ему кажется, что он просто сдохнет, если на него не будут обращать внимание. А что за истерика у него началась — он вообще не понял. Возможно, планеты не так сошлись либо это он просто с ума сошел опять. А может — Антон почему-то начинает придерживаться этой мысли, — дело в спорте: адреналин бахает, и благодаря ним накопленные за месяц эмоции вырываются наружу… Макар рассказывал, как после тренировок часто хочет поорать — как будто резких махов руками и ногами ему не хватает. — Реально, — зачем-то выдавливает из себя Антон, хотя можно было спокойно промолчать и хуже бы от этого не стало. Добавляет шутливо: — Но он все равно нас бросил, сученыш. — Да ладно, я бы, может, тоже вас на денечек с девочкой променял, — тянет Макар, прищуривая глаза, и начинает по-идиотски улыбаться. — М-м-м… девочки… — Да иди ты в баню, урод вонючий. — И брякает вдобавок быстро, как будто гневно: — Тварь. Макар подскакивает, делает стойку на корточках на кровати, на которой он до этого спокойно сидел, вытягивает руки и издает укающие звуки. Антон, пребывая в небольшой растерянности, потому что Макар еще две минуты назад выглядел так, словно еще секунда — и он заснет, за компанию решает показать всю мощь не изученных им навыков рукопашной борьбы и, спрыгнув с кровати, тоже делает стойку. Он назвал бы ее «Хуй-Пой-Мешь». — Братанов на сиськи не меняют! — не сдается Антон, шлепая Макара по плечу, а затем отскакивая на безопасное расстояние. — На день можно! — отвечает Макар и вытягивает ногу, задевая антоновское бедро. — Мы тебя из клуба выгоним! Антон успевает схватить Макара за ногу и стаскивает того на пол. — Из какого, блять, клуба? — смеется Макар, пока Антон волочит его по полу. — Немытых девственников? Антон останавливается, прекратив использовать Макара вместо тряпки, и комично таращит глаза. Говорит безэмоционально: — Ты зачем сейчас Журавлева обзываешь? — Извини, — серьезным голосом отвечает Макар. Они еще пару секунд смотрят друг на друга, а затем начинают хохотать. Антон садится на пол рядом с Макаром и задирает голову, глядя на потолок. В одно из окон падает лунный свет, протягиваясь до стены и даже заползая на кровать, из-за чего в комнате светло, и Антон, наверное, сейчас бы даже разглядел цвет глаз Макара, посмотри тот на него. — Я бы так не поступил, — негромко говорит Антон. — Ой, да иди ты, пиздун. — Это я пиздун? — Конечно, у тебя так в паспорте и написано: «Пиздун Шастунов», — кивает на его возмущения Макар. — Я удивлен, как ты до сих пор еще на нас не забил, Ален Делон сраный. — Э-э-э, — негодует Антон. — Я это, ваще волк-одиночка, мне никто не нужен. Реально Пиздун Шастунов. — А ты вообще, — поздно зажигается он, помолчав, — Ибрагим Макаронов. И у тебя еще и девушка есть. Так что это ты меня тоже бросишь. Макар почему-то сникает — Антон даже не успевает понять, в какой момент это произошло: на словах про девушку или на втором заходе антоновского нытья. Просто в одно мгновение с его лица пропадает улыбка, он сам перестает смеяться и ложится на спину, выпрямив ноги, точно не его сейчас волочили по полу, а жизнь внезапно стала тускло-серой, пустой. Антон молча смотрит на Макара. Лучшая стратегия, когда не понимаешь, что происходит, — держать рот закрытым, жаль, что Антон пользуется ей примерно раз в столетие. С Арсением так вообще никогда нормально не получалось ничего. И еще то ебаное сообщение. Прошло четыре дня — Арсений все еще молчит, даже не заходит в сеть. Чувствуя, что начинает загоняться и переживать, Антон натягивает на губы улыбку и толкает Макара в плечо — тот надувается, как плавающие в его бассейне игрушки, и по-странному смеется. Будто выдавливая булькающий смех. — Хочешь охуеть? — спрашивает он, не поворачивая головы. Антон ложится рядом, чтобы поддержать Макара физически и стать его копией — менее сильной и внушительной, но копией. Мычит, мол, да, охуевание — любимое его состояние. Готов охуевать круглые сутки и даже во сне, только сны ему снятся хуевые, а охуевше он ведет себя и за их пределами. Недавно опять лестницы поломанные в пустом подъезде снились. Хуйня. Голова начинает болеть. — Я недавно кое с кем познакомился… и типа… — Макар вздергивает руки, сжимает в воздухе кулаки, как будто хочет пощупать его, и чуть тише продолжает: — С девочкой одной. Мирослава зовут. Антон охуевает заранее, хотя Макар не сказал еще ничего такого, что могло бы Антона как-то дернуть волнением, но его интонации, лицо, странно копошащиеся над головой руки, которым словно мало места на ровной поверхности, — все это… странное. Намекающее на надвигаюшийся пиздец — буквально картинка «за несколько секунд до». Но надо заткнуться. И просто послушать. Антон тянуще угукает, смотря в потолок. — И тут… блять, я хуй знает, что это такое, откуда оно, сука, взялось… но я просто… не могу перестать о ней думать? С последним словом из его рта выпархивает нервная усмешка — повисает рядом с макаровскими руками в воздухе, а потом падает на пол вопросом-сомнением. Антон хмурится и переводит взгляд на Макара, тыкаясь им в его покрасневшую щеку. — Ты… — Типа! — начинают они одновременно, но Макар сразу продолжает, а Антон не лезет, смыкая губы: — Она такая… ты бы видел. Но, блять… я знаю, что я ебаный придурок, но я не могу ниче сделать, понимаешь? Уже несколько недель ебашит. Я же типа как будто Ангелине еще вру, да? — Ты же не изменяешь, — говорит Антон севшим голосом и сразу откашливается. Макар зачем-то приподнимается, трогает волосы и ложится обратно — глаза у него закрыты, но дыхание стало более частым. Антон его таким встревоженным никогда не видел. — Макар… — Да че, — открывает тот веки и встречается с ним взглядами. — Ты не подумай, что я больше Ангелину не люблю, ясен хрен, что люблю, я… просто мозг поплыл. Антон кивает: у него даже мысли не было, чтобы обвинить Макара в чем-то. По крайней мере его состояние с поплывшим мозгом Антон понимает, наверное, как никто другой — уже полтора года понимает, но, даже если бы мог, Антон бы об этом прямо не рассказал. От него все вокруг ждут невероятной истории про его «девушку», но этой девушки нет и вряд ли она в ближайшие года будет — пока в антоновской жизни присутствует Арсений, переключиться не получается. Может, Антон не пробовал и… Нет, возможно, все поменяется и он влюбится в кого-то другого, начнет встречаться с ней, но на горизонте, на который Антон редкими мгновениями поглядывает, — тишина и пустошь. Прокатывается перекати-поле, греется под палящим солнцем мысленной пустыни Арсений, и иногда мутнеет в глазах от надежды добраться до водного источника. А это все ебаный мираж. — Мы не общаемся с ней… пересеклись пару раз у Васька. Как знал, блять, что не надо мне туда соваться. Со мной Ангелины не было, она… не особо типа любит такое. — Когда это было вообще? — Десятого числа. — И что… — Антон покусывает губы, — сильно понравилась? — Очень, — выдыхает Макар, выглядя как самый грустный в мире плюшевый заяц, которого отправили на полку, перестав с ним играть. — Как молнией шарахнуло. Постоянно ощущение, что я всех вокруг обманываю. Хотя я типа… ничего плохого не сделал. С Мирославой даже не общаюсь, — повторяет он, — познакомились, я че-то ей сказал… она посмеялась, потом я узнал, что она ваще в универе уже учится… пиздюком тупым себя почувствовал. — Ты не тупой пиздюк. — Рядом с ней только такое чувство, — упрямо талдычит Макар, морщась. По полу тонкими ниточками ползет сквозняк из-за открытого окна — на улице уже не так жарко, как было в обед, но все еще душно: они с Макаром как раз недавно ходили в уличный душ, карауля друг друга на крыльце, а потом шутили, что пора замораживать купленный Спрайт, чтобы хотя бы одному из них было хорошо. До конца лета тем временем остается меньше четырех недель. Антон все еще ненавидит свой мозг, когда тот зачем-то об этом вспоминает и надавливает этими жалкими цифрами-остатками на медленно плавающие по голове мысли. — Я просто надеюсь, что эта хуйня скоро закончится. Она должна типа. Мы не будем часто видеться. — Конечно, — улыбается уголком рта Антон, медленно моргая и собирая ткань старой футболки на животе в маленькие торчащие складки. — Слушай, — вдруг говорит он, — а если ты просто оч сильно по Ангелине соскучился, поэтому вот так чувствуешь все вот это? — Если так, то это херня какая-то, — лаконично выдает Макар. — Я с Ангелиной часто виделся после того, как пригнал домой. Она с ночевкой у меня оставалась… Но эта Мирослава никуда не делась. Мозг такой типа: «Во, давай теперь думать про нее». Я ему говорю: «Ты че, ебнутый, у тебя Геля есть», а ему похуй на мои слова. Развлекается пацанчик. И снова — смех, от которого почти закладывает уши. Антон тянет: — Ну Мака-а-ар, — он тыкает его пальцем в щеку, — не грусти. Все будет нормально. — Да будет, — отмахивается тот и вновь глядит на Антона. Губы того невольно разъезжаются в улыбке — Антон не знает, как здесь можно еще поддержать, но, может, Макар поймет, что Антон целиком и полностью на его стороне. И что… в этом всем, наверное, плохого ничего нет — чувства-то контролировать нельзя особо. Себе он говорит обычно другое, но Антон сам по себе долбанутый, уже последняя стадия долбоебизма. — Че-нибудь придумаю. Я же этот… как поручик у Бунина. — Мне это мало что говорит, — с грустной улыбкой произносит Антон, испытывая много теплых чувств к Макару — раньше он их списывал на обычное состояние, но теперь, когда Антон хотя бы примерно отличает ебанутое раздражение от других чувств, оно кажется чем-то приятным, чем-то, что хочется в себе удерживать. — Прочитай как-нибудь «Солнечный удар». Он коротенький. — Ладно, — кивает Антон и отворачивается, понимая, что, скорее всего, забудет даже автора, если только Макар не напомнит. А! Бля. Бунина зовут как их историка — тоже Иван Алексеевич, они это обсуждали как-то. Норм ассоциация, может, Антон даже вспомнит и почитает у него что-то. Говорить пока ничего не хочется: клоунская фаза канула в лету — и в лете, — а начинать обсуждать другую тему что-то как-то не очень, пока Макару явно не окей — лежит рядом, загоняется, от него даже пахнет загонами — Антон без понятия, как он это понял, но оно точно есть, потому что Макар, которого он знает, — веселый и радостный, в нем как будто нет места для грусти, и хер знает, как верить в этот мир, когда даже его Макарчик падает духом. На улице непрерывно стрекочут сверчки. — Идея, — брякает в пустоту Антон, — давай че-нибудь поедим. — Че? Антон вспоминает, что у них все еще остались сыр-косичка и Спрайт, но гурман внутри него протестует. — Пойдем заварим лапши-и-ички, — предлагает с улыбкой он и приподнимается на локтях. Макар зеркалит его позу, зевает и кивает. — Кайф. Не грустишь пока? — уточняет Антон, когда они оказываются на ногах. Макар машет рукой, трет глаза и улыбается: — Да прорвемся. Антон продолжает улыбаться в ответ — обязательно прорвутся.

***

До того, как Макар уезжает, остается два дня, поэтому они уже который вечер проводят на небольшой опушке под деревьями, которую обнаружил Антон еще много лет назад. И, бля, ладно, если бы они тупо валялись, ели и ржали над очередной херней — темой вчерашнего обсуждения было слово «опушка», — так нет ведь: они просвещаются, занимаются спортом, потому что Макар, соглашающийся быть тренером Антона, обещаний на ветер не бросает, а Антон стоит к этому самому ветру спиной, поэтому его это типа не касается. Зато касается Макар — он пинает его под жопу, когда Антон останавливается на пятьдесят третьем приседании. — Я умираю, — стонет Антон, наклоняясь и касаясь пальцами земли. Он чувствует себя как деревянная марионетка, повисшая на одной нитке. — Давай перерывчик? — Ты мне тут не это, — скачет вокруг Макар, то скрещивая руки над головой, то опуская их, — давай-давай, Антох! Ну че ты! Так хорошо шел, у тебя уже мышечная масса больше, чем у Стива Ривза! — Спасибо за стеб, — салютует Макару Антон и, выпрямившись, тащится за бутылкой воды — такими темпами в последний вечер совместной тренировки они притащат уже не полторашку, а пятилитровку, потому что Антону слишком хочется пить. — Извини-и-и. Ты красавчик! Посмотри на себя! Антон поднимает большой палец, вытирает об футболку мокрый рот и упирается ладонью в огромный дубовый ствол — легкие внутри ощущаются иссохшими. К счастью, до этой опушки не может добраться вечернее солнце. Может, у Антона уже глюки вообще — он не удивится, что умер еще на той неделе, в конце июля, когда они с Макаром в первый раз вышли на утреннюю пробежку в семь утра после бессонной ночи из-за храпа деда за стенкой. — Реально устал? — Прикинь. — А я хотел тебе скрестный захват еще показать, — мечтательно выдает Макар, делая из ладони козырек и глядя в сторону, где находится дом Антона. Или речка — Антон бы смотрел именно туда. — Или мельницу. — Не хочу наклоняться. Ниче не хочу. Антон вытягивается, вертит головой то в одну сторону, то в другую и вдруг слышит макаровский смех — тот в нем чуть ли не захлебывается, и Антону интересно, че он такого, блять, сказал. — Че ты угораешь? — спрашивает он. — Наклоны! Журавлю расскажу — обоссытся! — Идите нахуй оба, — сразу посылает Антон и, глянув секундно вниз, плюхается на собственный рюкзак, притягивая лежащий на выпирающем внешнем корне дерева телефон. — Забыл, что ты не шаришь, — подходит ближе Макар и нависает над ним — Антон скользит взглядом по его черным кроссовкам с серыми шнурками и упрямо не поднимает голову. — Это бросок такой. Через плечи типа. — В жопу иди со своими бросками. Антон, создавая имитацию бурной деятельности, жмет на иконку Контакта, где до этого был открыт диалог с Арсением, и еще раз перечитывает его недавнее сообщение: «Послушаю обязательно!» — но ни слуху ни духу от него больше не было, как будто чисто отписка. Хотя в сеть он заходил, и от этого Антону еще хуже — точно его, сука, кинули, намекнув, что его сообщения — хуйня полная. И «хорошие песни» по мнению Антона — на самом деле ебанина, которую даже на «Радио Даче» не включат. Перед Антоном очевидные факты: за все те три раза, когда он отправлял Арсению то просто сообщение с его репостом, то фотографию, то песню, у Антона ни разу не получилось его разговорить: либо он сам заводил диалог в тупик, либо Арсений сматывался куда-то — как было в последний раз. Где он был, чем он таким занимался, что у него не было времени хотя бы просто, блять, зайти сюда, уже даже не ответить, а просто зайти — Антон не имеет никакого ебаного понятия. И его это пиздецки раздражает. Все, что он мог, — отправить Арсению в ответ двоеточие со скобочкой, игнорируя жалящую тошноту от себя и происходящего внутри. Как он ему в глаза будет в сентябре смотреть? Антон старается не думать, что Арсений возьмет и уволится: если такое произойдет, у Антона пойдет трещинами крыша. — Да ладно, — садится рядом Макар, — сорри. Заблокировав телефон, Антон кладет его рядом с собой на траву и, прислонившись затылком к дереву, прикрывает глаза. — Охраняй меня, — говорит он Макару, еле шевеля губами. — Если меня съедят муравьи или я намертво приклеюсь к смоле, ты будешь виноват. — Понял. В округе — тишина. Макар что-то возится рядом, кажется, пьет воду, а потом вдруг раздается звук сделанной фотографии. Антон приоткрывает глаз и видит, что камера макаровского телефона наведена на него. — И че ты делаешь? — Забабахал тебе пушку, — Макар поворачивает к Антону телефон и показывает сделанную фотографию Антона, сидящего рядом со спокойным, как будто сонным лицом. Глаза закрыты, одна рука лежит на согнутой коленке, а вторая — щупает землю рядом. На челке Антон обнаруживает полоску травы — выглядит так, будто он покрасил одну-единственную прядь. — Красавчик. — Кинь потом мне ее. Макар кивает, улыбается и, словно подумав, что усыпил антоновскую бдительность, с намеком спрашивает: — Пробежимся? — Блять, — Антон закрывает руками лицо. — Ладно. Только потом я умирать пойду. — Без бэ. Следующий час они мотаются недалеко от дома Антона, но, сука, пробежкой это никак не назовешь, потому что у Антона отламываются жопа, ноги и даже дыхалка. Хочется простого человеческого лежать днями, не считая огородных дел, как было до того, как Антон решил озвучить намерение заняться спортом вслух — Макар будто всю жизнь этого ждал. А Димка предупреждал. Сам-то сейчас с Катюхой развлекается где-то — в последний раз они встретились случайно около магазина вчера в обед, а после этого те вообще с радаров пропали: Димка даже в три часа на поле не пришел в футбол играть. Антон в ахуе просто. Все его кинут, а он будет один страдать херней, потому что ни с кем не сможет встречаться — не хочется начинать что-то такое без чувств… хотя бы каких-то. Типа, блять, ему же вообще никто не нравится, кроме Арсения. Это так странно, пиздец. Пока все вокруг уже сто раз влюбились и расстались, он молча на это смотрит, пока внутри вешается, толкнув под ногами стул, его влюбленность в Арсения. Или, блять, помешанность. Неадекватный. Когда его ебнут уже. По возвращении домой Макар уходит в душ первым; Антон разговаривает по телефону с мамой: она рассказывает про Персика, у которого появилась птичка-подруга, каждый день прилетающая на сирень на заднем дворе и играющаяся с ним, и про мужика, с которым недавно познакомилась. Оказывается, тот уже даже звал ее с ним в Сочи в конце августа, но мама отказалась. — У меня работы дохера, — объясняет она, пока Антон, уже испытавший широкий спектр удивления от полного шока до чистого охуевания, — но он интересный, конечно. — М-м. Адекват хотя бы? — Да они все припизднутые, — смеется мама, и Антон смеется с ней: он тоже припизднутный, можно не уточнять — никто не имел этого в виду, но вывод он сделает сам. — Я пока за ним просто наблюдаю. Как в зоопарке. Антон снова ржет — мама как всегда. Если она когда-нибудь на полном серьезе пригласит к ним домой, чтобы познакомить с Антоном, а этот мужик выкинет какую-то хуйню, то маме вряд ли понадобится помощь Антона в том, чтобы послать его в пизду. — А вы там чего? Илья еще не уехал? Антон невольно бросает взгляд на уличный душ — оттуда доносится писклявое пение Макара. Концерт по заявкам. — Послезавтра за ним приедут. — Ты домой не хочешь? Не думаю, — мама вдруг замолкает, выругивается и шлет в жопу кого-то, кто попался ей под ноги, — Чупу, скорее всего. — Не думаю, короче, что дед против будет, если тебя подхватят и завезут домой. — Не знаю, — хмурится Антон и, остановившись посреди двора, трет лоб. Ноги его едва держат, но если он сядет — он ляжет. — Там Макар еще на море едет, может, они даже возвращаться не будут. — А, ну хер тогда с этим. Все равно уже скоро приедешь. — Угу-у. Потом мама спрашивает, нужно ли Антону покупать что-то к школе: он говорит про ранец, наклейки и прописи. Десятый класс требует особого подхода к себе. Наконец-то можно легально ебланить год. Главное пытаться четверки вытягивать, чтобы пиздов не отхватить. Мама, конечно, не отчитывает его так, как было когда-то, но лишний раз трепать ей нервы не хочется — Антон постарается по крайней мере. Взрослый уже, хули. Из-за того, что мама начала рассказывать про дядю Лешу и какую-то еще одну свою подругу, в душ Антон идет только к девяти часам, когда Макар уже вовсю орудует на кухне: он сделал им хлопья с молоком, но, когда Антон наконец зашел в дом, его порция хлопьев стала похожа на жижу, в которую добавили клей ПВА. — Нам надо заснуть до того, как заснет дед, — заявляет Антон, когда они собираются ложиться: Антон сейчас спит на кушетке, притащенной из зала. Он запретил Макару спать на ней, и они чуть даже не подрались — Макар победил Антона, повалив на кровать, но тот дал ему щелбан, а потом убежал в ванную и закрылся на щеколду. Потом еще выйти не мог — плакали всей деревней. — Я больше так не могу. — Блять, да. — Макар укутывается в плед и закрывает глаза: — Я сплю. — Спокойной ночи, — смеется Антон и щелкает выключателем. Антон, кажется, не спал нормально уже с июня: одно дело, когда дед обитает на первом этаже и его храп звучит как приглушенный треск, но когда тот за стенкой — это просто ад ебаный, Антон и забыл о том, что в деревне у него сон скатывается по кочкам в яму. Макара, как и про отсутствие интернета, предупреждали, но он все равно приехал — рискованный. Антон готов назвать их выжившими — Ди Каприо отдыхает. — Не могу заснуть, — говорит Макар через минуту молчания. Антон издает смешок, смотрит туда, где должен быть Макар, и видит очертания его головы, выглядывающей из-под одеяла. — Щас десять часов. — Пиздарики. А дед когда ляжет? Антон буркает себе под нос «не знаю» и потягивается, зевая. Кушетка под ним скрипит — если он ебнется, то, может, потеряет сознание и хотя бы так поспит. — Бля. Ангелине не написал спокойной ночи. Ничего не ответив, Антон облизывает губы, тянет к себе телефон — уведомлений нет, и если раньше Антон об этом мечтал, то теперь ему хочется увидеть оповещение хотя бы от докучливой зеленой совы Дуолинго, которую он скачал, чтобы поучить английские слова, но его хватило только на два — на «мэна» и «боя». Просвещается. В итоге Макар просит телефон Антона, потому что у него на счету денег нет, а сообщение отправить хочет — когда Антон снова берет его, он видит незакрытый диалог:

Геля короче это Макар, с телефона Антохи пишу

я тут в пизде, интернета нет, я тебе завтра напишу, спокойной ночи)))

Ахахаха хорошо Спокойной ночи ❤ Антон несколько секунд пялится в экран, а затем серьезным голосом спрашивает: — А ты ей че сердечко не отправил? — Чтоб ты не стебался, черт. — Макар рома-а-антик, — широко улыбается Антон и закрывает вкладку с сообщениями. — Не стесняйся своих чувств! — Я на тебя посмотрю, когда у тебя девушка появится. — А если я мантию-невидимку носить начну? Макар кидает в него подушку. — Больно, вообще-то. — Антон толкает ее на пол и говорит: — Сам поднимай. Антон, конечно, такой пиздун — это невыносимо. Пока он смеялся над Макаром и этими сердечками, у него самого пронеслось в голове миллион мыслей, половина из которых — такие тоскливые, что ему хотелось не улыбаться, а плакать, реветь и рыдать одновременно: почему у них всех кто-то есть, а у него нет никого? Антону никто не желает каждый день спокойной ночи, не рвется написать ему, нет никого, с кем он мог бы переписываться и это был бы вообще не кто-то из школьных друзей. У Антона есть дед — тот, что сейчас ходит по комнате за стеной, громко желает им хорошо выспаться, как будто стебется, и больше нет никого, пока все остальные друзья Антона встречаются, гуляют, ходят на свиданки и просят чужие телефоны, лишь бы только написать сообщение. И Ангелина ответила так быстро — словно ждала. Антон поворачивается к Макару спиной, убавляет на телефоне яркость и, поджав губы, думает о том, что, видимо, так будет всегда: пока все, счастливые и довольные, будут наслаждаться отношениями, он в них вступит, когда станет дедом — в отношения с дуркой, видимо. Взгляд застывает на яркой луне посреди темного неба — свет от нее попадает в оба окна, и Антон надеется стать оборотнем, чтобы убежать в лес выть. Сохранять позитивчик все сложнее, но Антон пытается — и на следующий день первый предлагает смотаться купаться сразу после обеда. С ними даже Димка идет — Катя осталась дома, у нее болит живот, но Димку она буквально выставила за ворота под смех Макара и Антона, хотя тот упрямо пытался остаться с ней. — Давайте забирайте его уже, — улыбается Катя, несмотря на то, что на лице у нее все равно пробивается оттенок боли: лучше бы лежала и не дергалась. — Он мне уже всю плешь проел. — Заботливый, — тянет Макар и обхватывает насупленного и сбитого с толку Димку за плечо. — Парень месяца. Года. Века. — Антон переглядывается с Катей, и они все смеются. На речке столько народу, что Антон уже жалеет, что они сюда пришли. Макар стелет покрывало, Димка достает из рюкзака бутылку с водой и пачку спрятанных на черный день сухариков, а Антон застывает на берегу, представляя, что он мертвая статуя, мимо которой все ходят, но внимания на которую не обращают вообще. Вероятно, на него еще срут птицы, но, наверное, Антон и к таким жертвам готов, лишь бы его не заебывали люди тогда, когда он этого не хочет. Когда-то это место было известно всего паре человек — Антон прятался тут от мира, когда не было сил с ним взаимодействовать, они тут пытались из грязи на отмели построить космическую станцию, а еще здесь Антон попробовал самогон, спизженный с Димкой у деда. Девочки — те самые Юля, Ира и Люба — замечают их сразу. Знакомятся с Макаром, обнимают Димку, а потом тащатся к Антону: скорее всего, его они увидели самым первым, но оттянули момент, чтобы вдруг накинуться на него со всех сторон. — А че-е-е мы такие грустные? — подмигивает Юля, хватая его под локоть. — Может, окунемся, Антош? Пиздец — его атаковали. Макар с этого ржет, стоя в нескольких метрах, и показывает Димке на Антона пальцем. — Дамы, — Антон медленно убирает их руки, улыбаясь краем рта, — прошу меня простить. У меня променад. И разворачивается в сторону огромного дубового ствола, срубленного еще несколько лет назад и выполняющего функцию лавочки. Здесь даже сосался кто-то наверняка. Или даже трахался. Антон чувствует на себе взгляд Любы — она сама к нему не подошла: осталась стоять в стороне, и Антон ей невероятно благодарен. Но она пялится на него до того открыто, что Антону почти становится неловко (и в то же время приятно — он сам не знает, откуда это ощущение в нем, но оно до того охуенно вписывается в его настроение сейчас, что это отчего-то прикольно). Этот взгляд не похож на взгляд Иры — липкий и докучливый, — он другой, более спокойный и словно даже смущенный. Ладно. Окей. На него все еще смотрят. Антон садится на «лавочку», думая, что нормально с ним вообще общаться невозможно, потому что и пяти минут не прошло, а он уже почти смылся, вытягивает, расставляет ноги и закидывает голову к небу — облака выглядят как дешевая кипная вата, но все равно не пропускают солнце. А скоро осень. Снова осень. Почему нельзя менять времена года местами? В Африке круто — там сейчас зима. Не такая, как тут, — не снежная, без сугробов высотой в пятиэтажку, не выдалбливающая последнее тепло из тела морозами. Можно гонять туда, чтобы не жить в годе сурка, и практически всегда находиться в лете: так, наверное, и время остановить можно. А вдруг кто-то когда-то уже сделал это, а никто и не заметил?.. Антон разглядывает овальное облако, похожее на пьедестал для награждения, но только ступеньки у него мягкие и воздушные — в них совсем не страшно упасть. Потом — сбоку доносятся визги и смех — Антон переводит внимание на ребят: девочки больше не допытываются, а лезут купаться, Макар с пацанами — неудивительно, что ему удалось подружиться абсолютно со всеми буквально за первый день, — прыгают с пирса на другой стороне пляжа. Димка шагает к Антону — они оба полураздетые, но в воду не торопятся: Антона бесит огромное количество людей, а Димка… а, он решил поесть. Антон встречает его с легкой улыбкой. — Дома больше не кормят? — Да бабуля такую тару ухи наварила, что я уже ниче есть не могу. Скоро и вместо воды он, это, литься из крана будет. Рассмеявшись, Антон кивает и качает головой, когда Димка предлагает ему сухарики. — Че от тебя девочки хотели? — спрашивает Димка спустя пару минут тишины. Антон чешет щеку, жмет плечами и продолжает смотреть на воду — на бьющиеся об нее водоросли и сине-зеленую тину, уже раскрасившую реку. Значит, точно — скоро лето закончится. — А че ты ушел-то? Удар солнечный? — Нет, — коротко отвечает Антон, проглотив шутку-просьбу к лунной призме, чтобы она дала ему силу. — Многословно. Антон вдруг понимает, что раньше Димка, когда начинал диалог с кем-то, мешал самые разные факты, слова, события, словно в его голове уже ничего не помещалось, а сейчас все иначе: он выглядит… флегматичным? Спокойным? Точно уверенным, что мир никуда без него не уйдет и дождется — это заметно даже по тому, как он сейчас медленно ест сухарики… Антон в ахуе: он реально пиздец медленный, и не типа, что это плохо, а просто так интересно?.. Как Антон раньше этого не заметил? Может, в период экзаменов Димка был тоже бешеным, а каникулы в деревне что-то изменили в нем? Иначе почему сейчас Антону хочется схватить его за руку, неторопливо копошащуюся в хрустящей пачке, и спросить, когда в нем все так поменялось. Конечно, Антон сдерживается. И тут же, стоит ему выдохнуть и сдвинуть ноги, чтобы не мешали Димке, чувствует, как кто-то проходит за его спиной. Периферией взгляда видит — тонкая девичья нога перекидывается через ствол дерева, и в нос вбивается запах сладкой жвачки и духов, напоминающих то ли концентрированный аромат розы, то ли… пионов. Или тюльпанов. — Привет, — здоровается с Антоном Люба. Поправляет волосы, закидывает их за спину, и Антон секунду пялится на ее ключицу, ровно в середине будто разрезанную тонкой лямкой синего купальника. Люба шевелит плечом, и Антон поднимается взглядом к ее лицу. — Давненько не виделись, да? Димка наклоняется, быстро смотрит на Любу, а потом продолжает ковыряться в пачке сухариков. Сейчас бы Антон не отказался и от них, и от разговора. — Есть такое, — пытается улыбнуться Антон. Господи, если бы кто-то только знал, как Антон заебал улыбаться через силу, тот бы либо застрелился, либо зашил ему рот от сочувствия. — Можно тебя спросить о кое-чем? — О чем. Блять. Антон почти скрещивает за спиной пальцы, думает о всех суевериях и приметах и хочет постучать кулаком по дереву, лишь бы — лишь бы, господи — Люба не сказала чего-то такого, из-за чего Антону придется перекрашивать волосы, потому что краснючая кожа с русым цветом волос будет выглядеть как жопа. — Дим? — обращается Люба к Димке, и Антон умоляет, чтобы все ментальные связи, какие только могут существовать, сработали, провода не оборвались и Димка услышал его крик о помощи: потому что Антон не хочет слушать Любу, не хочет даже предполагать о том, что она может ему сказать, причем так резко, потому что Антону это все сейчас нахуй не сдалось, как и чувство вины, которое уже точит нож, чтобы вдавить его со всей дури и поглубже. — Оставишь нас? — Зачем? Он искренне заинтересован — вопрос прозвучал максимально любопытно. Под шуршание пачки его сухариков Антон хочет потихоньку свалить отсюда, но: — Ладно, — громче, чем обычно, произносит Люба, точно хочет Антона этим голосом продавить. — Антон… сходишь со мной погулять? Да ебаный в рот, блять, нахуй. Куда, блять, зачем. В чем, сука, проблема сказать все как есть, блять, а не заставлять его двигаться и оказываться наедине. В жизни он только приподнимает бровь, вопросительно глядя на поднявшуюся со ствола Любу. Та складывает руки на груди и поджимает живот — ребра выпирают. Антон вздыхает, уже готовый орать, чтобы от него отъебались, но его внезапно атакуют с двух сторон: Димка тыкает его локтем в бок, а Люба кивает в другую сторону — около речки есть небольшой лесной сгусток с длиннющей витиеватой тропой, где Антон мечтает сейчас потеряться. А через минуту он уже бредет вместе с Любой туда, проигнорировав крик Макара, видимо, заметившего, что он с Любой куда-то сваливает, и Димкину хитрую улыбку. Сука, Антон ему треснет, когда вернется. Конечно, Антон мог не идти. Но он уже здесь — и Люба все еще молчит. Два раза их руки соприкасаются. И два ебаных раза Антон стискивает ладонь в кулак и двигает ее ближе к карману — на случай съебыча. — Что ты хотела сказать? — Давай подальше уйдем. Вот теперь Антону становится даже страшно. Его сейчас убьют? Или все будет жестче? Его расчленят, расфасуют его части тела по банкам, а потом будут высылать всем друзьям и родственникам с запиской о том, что это Антон Шастун — жесткий распиздяй, придурок, клоун и ебучий псих. Антон надеется, что Арсению не достанется та рука, которой он на него дрочит. Над головой не видно неба — кроны высоких деревьев перекрывают весь доступ к мнимой свободе. Антон поглядывает на Любу, на полном серьезе пытаясь продумать план побега, потому что он этого человека вообще не знает, мало ли, что в ее голове, а та щупает плечи — наверняка ее всю искусали комары, обитающие тут до момента, пока не сядет солнце и можно будет жрать всех и на берегу. — Может, скажешь уже? — раздражается Антон, останавливаясь посреди тропы. Люба оказывается впереди: оборачивается, отводит взгляд, снова смотрит, а потом делает шаг ближе — Антон заставляет себя остаться на месте, когда цветочный запах уже встает перед ним невидимой стенкой, и пробует смягчиться: — Лучше не уходить далеко. — Да. — Люба поднимает голову и ловит взгляд Антона. Тот мимолетно думает, что, если его сейчас поцелуют, он умрет нахуй, блять, насмерть. Мысленно он уже готовится идти назад. Но, может, Люба просто хочет рассказать ему о домашнем секретном рецепте рыбного пирога. Иначе нахуя это представление? Он примерно знает, что ему сейчас скажут. Все внутри подбирается, стягивается ожиданием. Поэтому следующие слова Антон слушает с не каменным — бетонно-спокойным лицом: — Я знаю, что у меня потом шанса просто не будет. — Бум. Антон прячет руку в карман, щелкает костяшками. — Еще… год назад, когда мы в первый раз встретились, я поняла, что я к тебе… я начала что-то к тебе чувствовать. Зимой мы тоже встретились, помнишь? — Не дожидаясь никакой реакции, Люба продолжает: — Мне показалось, у тебя что-то случилось. Ты разговаривал… раздраженно, короче. И я подумала… что дело во мне, не знаю, как там было, но в этот раз ты другой. Как будто. Потому что я, блять, сдерживаюсь из последних сил — если бы ты только знала. Антон не отрываясь смотрит, прищурившись, Любе в лицо, в лицо, где подбрасывается неловкость, превращающаяся в взволнованное смущение при падении, — Антон уверен, что, если коснется ее щеки, она будет раскаленно-горячей, как черные носки Антона, несколько часов провисевшие на веревке во время обеденной жары. — В общем, ты мне нравишься. И я подумала, что мне надо признаться тебе в этом, — выпаливает она на одном дыхании. — Мы могли бы пообщаться, пока ты не уехал, чтобы… — Извини. Люба замолкает, но Антон не мог больше смотреть на это и слушать это — лучше обрубить, наверное, все так, чем… ну сука. Ну вот он просто знал, что это рано или поздно случится — ну почему она не могла промолчать? Зачем об этом было говорить? Разве в этом был смысл? Антон не рвался с ней общаться, не подавал никаких признаков симпатии, он приезжает сюда пару раз в год, а потом забывает о людях здесь, как и те забывают о нем. Но не Люба. И это видно на ее лице. Давай только без слез. Пожалуйста. — Извини, — повторяет Антон, стараясь звучать не слишком грубо, не раздраженно. Голос становится тихим, и вокруг все замерло — Антон даже не слышит разговоров на берегу. — Мне уже нравится кое-кто. Извини-прости-извини, Люба, но это пиздец, ты мне не можешь понравиться, ты мне не нравишься, я ничего с этим сделать не могу и не хочу, потому что, даже если бы это помогло мне избавиться от чувств к другому человеку, мы бы просто не смогли — я вообще к тебе ничего не чувствую. Ноль. Ничего. Просто человек из деревни. Антон знает, что он не виноват, что, блять, не может он правда ничего сделать, но его так начинает кочевряжить, что он еле удерживает себя от того, чтобы просто нахуй сбежать, чтобы не только пятки сверкали, но и жопа — как раз та, в которой он сейчас сидит. — Боже, прости, — теперь отзеркаливает Люба, опустив голову. — Господи, какая я дура. Она убегает быстрее него. Едва слышно — огибая его в расстоянии метра. Антон поджимает губы и пару раз топает по траве, приминая ее. Если он вернется на речку, начнутся вопросы. Если пойдет вперед — есть шанс реально заплутать. Антон оборачивается, зарывается пальцами в волосы и оттягивает пряди. Стыд жжет грудную клетку: если бы он хотя бы немного чувствовал симпатию к Любе, он бы… он бы согласился, признался в ответ? Антон не знает. Проблема в том, что это бессмысленно. Люба ему безразлична. А тот человек, который находится за сотню километров от него — а может, и гораздо больше, — даже сейчас вызывает столько чувств, сколько не может вызвать ни один другой, кому Антон нравится. Арсения здесь нет, и это нихуя не значит, когда Антон все еще влюблен только в него. Почему же ни одна девочка не может ему понравиться? В чем твоя ебаная проблема? Антон все-таки идет назад — на пляже остались незнакомые ребята, пацаны, болтающие с Макаром на пирсе, и Димка, который говорит одну фразу, от которой Антону становится противно даже просто здесь стоять: — Девочки за Любой пошли. Она плакала. И об этом он тоже знал наперед.