Дать задний ход

В понедельник — за неделю до уезда домой — интернет почему-то работает и в комнате. Антон, провалявшись, по ощущениям, полчаса после пробуждения и еле разлепив глаза, даже сначала этому не верит. Открывает браузер, где загружается вкладка странного сайта, где Антон вчера перед сном читал про анальный секс, поэтому первое, что попадает ему в мозг в половине десятого утра — текст, где написано, что иногда мужчине и женщине хочется экспериментировать и что анальный секс — это один из способов разнообразить половую жизнь. Еще у хибары, где вечером они с Димкой засели, чтобы потупить в интернете — они теперь пробрались во двор старого дома и постелили на одной из деревяшек плед, чтобы не попадаться на глаза людям, проходящим мимо, — Антон сразу открыл эту страницу в браузере, чтобы потом не потерять. Не потерял — даже сохранил, а потом читал, как правильно готовиться к такому виду секса и чем он отличается от траха в вагину. Пиздец, короче. Антон закрывает Сафари, зевает и, не смотря, щелкает на Контакт — на вкладке с сообщениями горит число «3», и Антон уже заранее знает, кто ему написал. В конфе Макар наверняка кидал фотки и видео с моря, а Журавль записывал голосовые, где рассказывал, чем занимается дома, пока его оставили одного без Пашки, потому что тот свалил на ночевку к бабушке. В общей классной беседе могли ожить Милуш и Андрей, может, устроив прощальный обряд в виде тупых мемных видео и стикеров, потому что они уходят из школы, а в третьем диалоге наверняка Ира — за последние две недели она пару раз писала ему, продолжая их июльский разговор про поступление. Недавно она даже поделилась, почему плакала после русского: как Антон понял из ее минутного голосового, дело было не столько в изложении, сколько в том, что она не хотела подвести Наталью Валентиновну, уверенную, что ее любимые отличники все сдадут. Антон помнит, что посоветовал Ире забить хуй, а та кинула ему улыбающийся смайлик. Наверное, это их самый нейтральный диалог за долгое время, если учитывать, сколько раз Антон вел себя как говно ебаное. Возможно, Ира его сейчас не бесит, потому что он ее не видит — есть только иконка в ВК и будто обезличенные сообщения. Если быть честным с собой, ему, как и раньше, на Иру… похуй, наверное. Она ему не подруга. Да, можно списаться, если есть что обсудить, но не больше. Так можно со всеми. По крайней мере Антон уже не стремится к Ире, как было раньше — классе в шестом или седьмом, — ему просто с ней неинтересно. Это как спорить на то, пойдет ли Оксана с Журавлем на свидание. Бессмысленно. Антон откидывает телефон на живот, прикрытый одеялом, и потягивается, упираясь костяшками в стену. Вечером было прохладно, за ночь дом после жары остыл, поэтому сейчас даже не хочется бежать под душ, чтобы смыть с себя липкий пот. И сонное состояние. Дед наверняка скоро потащит его на улицу, поэтому надо наслаждаться — брать, пока дают. Антон снова хватает телефон, облизывает почему-то потрескавшиеся губы и застывает взглядом на открытой вкладке с сообщениями. Антон был прав лишь на четверть: среди активных диалогов есть и беседа с пацанами, и школьная беседа, куда ночью что-то скинул Андрей, Иры тут нет — но есть Арсений. Тряхнув головой, Антон проверяет сообщения в беседах, никуда ничего не пишет, а потом, глупо уставившись на «Арсений Попов», не решается нажать. Господи, блять, господи. Зачем он ему написал? Почему там два сообщения? Почему эти сообщения отправлены три часа назад — какого хуя так рано? Блять? А если там Арсений наконец-то решился сказать ему, что Антон его доебал, что ему нужно отвалить и больше ни на шаг не приближаться к Арсению в школе, а все важные бумажки передавать через кого-то — желательно через двоих даже, чтобы меньше взаимодействовать. А если Антон случайно ему что-то отправил и забыл про это? Почему, почему второе сообщение начинается с «а я еще кое-что вспомнил! Мне надо…» — что? Что ему надо? Рассказать, что все это время он не мог позволить себе высказаться обо всех тех стыдных вещах, что происходили за последние года? И о том, что Антон его член потрогал, и о поцелуе, и о лапаньях его руки в коридоре зимой, и о доебах в душе, и о ревности Антона, и о разбитой, блять, кружке у него дома? Ну! Господи, что, что ты мне написал? Зачем? Антон так и пялится, не двигаясь, в экран, потому что страх, что там может быть что-то ужасное, вьет гнездо под сердцем — чтобы, если что, оно рухнуло хотя бы не на твердую поверхность. В оповещениях нет ничего — Антон закрывает центр уведомлений и впервые жалеет, что у него есть доступ к интернету. Свесив с кровати ноги, Антон трет лицо, вновь глядит на лежащий рядом телефон с открытым Контактом. Какое же он ссыкло ебаное. Отвратительно. Больше выебывается всегда. Может, не читать, а дать Арсению шанс сообщения удалить — вдруг он случайно перепутал, а там что-то, что Антону лучше не читать? Просто нахуя, сука, Арсению Попову писать ему — Антону Шастуну, еще неделю назад решившему, что больше он лезть к Арсению в переписках не будет, потому что, очевидно, он навязывался и мешал. И тут здрасьте, блять. Мозг с бешеной скоростью секунда за секундой генерирует разные идеи, почему Арсений ему написал — Антон даже доходит до того, что Арсений хочет попросить у него в долг, — и Антон в целом со стороны, наверное, выглядит как испуганный сурикат, на которого бежит бородавочник. Арсений на бородавочника не похож — он очень красивый и привлекательный, но и бородавочники тоже не плохие, Антон не хочет их оскорблять. Акуна Матата, ебать. Хотя Арсений, конечно, нравится ему гораздо больше… даже не нравится — Антон в него охуеть как сильно… Сука. О чем ты думаешь вообще. Ладно. Один раз живем. Арсений ничего ему не сделает, Антон в другом городе. В деревне. Если что, его защитит соседский петух, если только он не встанет на сторону Арсения — Антон был бы рад, потому что тогда у него точно не будет шансов до него добраться. Антон вздыхает. Пожалуйста, просто закройся, пожалуйста. Хватит. И выдохнув, как перед прыжком в реку с высокого пирса, нажимает на диалог. Сначала в глаза бросается «был в сети три часа назад» — значит, как обычно: наверняка написал и вышел. Антон прикусывает нижнюю губу, ведет взглядом ниже и, наконец, читает: Доброе утро! Хочу поздравить тебя с международным днем лягушек! Если вдруг ты пойдешь смотреть, правда ли такой есть, к сожалению, его нет -но что мешает его придумать )) в общем! Я подумал, что будет клево тебя поздравить с ним. Хотя, если ты обнаружишь настоящую дату такого праздника - пиши сразу! А я еще кое-что вспомнил! Мне надо было послушать песню, которую ты мне в июле еще отправлял. Мне понравилась, спасибо. Я ее себе добавил )) можешь мне другие тоже отправлять - только давай без Глазоедов.. )) Примерно на середине первого сообщения Антон открывает рот и закрывает его, только когда с улицы слышится детский рев — возможно, это выбежала антоновская выдержка и рванула со всей дури на волю, потому что… это охуеть. Это охуеть. Охуеть. Блять. Антон вообще не знает, как ему теперь жить эту жизнь. Как ему вставать, одеваться, идти на кухню, разговаривать с дедом и заниматься огородом… как? Что теперь? Никто не рассказывал, что делать, если ты не пишешь человеку, который тебе реально нравится, первым, а он потом берет… и делает это. Мозг плавится не от жары — ему не хватает кислорода, и Антон глубоко вдыхает, продолжая лупиться в экран, словно сообщения примут другую форму или Арсений объяснит ему, какого, блять, хуя, внезапно объявившись в сети. Почему он решил поздравить с этим днем лягушек именно его, почему он просит отправлять ему песни, как он вспомнил про песню, которую Антон ему отправлял и почему он ее все-таки послушал… Почему он пишет про Глазоедов, если… Антон упоминал их всего один раз — и то в Инстаграме, когда они с Макаром ездили кататься на великах, пели эту песню и Антон снимал их на видео. Знал ли Арсений о глазоедах раньше, чем посмотрел его историю? Потому что посмотрел он ее просто сто процентов — Антон проверял. Антон думает, что он умер. В реальности такого произойти не могло, чтобы внезапно — в понедельник четырнадцатого августа спустя две недели после антоновского «:)» в ответ на обещание послушать песню — Арсений взял и реально это сделал. И вдобавок еще так много написал — не два слова, не три, а так много, что скрин у Антона вышел больше, чем на половину экрана, а не на короткую полоску. Сердце долбится раненым голубем в грудную клетку: Антону его жалко, но он ничего не может сделать — только жмуриться и выть в телефон, потому что Арсений, сам того не подозревая, увеличил Антону запас жизней в его личной игре, где, как оказывается, все не заканчивается битвой с главным боссом, девятым классом, который и не босс вовсе, а так — лохозавр какой-то. Слюней полный рот. Антон сглатывает, шумно выдыхает и снимает блокировку на телефоне — прошло, видимо, аж пять минут с момента, когда Антон прочитал сообщения. Арсений так и не зашел в онлайн, чему Антон пиздец как радуется: ему нужно много времени, чтобы собрать себя в кучу и что-то написать в ответ. Потому что, блять, это его ебаный шанс. Арсений писал ему в мае перед экзаменом и написал сейчас. Тогда Антон бы просто не смог выдавить из себя чего-то, что могло бы развить диалог, но у него есть охуенная возможность сделать это сейчас. Лишь бы только не облажаться. Интернет мелькает цифрой три и буквой «G». С улицы все еще доносится чей-то плач, приглушенный, надрывный, а также слышится скрип открывающихся и закрывающихся ворот их дома. Антон вновь забирается на кровать, сгибает ноги в коленях и сжимает телефон обеими руками. Первые сообщения отправляются сразу:

Здравствуйте, спасибо :))

Вас тоже с этим праздником

Застыв пальцем над клавиатурой, Антон стирает уже набранное «обязательно отправлю еще» и медленно, будто опасаясь, печатает:

Почему именно четырнадцатое августа?

Это как-то связано с вчерашним днем туркменской дыни?

Сайт с праздниками грузится долго — Антон успевает несколько раз закрыть и открыть Контакт, чтобы удостовериться, что Арсений не читает его бредни в режиме реального времени, а потом листает мировые праздники — четырнадцатого августа нихуя нет, но есть день строителя и день дыни. Дыня сладкая и вкусная — а если она нравится и Арсению, Антон вообще считает, что эта переписка удалась.

Прикольно, что песня вам понравилась [Ответ]

Я могу еще несколько подобных скинуть, там только исполнители другие

Антон мечется: спросить, какие песни Арсений слушает больше — русские или иностранные, — или не спросить. Кажется, английских у него было больше: Антон уже не помнит, потому что Арсений аудиозаписи давно закрыл. Зараза такая, не дает Антону рыться в его песнях — так бы он проверил, добавил ли Арсений ту песню или нет. Ладно. Зачем Арсению об этом писать, если он этого не сделал, да? В какой-то момент Антон перестает писать следующее сообщение и просто замирает, глядя в поцарапанную об асфальт во время езды на велике коленку. Она подрагивает, и Антон пытается перестать ей шевелить, но не получается — пиздец он нервный. Проведя ладонью по рту, Антон дописывает:

Арсений Сергеевич, а чем вам Глазоеды не угодили?)

Скобка лепится к вопросу раньше, чем Антон успевает себя остановить. Господи. Посмотрев на количество отправленных сообщений, Антон сдерживается от того, чтобы их все удалить, — он правда не хочет навязываться, и если Арсений все-таки написал ему, то вряд ли он ждал стольких ответов. Антон надеется, что он не переборщил — вдруг Арсений лесное животное, которое легко можно напугать. Антон выдыхает, сползая с кровати и убирая телефон на тумбочку. Сердце тесно жмется к ребрам — Антону так волнительно никогда не было. — Живем-живем, ниче-ниче. А потом Антон останавливается посреди комнаты и зачем-то стучит по полу ногой — в нем настолько много всего, и все это рвется наружу, и он сам в ахуе с себя, потому что ему хочется и плакать, и кричать, и визжать, и обнимать весь мир, но больше всего — обнимать Арсения, который где-то далеко, но вспомнил о нем сегодня. Международный день лягушек. Надо же. Откуда это вообще у него в голове. Улыбнувшись, Антон утыкается лбом в дверцу шкафа и водит кончиком указательного пальца по его торцу — по колющим опилкам и заостренному уголку, не покрытому лаком. В животе что-то жжется, но это не возбуждение, хотя Антону даже сначала кажется, что это оно, он бы даже не удивился, и это не его эмоциональная гиперактивность. Это что-то другое — Антон даже представляет, что такое же чувство могло бы появиться, если бы на низ его живота Арсений положил руки. Наверное, было бы так же приятно. Бля. Обернувшись, Антон смотрит на черный экран телефона. Он не ждет быстрого ответа, но все равно подходит обратно к тумбочке, тыкает на дисплей и хмурится — вместо корявого «3G» осталось три точки, словно он вообще связь не находит. — Да блять, — ругается Антон, включая и выключая интернет, а через секунду за спиной скрипит дверь. — Слышу матерные слова, Антончик, — говорит дед, но Антон даже не поворачивается — нихуя у него больше не работает, поигрался — и хватит, вот как это называется. — Чего у тебя случилось? — Ничего, — тихо отвечает он и, подумав, что в обед надо будет обязательно дойти или доехать до хибары, косит на деда. — Когда мы в огород идем? — Ох-ох! Хоть сейчас! Антон кивает, просит деда выйти, чтобы он оделся и прибрался здесь, а потом просто садится на кровать и, поставив локти на ляжки, утыкается лицом в руки. До их встречи с Арсением осталось две недели. У Антона буквально есть шанс с ним поговорить, если только Арсений не пошлет его нахуй после того, как Антон засрал ему всю личку сотней сообщений. Антон уже думал о том, чтобы ответить всего одним, но это было бы похоже на безумный мысленный поток, в котором Антон вообще не ориентируется, но зачем-то выкладывает его перед Арсением, чтобы тот полюбовался — посмотрите, как сильно меня от вас ебашит, я буквально думать нормально, сука, не могу. Посмотрите, почитайте. Вести себя нормально что в жизни, что в переписке очень сложно. Арсений кажется таким умным, грамотным, тактичным и внимательным, что Антон на его фоне выглядит как безобразие — и внутри, и снаружи, потому что внутри у него хаос похуже, чем у Доктора, а снаружи он в принципе… не особо для Арсения привлекательный. Антон фыркает себе в ладонь, вытирает ее, мокрую, обслюнявленную, об шорты. Он так думает, словно Арсений сегодня утром признался ему, что он гей. Дружба… Антон этого хотел. И хочет. Еще полгода назад, тогда, когда он узнал, что Арсений вел у них уроки, когда Антон его поцеловал, когда они чуть не подрались из-за одеяла в поезде, а накануне Антон увидел его полуголым, Антон даже не думал о таком: ему просто нравилось думать об Арсении, представлять его — самым разным, нравилось фантазировать и пытаться залезть ему в голову, как огородный паук из антоновских ночных кошмаров. Сейчас Антону надо больше. Ему мало рамок школы, встреч в коридорах и заебавших «привет-здрасьте». Это не отделяет Арсения от остальных учителей и других педагогов, он мешается с ними, и в этом всем нет ничего особенного — чего-то, что могло бы волновать, будоражить, заставлять ждать столкновения еще больше. Антону очень мало всего, что есть, потому что его ебнутое сердце решило, что Арсений может стать его другом. Настоящим другом. Да у них разница… в восемь лет? Какими они могут быть друзьями? О чем им говорить, где они могут гулять? Что они могут делать? Разве надежда Антона на долгие переписки и постепенное узнавание, притирание друг к другу — это окей? Это вообще нормально? Макар тусовался с девочкой, которая старше его, кажется, на три года. Три года и восемь лет — это пиздец. Когда Антон родился, Арсению было восемь. Когда Антон пришел в школу и ему в апреле исполнилось восемь — он всегда был одним из самых старших, — Арсений уже… был в десятом? Антон тогда даже, наверное, и не подозревал, что первым человеком, который ему по-настоящему понравится, станет Арсений… Арсений Сергеевич, тот угарный чувак-старшеклассник, над которым они стебались, когда ушли из началки. Чувак в смешных водолазках, с огромными глазами, путающийся в первый год в кабинетах и никогда не говорящий никому «нет». Это Антон сейчас понимает — тогда он просто… смеялся над Арсением. А теперь Арсений может смеяться над Антоном. Он не помнит, когда тот пришел к ним — когда Антон был в пятом или шестом, но в какой-то момент обнаружил, что кабинет, ранее занимаемый Татьяной-как-ее-там, теперь принадлежит другому человеку. Сначала ржачному, потом — раздражающему, а теперь… Теперь. — Дурак ебаный, — надавливает на веки Антон, едва открывая рот, — на че ты вообще надеешься? Вот че тебе надо? — поднимает голову он, смотря краем глаза в зеркало: видит часть лица, вытянутую ногу и валяющийся около тумбочки носок. — Думаешь, что с тобой захотят дружить? С тобой? Пиздюк. Антон почти хочет себя ударить — за наивность и правда откуда-то взявшуюся уверенность, что у него что-то с Арсением получится. Даже — даже! — если Арсений начнет с ним общаться на несколько уровней выше, чем есть, Антону в какой-то момент захочется сделать то же самое, что он сделал в марте. А Арсению не захочется, потому что у него есть девушка — или будет девушка, невеста, жена, ребенок, дети, семья, — и тогда Антон будет страдать. Он просто охуеет. — Да Арсений, наверное, считает, что ты долбанутая выдра… тупая выдра. Или вообще… — Антон втягивает воздух через нос, прерывисто смеется, уставляясь в потолок, — какой-нибудь мангуст, сука. С праздником, мангуст ебаный… праздник, блять. А Арсений ведь правда поздравил его. Антон так сильно скатывается по мысленной горке в самоосуждение, что забывает о том, что Арсений реально ему написал — его никто не заставлял, это не школьные приколы, это… это вообще левая тема, о которой они никогда не говорили. Один раз только Антон похвалил его рисунок с лягушками или ящерицами, один раз Арсений улыбнулся ему, как будто позволив заглянуть за кулисы его жизни за пределами школы, где он любит рисовать, рептилий и делать заметки в блокнотах, а сегодня вдруг… это. Это. Антон снова хватает телефон, пыхтя себе под нос, и открывает сообщения: естественно, интернета нет, словно тот выпорхнул, как заебавшаяся летать по запертой комнате муха, в окно, но все антоновские ответы на месте — с синими точками сбоку и с дурацким «обновление…» вверху. Арсений редко показывал что-то о себе, редко чем-то делился, то ли стесняясь, то ли сознательно… типа намеренно скрывая что-то. По его Инстаграму не узнаешь, один ли он живет, есть ли у него девушка, кем он работает и что вообще любит — если только не фотографироваться: раньше Арсений так много выкладывал фоток, так часто менял аватарки в ВК, что Антон даже подумывал, что тот подрабатывает моделью. В шутку, но если бы это было правдой — Антон бы не удивился. У него красивая внешность, не самая обычная. Ладно, зато Антон знает, что Арсений любит Шрека, потому что спустя много лет он так и не удалил из видеозаписей этот мультфильм, и что он может кинуть в черный список, если попросить у него голые фотки. А еще что он любит гулять. И что он очень хороший и заботливый — его близким, наверное, повезло. Антон на себе это тоже чувствовал. Он помнит практически все моменты, когда Арсений по-настоящему заботился о нем. И вряд ли это делает Антона особенным, потому что на его месте мог быть любой, но Арсений спрашивал, как его рука, после того случая с охуевшим гвоздем, поделился одеялом в поезде и даже когда-то подкармливал их на переменах бесконечным запасом конфет, печенья и пряников. Пиздец. Антон так скучает по тем посиделкам. Уже сто лет такого не было, потому что Димка у Арсения появляется только по надобности, а Макар предпочитает между уроками отсиживаться в столовке или с кем-то общаться. Один Антон к Арсению не заявится, хотя очень бы хотел просто прийти… посидеть… попить чай… Поговорить. Антон раньше это воспринимал как угар, прикол: они могут с Димкой ходить к психологу школьному и чаи гонять. Ничего больше нет, а попытки общения с Арсением дошли до того, что он теперь у него в друзьях и что они вроде как даже завязали диалог. Антон не верит. Господи, пожалуйста, блять, пусть я ничего не проебланю. Антон знает, что они скоро встретятся, несмотря на кусающие мозг мысли, что Арсений уволился и хочет написать об этом тебе — поэтому и решил зайти с козыря: с международного дня лягушек. Но Антон надеется, что это неправда — тогда Арсений вообще его забудет. И все. Его кабинет займет другой психолог, какая-нибудь тетка или мужик, не такой красивый, несмешной, тупой, как один из маминых ухажеров — тех самых, которым мама просто перестает отвечать, когда те пишут, что у них «филюды» вместо флюид не сошлись. Тот мужик сдружится с физруком или их уборщиком, не будет спрашивать, как у них дела, и захламит триста восьмой кабинет хуйней. А Антон будет стоять в конце коридора и вспоминать тот сиреневый пушистый брелок на ключах Арсения. Переносицу покалывает, и Антон трет рот. Жмурится, уже не осознавая, сколько так сидит — пять минут, час или целый день? Когда он поднимается, чтобы заправить постель, телефон секундно звякает оповещением и Антон мгновенно цепляет его, чуть не уронив. Сердце снова заходится стуком — словно предупреждая, что это был лимит. Усевшись прямо на комок собранного одеяла, Антон чуть ерзает и читает одно-единственное уведомление — уведомление от Арсения: Хахахах. Спасибо, Антон! [Ответ] А интернета сверху снова нет — Антон даже перезагружает телефон, понимая, что это бессмысленно, но там все еще одно успевшее прийти за секунду появившейся связи сообщение, и он чуть ли не рычит, когда открывает ебаный Контакт и смотрит на него, единственное среди загрузившихся в диалоге, не зная, как быть теперь. Арсений онлайн, Арсений сейчас наверняка ответит на все, а Антон сможет пойти к хибаре только через часа три — после приключений на огороде, и не факт, что поймает там Арсения. Если только не будет гонять домой и туда. Ладно. Как сказал Макар пару дней назад, когда они в беседе поздравляли его с днем рождения, нет дыма без огня и нет взрослой жизни — без пиздостраданий. Когда тебе исполняется семнадцать, наверное, ты правда познаешь эту мудрость, а Антон страдалец со стажем. Макару уже семнадцать. Динозавр, пиздец. Он как-то рассказывал, что из-за болезни он пошел в школу на год позже, чем должен был. Устроил себе, как добавил потом, еще год детства. Сейчас Макар почти официально стал бомжом — седьмого числа Антон ему так и написал. Тот ответил, что Антону лучше молчать в тряпочку, потому что Макар будет тем, кто будет покупать им бухло в следующем году. Антон замолчал — к чему эти риски и ириски, от которых у Антона до сих пор побаливает челюсть, потому что вчера он слишком усердно жевал их, пока смотрел в зале программу про слепую ясновидящую по ТВ-3. Та сказала, что, если хочется встретиться с избранником, по которому скучаешь, нужно три раза стукнуть веником по порогу и назвать его имя — сейчас Антон к этому близок. А от гребанных ирисок все болит так, будто он не жрал их, а сосал огромный член — и подавился вдобавок. Антон не знает, хорошо бы он сосал или нет. Опыт, наверное, нужен. Но рот у него большой — он проверял. Смотрелся в зеркало, широко открыв его, чувствуя себя так неловко, точно кто-то сейчас зайдет и либо поржет над ним, либо реально трахнет его в рот. Вряд ли, конечно, кто-то, кроме дяди Степы, смог бы сделать это, пока Антон стоит, но… блять, фу. Лучше Антон и дальше будет каждый раз, пока ест бананы, запихивать его глубоко в рот и пробовать двигать им так, будто… сосет. Господи. Дернув головой, Антон наконец-то выплывает из комнаты — это утро слишком долгое, надо бы ускорить время среди жучков-паучков и дедовских причитаний о том, что им нужно еще успеть сделать до отъезда. Мама обещала, что в ее выходной они пойдут покупать Антону новые брюки — Антон хотел добавить про сандалии с носками, но решил, что хватит с мамы шуток ее нового мужика, который как-то сказал, что очень любит выряжаться по ночам в юбку и развлекать народ в барах. Мама рассказывала об этом со смехом, приговаривая, что даже бы посмотрела на эту клоунаду, а Антон боялся предположить, что это не шутки. Мужики в юбке… интересно. Или фу. Наверное, это интересное фу. Разве это нормально… ходить мужикам в юбке, в платье?.. Так можно вообще? Антон не знает, как реагировать. Он не думал о таком. Он много о чем не думал. Недавно только разогнал перед сном — в первый вечер без Макара, когда дед как раз ушел на шашлыки к Семенычу — как мог бы трахнуть Арсения. Блять, пиздец. И после такого он еще думает о дружбе с ним — да тот бы дал ему в ебало за такие мысли, потому что это просто позор. Антон уже давно знает, что мужики друг другу не только члены сосут, что они не только целуются и обжимаются, но и что они могут ебаться. Прямо членом… в жопу. Он посмотрел уже сотни таких видео, и его телефон бы орал сиреной, если бы был лимит на гейские видео-трахи, но он ничего не может сделать. Как-то раз, еще в мае или июне, Антон решил посмотреть лесбийский секс. Нашел что-то домашнее, чтобы без идиотских сценариев и громких, неестественно-неприятных стонов, а потом сложно смотрел в экран на двух девушек, сначала сидящих на кровати и тихо разговаривающих то ли на испанском, то ли на итальянском, а потом поцеловавших друг друга. В животе все было ровно, как на крытом катке в их городе — лед слишком идеальный для настоящего. Когда одна из девушек раздвинула ноги, а другая отодвинула ее трусы в сторону, Антон невольно нахмурился — он даже не понял, что смог расслабить лицо только тогда, когда закрыл видео. Его хватило до момента, когда первая девушка — брюнетка, кажется — начала трогать другую, раздетую лишь наполовину, между ног. А… или они обе были без одежды сверху — Антон не особо смотрел, он пялился на их медленные действия, слышал тихий смех и видел, как они что-то шепчут друг другу, пока ракурс камеры вообще не менялся, и не мог понять, почему у него вообще нихуя внутри не дернулось. И снаружи тоже — когда Антон засунул руку в трусы, чтобы проверить, не поехал ли он крышей и не мог ли он пропустить момент, когда член встал, тот был мягкий и… никакой. Обычный. Как будто Антон смотрел не на голых женщин, а на сушеную рыбу на веревке. Или на яблоневое дерево в огороде. Или на потрескавшийся асфальт. Никакой реакции. У него даже холодильник больше эмоций в моменте вызывал, и Антона это так испугало, что он попытался себе подрочить, пристально глядя в экран и слушая в наушниках девичьи стоны и вдохи-выдохи, но нихера не выходило — словно в один момент он стал импотентом. Член в ладони нагрелся, дернулся раз или два, но встал до боли только тогда, когда Антон забил хуй и включил видео с женщиной и мужиком — чисто чтобы проверить. Посмотрел на жопу девушки, на жопу мужика, даже присмотрелся, а потом пару раз повел рукой вверх-вниз — и отпустило. Возможно, дело было просто в том, что видео было не самого хорошего качества и что у Антона были прохладные руки, когда он пытался подрочить. Ему до сих пор страшно проверить еще раз. Что он будет делать, если у него не встанет на девушек снова? Бывало ли такое у пацанов?.. Блять, ну конечно нет, им всем не пятьдесят лет, чтобы член не мог встать от вида красивой голой девушки в видео чисто потому, что гормоны не бушуют и что не хочется трахнуть подушку. Наверное, у Антона просто тупанул мозг, привыкший видеть только члены, без груди и вагины. Херня, короче. Тогда Антон попытался отвлечься и кончить, а сейчас, сидя на корточках и выдирая траву среди бархоток и цинний, он вновь прокручивает это поломанной юлой в голове и не может отвлечься от настырной мысли, что ему на самом деле не нравятся женщины — это бред, такого быть не может. Если такое случится, это просто… блять, это просто крах. Он не мог стать геем — да, ему нравится… видимо, пиздецки нравится мужик, но это ведь не значит, что его не привлекают девушки? Арсений привлекает. Настолько, что Антон реально представил секс с ним. Полноценный. И чуть не умер прямо там, в постели, пока пытался сдерживать стоны, чтобы никто из соседей, проходя мимо дома, не услышал, как Антон ебет воздух, пока держится руками за член и представляет Арсения. Голого. На нем. Мимо приоткрытого рта пролетает оса, будто насмешливо жужжа, и Антон морщится, отклоняясь и сразу проверяя, не пришел ли к нему варганивший что-то на кухне дед. Все мысли Антона — отвратительные. Он хочет выдернуть их из головы, как мелкие сорняки, корни от которых все равно остаются в земле и прорастают назойливой травой вновь. На пальцах уже мозоли, ноги затекают от одного положения, а музыка из соседского огорода превращается в еще один способ, как достать Антона — Антона, который позволяет себе фантазировать о таких вещах, за которые ему стыдно до орущих краснотой ушей и странного скручивающего чувства в животе. Больше это похоже на ебаное возбуждение, но это не то, совсем не то, что он, блять, должен ощущать сейчас — пока находится в огороде и не знает, куда себя деть, потому что даже перед глазами мутная, едва ощутимая дымка плывет, как почти затонувшая шлюпка. Он пересмотрел скачанных видосов про погибших моряков. И вообще… Антон отряхивает от земли руки, на вдохе поднимается и упирается ладонями в колени. Вообще — всем похуй на его мысли, нет? Неужели не было мужика, который бы тоже дрочил на Арсения? И что с того? Антон боится. Правда, боится. Признаться себе, что он такой единственный, что все остальные — нормальные, что больше никого не прет от картинки с сексом с Арсением… да и не только сексом на самом-то деле. Там целая сборная солянка, и, если бы она была реальной, Антон бы так же испугался ее попробовать — она была бы пересоленной из-за его истерик. «И спермы», — добавляет мозг. И из-за нее. Да. Да. Мама бы его убила за такие мысли. Антон сводит брови, жмет губы и идет во двор — пустой и тихий, он был последним местом, куда Антон хочет пойти, но и в огороде ему уже невыносимо, хотя он так и не порвал всю траву, которую было нужно. До конца каникул и начала десятого класса — буквально недели две, и Антон не уверен, что хочет растрачивать силы на ебаные сорняки и поливку бесконечно растущих кабачков. Дед только молча кивает, когда Антон ставит его перед фактом, что идет прогуляться. Спрашивает только, надолго ли, никак не поднимает тему огорода, и Антон слишком сильно этому рад — даже улыбка липнет на несколько секунд к лицу. В руке он сжимает полностью заряженный телефон, бутылку воды, а на голове поправляет уже привычную за это лето панамку. Когда Антон тянет к ушам наушники, стоя в коридоре, дед предупреждает его, что завтра уедет с Семенычем на рыбалку. Предлагает Антону, наверное, уже зная, что тот откажется: видно, что этот вопрос задан чисто по привычке, без особых ожиданий, и Антон не может ничего с этим сделать, когда говорит деду, что останется дома — завтра уезжает Димка, и надо его проводить. Вся музыка бесит. Антон уже видит вдалеке обваленную хибару, кажущуюся отличной локацией для инди-хоррора, где скримеры будут вылезать тогда, когда тебе на них просто похуй, и только в этот момент перестает щелкать по стрелочке, переключающей музыку — в ушах звучит та самая песня, которая была на стене Арсения в ВК. Антон никому не признается, что с самого начала искал ее, — даже себе. Оглянувшись у забора, Антон отодвигает еле держащуюся на двух гвоздях дощечку и быстро пролезает внутрь. Во дворе заброшенного дома — заросли размером с Антона, кривые осколки словно нарочно выбитого стекла, почти скрипящие внутри дома стены, точно готовые обвалиться в любой момент, и деревяшка с бледно-зеленым покрывалом. Димка сказал, что напомнит Антону в конце недели, чтобы тот его здесь не забыл. Усевшись, Антон сразу выпивает половину бутылки, уже уверенный, что больше минут сорока у него побыть здесь не получится: несмотря на то, что дедовская бдительность, отвечающая за задания в огороде, задремала, ему все равно нужно будет вернуться. Это лето кажется бесконечным. Антон думает, что ни выпускного, ни экзаменов, ни девяти лет школы не было. Никогда не было — все это просто пиздеж, сформированный его головой, чтобы он не чувствовал пустоты. Потому что многое кажется нереальным. И ряд пластинок-оповещений от Арсения, пришедших одной секундой появившегося интернета, — тоже. Если бы улыбка Антона была контролируемой, он не уверен, что смог бы сдержать и ее — Арсений, весь, целиком, вызывает слишком теплые чувства, способные вскипятить его изнутри. Поэтому на каждое его сообщение приходится как минимум два быстрых сердечных стука. Хахахах. Спасибо, Антон! [Ответ] Господи, когда Арсений обращается к нему по имени, Антон готов сделать ради него что угодно. Вряд ли это адекватно, но и Арсений никогда об этом не узнает, так что похер. Давай договоримся, что это будет нашей тайной! Тайной. Охуенно. Давайте, Арсений Сергеевич. Антон судорожно выдыхает и смеется со следующего сообщения: А где ты нашел про туркменскую дыню? Правда есть такой праздник? Антон ведь правда полез смотреть и узнал, что этот праздник отмечается в Туркмении каждое второе воскресенье августа. Он не мог не поделиться этим с Арсением — все в Антоне уже давно просит, чтобы он делал все, лишь бы только Арсений считал его остроумным, смешным и интересным. Если им никогда не стать друзьями, то он хотя бы сможет немного Арсения повеселить — фактами про Дедов Морозов в других странах, за что ему до сих пор стыдно, приколами про буржуазию и… информацией о дне дыни. Может, ему правда не все равно. Хотя бы чуть-чуть. Блин, давай! Я всеядный [Ответ] Антон хрюкает, улыбаясь, и вспоминает запасы еды, припрятанные в арсеньевском кабинете. В шкафу у него лежат печенья и конфеты, на окне рядом с чайником, перекочевавшим с тумбочки туда, валяются другие конфеты, а в ящике он, кажется, хранил батончики — Антон как-то раз проходил мимо и видел, как тот вытаскивает оттуда Сникерс. Скажем так, что я перенасытился подобным видом музыкального искусства )) Но если ты настаиваешь, я могу послушать еще раз.. [Ответ] Антон охуеть как настаивает. Сука, Арсений, ты бы сдох от ахуя, если бы узнал, что в моей башке творится, когда я думаю о тебе. Ты бы ни слова мне больше никогда не сказал, несмотря на то, какой ты хороший и понимающий. Блять, серьезно: даже арсеньевской доброты не хватит, чтобы не осознать, какой Антон помешанный придурок и дебил. Он не считает себя тупым, но иногда (в исключительных случаях) все-таки считает — особенно когда, несмотря на все отговоры и громкие орущие мысли-предупреждения, все равно продолжает закутываться в надежду о чем-то, чего у него никогда не будет. Все ответы Арсению Антон печатает с не сходящей с лица улыбкой. Его никто не видит, не слышит, но смущения и страха напортачить от этого не меньше — все-таки он переписывается не с кем-то левым, кого не знает и на кого похуй, а с Арсением. Которого он скоро увидит, который ему правда важен и в которого он влюблен. Сейчас это чувство вызывает что-то приятное, липнущее к сердцу теплой кляксой. Когда-нибудь оно обязательно пройдет, и тогда Антон будет думать о другом. А пока — ему шестнадцать, он еще в школе, до взрослой жизни так же далеко, как до его детства, и его никто за это не поругает. По крайней мере сейчас. В будущем он, может, отхватит… от себя самого или от кого-то еще — за то, что ведет себя не совсем нормально, но… это потом. Потом. Все.

Вы называете это тайной, потому что нет причины, а вам просто захотелось праздника?))

Ага, правда) поздравляю вас с днем дыни [Ответ]

Хорошо [Ответ]

Буду снабжать вас музыкой

Не настаиваю) [Ответ]

Но и не был бы таким категоричным, когда речь идет о глазоедах

Арсений появляется в сети практически сразу же — на третьем сообщении, и Антон аж замирает, когда статус офлайна меняется на онлайн, словно его поймали и не дали доделать пакости. Как будто на место, где он, еще летящий ребенок, пытался на угаре украсть из центра города отошедшую от других плитку в парке, чтобы притащить ее домой и раздробить на куски, пришел полицейский и повел его к маме. Маме несмешно, а Антону страшно. Только Арсений — не его мама, и он еще ни разу не оправдал всех антоновских пугливых ожиданий, когда он переживал, что его ударят, отругают или как-то не так посмотрят. Даже в марте. Дернув плечом, Антон, не закрывая диалог и кусая губы, безотрывно пялится на «печатает…» и пытается осознать, что Арсений где-то там действительно пишет ему. Он даже в ВК зашел сразу! Блять. Кошмар!!! У нас теперь две тайны- одна из них общая. Никому не говори, что такого праздника нет, а то все расстроятся [Ответ] Улыбка расползается по лицу, как расползаются старые нити — от одного только движения. Движения руки, делающей скрин ровно в тот момент, когда Арсений отправляет еще сообщение: Хахахахах. Спасибо! Я как раз сегодня ей питаюсь весь день [Ответ] Антон продолжает молча ждать, пока Арсений допечатает все: у него внутри такая дыра неверия, что все это реально происходит, что залатать ее не сможет даже дедовская монтажная пена. Он стискивает колени, утыкается в них локтями и продолжает смотреть в телефон, сжимая его в руке: Арсений правда здесь и никуда не убегает — все так же печатает, и кажется, что сообщение выйдет длиннющим, но оно небольшое. Антону достаточно — он о таком не мог и мечтать. Ты теперь поставщик музыки )) и хорошего настроения [Ответ] Что ты… что ты вообще говоришь, прекрати, бля-я… Антон тихо стонет, трет покрасневшие щеки и снова улыбается так, будто ему сообщили, что Арсений стоит за забором этой хибары. Но он в телефоне, пишет ему сообщения, и совсем не кажется, будто он делает это без желания — по крайней мере Антон видит это… так. Сука. Пиздец. Глазоеды существуют? [Ответ] Смех выходит таким громким, что Антон аж кашляет и вытирает слюни в уголках рта. Бля, это сообщение не должно было рассмешить его настолько сильно — но Арсений такой забавный в том, как, видимо, серьезно спрашивает об этом, что Антон не уверен, что хотя бы кто-то из них здесь адекватный, если Арсений правда поверит в существование глазоедов, а сам Антон уедет отсюда на скорой в психбольницу, свихнувшись от нескольких сообщений. Арсений числится онлайн. На аватарке у него фотка на фоне белой стены с сероватыми подтеками — как будто по штукатурке проехались грязной кисточкой. Лицо у него расслабленное, мягкое, словно за несколько секунд до сделанного снимка он широко улыбался и чему-то смеялся. Антон так задумывается и залипает на кружок его фотографии, что не замечает, что Арсений уже как пять минут не тут — от этого становится грустно, но никто не обязан сидеть и ждать, пока Антон перестанет валяться в истеричных припадках от смеха и умиления одновременно.

Никому не расскажу, даю слово [Ответ]

Звучит двусмысленно, как будто у них тайный роман. Бля. Антон качает головой, на секунду поджимая губы, и, стерев пот под носом, пишет:

А арбуз? [Ответ]

Он обделен?

Прикольно) [Ответ]

Да [Ответ]

Неужели вы никогда с ними не виделись?

Антон даже готов придумать и создать вселенную с глазоедами, если Арсению это интересно и если ему это будет нужно. Такое странное ощущение. Арсений пока не появляется в сети, наверняка занявшийся чем-то еще или увлекшийся диалогом с кем-то другим — живым, может, даже живущим с ним. Живущей. У него же девушка, он сам говорил, что не живет один. Дома у него чисто, уютно, холодильник был забит едой и кастрюлями — все выглядело так, словно здесь не может жить только один человек даже без арсеньевского подтверждения. Спасибо, блять, что хоть не сказал, что они трахаются. Сейчас тоже, может, пошли. А че, отписался Антону — и пошел ебаться. Челюсти невольно сжимаются, верхний зуб с едва слышимым скрипом соскальзывает с нижнего, и Антон прикрывает глаза, пытаясь успокоиться: если в нем просыпается ревность, он не может мыслить адекватно вообще — все зудит, рвется, тянется к желанию увидеть что-то, что покажет, мол… нет, нет, Арсений ни с кем не ебется, у Арсения никого нет, в этом году, и в прошлом, и в позапрошлом у него ни разу не было секса, он вообще уже забыл, что такое секс. Единственное место, где Арсений трахается — это антоновская голова. И трахается он, сука, с ним. Господи, почему его так колышет, с кем Арсений и когда, если он и так знает, что в этой ревности нет смысла? Прикинь, Антон, Арсений взрослый человек и у него сто процентов есть регулярный секс — он точно нравится девушкам, а Арсению тоже хочется трахаться, как и всем людям. Антон надеется, что он просто пошел в туалет и бросил телефон в другой комнате. Или пошел пожрать, погулять — лишь бы только без кого-то, кто его девушка. Ждать его бессмысленно: цифры на часах пересекают половину второго, а Арсения нет уже минут пятнадцать. Только Антон собирается вставать и идти домой, как вдруг дощечка забора скрипит и Антон, напрягшись, внезапно видит улыбчивое лицо Димки. — Так и знал, что ты тут! — Димка залезает во двор, пожимает охуевшему Антону руку и говорит: — В футбик гонять идем? — Я щас чуть не умер, — произносит Антон, убирая телефон в карман шортов. В солнечном сплетении теснится тревога, что Арсений ответит ему прямо сейчас, а он не узнает об этом в ближайшие часы, но… окей. Он придет сюда вечером. Димкин смех сливается с чьими-то голосами за забором. — Погнали, че? — Ты реально ходил и искал меня по всей деревне? — Ты думаешь, тебя сложно найти? Либо дома чиллишь, либо здесь ныкаешься от кого-то. — От тебя, — улыбается Антон, вылезая наружу, перед этим проверив, ушли ли все отсюда. Димка хмыкает и поправляет очки, останавливаясь рядом. — А если бы я был занят важными переговорами? Антон не уверен, что смог бы нормально открывать рот и болтать со всеми, кто не Арсений, пока тот пишет ему сообщения. — Если ты про переговоры с Макаром, то… — А нихуя, — перебивает Антон. — А с кем? — Нет! Просто вдруг правда важный разговор! А ты врываешься, — смеется Антон, вышагивая вдоль дороги по направлению к футбольному полю: идти пешком далековато, но и Димка сегодня без велосипеда, так что они оба охуеют от жары. — Или я без трусов. Ем крыжовник и радуюсь жизни. — У тебя все в порядке, Шаст? Кажется, нет. Антон улыбается и пожимает плечами. Про огород он вспоминает в тот момент, когда мяч прилетает ему в ворота и кто-то — то ли Сережа, то ли Слава — орет ему, чтобы не отвлекался. А он и не отвлекался: взгляд зацепился за красивое облако, и никто не может его осуждать за то, что Антон на пару секунд залип. Дед наверняка даст ему по жопе, когда он вернется, — Димкин взгляд, когда Антон жалуется ему, говорит именно об этом. — Мог бы и поддержать, — замечает Антон, — у тебя друга не станет скоро. — Да ты живучий гусь, не ной. Антон по традиции показывает ему фак. Что бы Антон сейчас ни делал, Арсений в его голове. Медленно похаживает между мыслей, задевая их кончиками пальцев, оглядывается, будто проверяя, следит ли за ним Антон, а иногда резко прячется, появляясь, подобно молнии, в самый внезапный момент. Например, когда Антон все-таки добирается до дома, а дед ни слова ему не говорит: Антон вспоминает, что ему еще надо добежать до хибары, и в животе расплывается приятное чувство ожидания. Антон давно ничего такого не испытывал. Ощущение, что в его жизни не было ничего, чего бы он мог ждать — и теперь есть Арсений. Дед лежит на диване в зале, колупает грецкие орехи, еле шевеля руками, и радостно приветствует Антона, когда тот возвращается. В доме никто не повесил плакаты с надписью «мы против Антона Шастуна», у ворот не встречали его с вилами, а огород не зарос сорняками и травой с обеда. — Ты нашел себе девулю? — Чего? — удивленно спрашивает Антон, оборачиваясь: он роется в комоде и ищет себе чистую наволочку. Дед приподнимается на диване, отставляя тарелку с орехами, и загадочно посмеивается. — Весь день сегодня пропадаешь, — объясняется он, — даже про грядки забыл. Забудешь про них. Антон пытается не заржать: то есть причина, почему дед такой добрый, это всего лишь его предположение о том, что у Антона здесь кто-то появился? Приколдес. Он почти близок. — Все-все-все! Не лезу, — сам с собой говорит дед, когда Антон ничего не отвечает, решая, что только так не получит за то, что просто ебланил весь день с пацанами на поле. — Ты там не плошай, Антончик! Я постараюсь. Из дома Антон вылетает с мыслью, что дед считает, что у Антона есть уже как минимум три девушки. Пиздец, конечно, Антон альфач: Макар бы охуел. Заброшенный дом оккупирован какими-то детьми, которые, наверное, догадались, что здесь есть интернет, но они быстро сматываются, когда к ним медленно с серьезным лицом подходит Антон. Скорее всего, он их напугал, но и похер: нечего им здесь вообще сидеть — это он это место нашел. Покрывало на бревне во дворе съехало, и Антон поправляет его, зачем-то оглядываясь в заросли, точно за ним откуда кто-то может наблюдать. К концу августа его точно сожрет паранойя. Сообщения прилетают не только от Арсения, но и от Макара — он записал Антону голосовые, которые Антон решает сразу послушать на ускорении: Макар болтает про мужика-араба, который чуть не украл у него надувной круг, когда Макар отвернулся, и Антон ржет, когда Макар обзывает его мазуриком, который орудует не только по ночам. А Арсений, конечно, не тут — он написал Антону часа в три и больше здесь не появлялся. Отодвинув, точно старое скрипящее кресло, мысль, что он весь день проводит с девушкой, Антон быстро читает сообщения, не переставая улыбаться: Спасибо.. [Ответ] А водяная (или водная?) дыня наказана -у нас вчера все плохо закончилось, и я переключился на обычную дыню. [Ответ] Никогда! Но, видимо, тебя они по-настоящему восхищают )) [Ответ] На «водяной дыне» Антон подвисает: это реально разновидность дыни или какой-то шифр? Арсений решил над ним поржать?.. Браузер подсказывает, что это буквальный перевод арбуза с английского, и Антон утыкается затылком в деревянный забор позади, только качая с улыбкой головой. Хорошо. Антон еще замечает точку в конце второго сообщения — иногда Арсений ставил их посередине, не разделяя сообщения на маленькие, как делал Антон или его друзья, а тут… Это вряд ли значит, что Арсений его ненавидит, но Антон все равно обращает на это внимание, потому что это выбивается, не выглядит как что-то, что для Антона привычно. Арсений в принципе не может быть для него чем-то привычным.

Вы протестуете против слова арбуз? [Ответ]

Конечно [Ответ]

Поэтому я продвигаю их в массы

Даже вы их послушали

Просто боитесь признаться, что вам понравилось)

Антон понимает, что ухмыляется, только когда отлипает взглядом от экрана и уставляется в оконную дыру, где от стекла — только мелкие пыльные рубчики внизу. Он слишком явно… пытается с Арсением заигрывать. Дурак, блин. Блять. Последнее сообщение вообще кажется открытым флиртом — словно они вчера потрахались, и Антон… Боже, заткнись. Антон надеется, что Арсений ничего такого в этом не увидит: у него не такой больной мозг, как у Антона, испытывающего одновременно и страх, и желание, сука, поиграться. Все внутри вибрирует от него. Он ждет. Пять, десять минут. Пятнадцать. Успевает отправить Макару фотку божьих коровок, плавающих в бочке в огороде, которым Антон потом устроил спасательную экспедицию, созвониться с мамой и узнать, что в завтрашний выходной она поедет со своим мужиком куда-то на природу, а также написать еще три не отправленных Арсению сообщения. С мемом, с фоткой и про антоновские посиделки около хибары. Двадцать три минуты. Вокруг темнеет, и как бы Антон не пытался отследить, в какой момент светлые цвета неба заменяются более мрачными, синими, у него не получается — ощущение, что оттенки неба зависят от количества его морганий. А потом Арсений заходит в сеть. Антон выпрямляется, скрещивает ноги и, не заходя в диалог, наблюдает, как тот читает сообщения. Сразу — ощущение, что зашел ответить именно ему. Антон хочет в это верить. 🤣🤣, нет! Не будь обо мне плохого мнения )) Арбузам уготовано отдельное место в моем райдере (блин.. еще одна тайна) [Ответ] Плохое мнение! Ты че, блять! Да я тебя здесь чуть ли не боготворю, у тебя уже крылья за спиной должны сами по себе появиться, проткнув лопатки. Антон ржет с того, что это уже который секрет Арсения, раскрытый за один день, — у него еще и райдер какой-то есть. Сколько у него тайн всего? Антону хочется знать каждую — желательно сейчас. Не боюсь! Меня мало что пугает, если быть честным. [Ответ] И опять точка. Это что-то значит? Или он просто так их ставит? Среди тех, кого Антон знает, так делает только Наталья Валентиновна — она даже как-то им на перемене рассказывала, что не понимает, в чем проблема у людей ставить в мессенджерах точки, ведь это просто точки, а не какие-то «злые рожи». Так и сказала — после этого Антон их учительницу по русскому и литературе зауважал, хотя она и ставила ему иногда трояки. Антон улыбается: Арсений называет себя смелым, хотя то, сколько раз Антон видел его смущенно-неловким, потерявшимся, как квартирный кот на улице, будто показывает обратное.

Тайна, что вы суперзвезда? У вас реально есть райдер?)

Или вы про машину?

Да, вы выглядите вообще бесстрашным) [Ответ]

Хахахахах. Не зря я решил сегодня тебя поздравить! Бля-я-я. Еще одно его подобное сообщение, и Антон отключает себе интернет. Пиздец. Арсений очень хороший. Как же везет его друзьям. Облизав губы, Антон набирает:

Почему?

Сообщение читается практически сразу. Антон ерзает и открывает рот, не отрывая взгляд от телефона. Плечи отчего-то мерзнут: по ним ползут мурашки. Веселишь меня :) Я его веселю. Я. Его. Веселю. Антон сдерживает себя от писка, снова вскидывает голову, невольно прижимая телефон ближе к себе, и сильнее подгибает колени, будто пытаясь загнать их прямо в бревно — как под лавочку. Ему так хорошо, радостно и в то же время непонятно, волнительно, что любое его следующее сообщение может состоять только из капса и сочетания букв и знаков, как при компьютерной ошибке. Мозг плывет, а Арсений этому способствует. Какого же хуя ты мне это говоришь! Антон столько никогда не улыбался от сообщений.

Прикольно)

Кончики пальцев отчего-то покалывают. Подумав, Антон замечает, что Арсений пока не увидел, что Антон ему отправил, и следом, выдохнув, печатает:

Двери в мой цирк для вас всегда открыты

Если Арсений посмеется над ним, Антон умрет от стыда. Щеки, уши, шея горят. Антон прикладывает к ней ладонь, трет кожу, мимолетно думая, что выходить из дома вечером в августе в одной футболке — идея априори плохая. Проходит, кажется, минуты две, за которые Антон убивает комара и накручивает себя до нового черного списка, когда Арсений отвечает: Ты сейчас шутишь?..

Нет

У меня за день собирается сборник шуток, а вытаскивать их некуда

А как же друзья? ))

Шутки не всегда уместны)

Арсений молчит — сразу читает и молчит. Они переписываются уже, кажется, полчаса, и это лучшие полчаса в антоновской жизни. Он бы хотел прожить это еще раз, если завтра и потом они с Арсением никогда больше не спишутся — Антон боится, что так и будет. Но вечер еще не закончен — солнце только начинает опускаться за горизонт. А со мной - уместны? Меня легко рассмешить, на самом деле ))

Вы думаете?

Даже с анекдота про колобка смеетесь?

Он правда смешной Антон умиленно улыбается. Конечно.

Ахахахах да

Смешной

Но ваши шутки тоже смешные

Я когда-то шутил при тебе?

Пару раз, да)

Поэтому ваш сборник я бы тоже почитал

Я тогда заведу его! И будем обмениваться шутками

Хорошо

[Стикер] Антон почти лежит на бревне, будучи не способным больше выносить Арсения — не зря он всегда думал, что переписываться с Арсением приятно и весело. У Антона ощущение, что Арсений его давний друг, с которым можно пошутить про глазоедов, обсудить праздник дыни и в то же время знать, что с тобой, видимо, хотят общаться. Правда хотят. Арсений уже несколько раз писал Антону, что с ним весело — и даже говорил. Ебать. Может, Антон и правда может рассчитывать на общение? Если… если что-то выйдет. Стикер Арсений кидает с пауком — круглым, улыбающимся, довольным, как Антон сейчас. Он почему-то не сомневается, что Арсений напишет что-то еще: осознание этого такое классное, что у Антона начинают болеть от улыбки щеки. И Арсений правда пишет — спрашивает, в городе ли Антон, рассказывает, что встретил вчера Катю и Оксану, которые ему сказали, что Антон был в деревне. У Антона появляется шанс узнать, дома ли Арсений: он думает, в какой формулировке это лучше сделать, чтобы не казаться сталкером, и где поймать уместный момент. Да я вчера встретил Катю и Оксану из твоего класса )) рассказали, что вы в деревне

Я уже почти один тут

Дима завтра уедет

Тебе грустно из-за этого?

Наверное

Но все норм

А вы?

Что?

Вы в отпуске?

Антон пытался. Арсений какое-то время не отвечает, но все еще находится в онлайне, поэтому Антон откладывает на минуту телефон в сторону и трет лицо. Он пиздец как забыл про реальность. День длинный, до охуения волнующий, и он не уверен, что сможет завтра как-то функционировать, зная, что у него есть длинный диалог с Арсением, не закончившийся на третьем сообщении. О-ху-еть. В следующие минут двадцать Антон узнает, что Арсений был за городом с другом, что он наделал много-много разных фотографий, но не знает, куда их деть, а потом Арсений даже рассказывает, что они собирались на юг, но ничего не вышло. С перерывом в десять минут отсутствия, за которые Антон уже почти уверяет себя, что Арсений больше не зайдет — вдруг он ложится спать в половине девятого, Арсений в ответ на антоновский вопрос, случилось ли у него что-то, из-за чего они не поехали, пишет, что «уже все хорошо». Уже. Антон хмурится, смотрит на это «уже», удерживая себя от настырного допытывания, чувствует, как его открытые ноги и руки жрут комары-кровопийцы, но практически не двигается — он понимает, что Арсений не обязан ему, чужому человеку, что-то рассказывать, но Антон внезапно начинает переживать. Вдруг что-то серьезное? Он… бля, он знает, что никто не расскажет ему. Он никто для Арсения. Но хотя бы намек?.. В итоге диалог постепенно завершается, и Антон ощущает это в каждом движении собственных пальцев, набирающих предложение прислать фотографии с природы ему, аккуратное «буду ждать», когда Арсений обещает это сделать завтра, и улыбчивое «это точно плюс», когда Арсений упоминает, что они скоро все встретятся. Сил нет ни на что, но это не ощущается как «я заебался». Это что-то другое — что-то, чего Антон никогда не испытывал даже после множества часов, проведенных с друзьями. Странно-приятное чувство, сидящее в центре живота. Домой Антон идет так, словно целый день обнимался с человеком, который ему нравится. Он не обнимался, но сообщения Арсения имели именно такой эффект. А в комнате интернет позволяет ему неожиданно увидеть пожелание спокойной ночи, отправленное Арсением еще два часа назад, спустя двадцать минут после завершения их переписки. У него не получается реагировать бурно, потому что он уже почти спит, а за окном — двенадцатый час ночи, но… ощущая, как что-то иголочно толкается ему в нос, он пишет:

Спокойной ночи)

А утром Арсений, если уже дрыхнет, проснется с его сообщением. Антону больше ничего не нужно.

***

Первое, что Антон делает, когда возвращается домой, — бросает рюкзак с сумкой в коридоре и бежит искать котов, так как Радик был занят трапезой. Первой ему попадается Милочка, лежащая в зале на диване, и Антон падает перед ним на колени, прижимая ее к себе. — Я та-а-а-ак скучал… моя хорошая… Милка под его ладонями вытягивается, мурчаловский аппарат подбрасывает громким «мур», словно он перезарядился от одного только касания. — Тебя тут не обижали? — ласково шепчет он ей в ухо. Она похожа на дядюшку Ау из старого мультика и явно не понимает, что сейчас происходит. Антон морщится, когда Милка зевает ему прямо в лицо — из ее рта пахнет тухлой рыбой. — Фу-у-у, Милка-а… лапонька… Позади раздается бряканье — то самое, родное сердцу, — и Антон бросается к Чупе, уже готовый отдать всю любовь котам. Тот мурчит как тарахтелка, обтирается об его щеки, пытается забраться Антону на плечи, и тот улыбается, чмокает Чупу в мохнатый лоб, наблюдая за медленно моргающей на диване Милкой. Миша, наверное, валяется в комнате у мамы, ощущая себя главным королем дня и вечера, пока та на дежурстве, а ночью начнет выть от одиночества, но, будучи гордым, к Антону не придет. Персика вообще нет — чем старше он становится, тем реже его можно увидеть в пределах дома. Антон не удивится, что поздоровается с ним сегодня же, когда Персик снова заберется на яблоню, виднеющуюся в его окне. — Ну как я вас люблю, пиздец, — признается Антон, укачивая на руках Чупу. Он зажмуривается, прижимает его ближе и периферией слуха улавливает скрип открывающихся дверей в гараже: дед загоняет машину, значит, сегодня никуда точно не поедет, хотя еще даже двенадцати утра нет. — Люблю! Вонючек! Антон снова чмокает Чупу, но уже в нос и опускает его, с улыбкой стоя рядом. Он готов орать о любви котам, даже если тем похуй и они не заметили его отсутствия, а скорее всего, так и было: Милка уже спит, а Чупа лижет ножку гладильной доски. Продолжая чувствовать себя самым счастливым человеком, которого вернули домой, к котам, в родные хоромы, Антон лезет в интернет, уже готовый к тому, что там будет сообщение от Арсения — они списались еще вчера вечером и практически не переставали говорить: Антон отправил ему дебильную шутку про сливы, с которой его разнесло, а Арсений внезапно подхватил, и они обсуждали познания друг друга в садоводстве. Антон победил — Арсений сказал, что никогда не жил в частном доме долго и что совсем не разбирается в том, как и что растет. Уже в машине на подъезде к городу Антон отправил ему сайт, где рассказывается, как правильно выращивать чечевицу — Арсений сразу пожелал ему доброго утра и признался, что всю жизнь хочет попробовать чечевичный соус, хотя приготовить его сам отказывается. Антон так смеялся со слов Арсения, что тот до сих пор рыскает по магазинам в его поисках, хотя прекрасно знает, что его нет. Антон написал ему: «Поищите в Перекрестке каком-нибудь», на что Арсений с веселым смайликом ответил, что и на перекрестке, и на повороте уже смотрел. Кажется, Антон за одну неделю влюбился еще сильнее. Они не переписывались каждый день. На прошлой неделе в четверг Антон даже не смог выбраться до хибары, потому что они с дедом занимались выкапыванием картошки и закрутками — к вечеру Антон чувствовал себя хуже случайно раздавленного муравья. Еле дополз до комнаты, улегся и еще ровно полчаса проклинал интернет за то, что он работает только тогда, когда это нужно ему самому. Но тот факт, что было уже несколько дней, когда они общались практически круглые сутки, заставляет Антона пищать от счастья, слишком недоступного ему ранее, поэтому он хватается за каждое сообщение как за что-то, чего у него больше никогда не будет: как было ровно неделю назад, когда Арсений поздравил его с международным днем лягушек. Сейчас — обед, и Арсений говорил, что у них уже началась работа в школе, поэтому завтра в это время он вряд ли будет активным. Вторник. А понедельник у Арсения не рабочий — Антон слишком хорошо об этом помнит и не знает, что должно произойти, чтобы он забыл об этом. По пути Антон отправил Арсению фотку леса, признался, что на самом деле все это время был не в деревне, а в другой точке страны, и Арсений так смешно ему поверил, что Антон так и не ответил на его сообщение с вопросом: «Ты правда ездил путешествовать? Так круто!» — его излишняя доверчивость уже в который раз доводит Антона чуть ли не до слез. Если бы кто-то только знал причину его счастья последние семь дней, его бы посадили в дурку. Но никто не знает. Поэтому Антон спокойно открывает сообщения, перед этим сказав пацанам в беседе, что он добрался, зная, что напишет вышедшему час назад из сети Арсению:

Более того

Это не Россия

В Австралию смотался

А вы откуда думаете, у меня фотка того старшего паучары?

Паучара неожиданно стал локальным приколом. Антон охуел, потом успокоился и снова охуел, когда осознал, что теперь тот милый паучок на стикере — это на самом деле сводный брат огромного огородного паука, которого Антон пытался прогнать из угла уличного душа. Арсению такой вариант понравился, и он добавил, что было бы неплохо найти их родителей — чтобы им было, к кому возвращаться домой. Здесь Антон чуть не заревел: нет, он не подумал про отца, потому что он пытается делать вид, что ему вообще похуй на него, он просто понял, что в Арсении правда много доброты. Пускай они толком друг друга не знают, но это видно — даже если у Антона глаза замылены, блять, но здесь ему точно похуй: когда еще будет шанс поговорить с Арсением вот так? А связующим звеном неожиданно становится книга. Антон столько раз пытался читать, столько раз чувствовал себя необразованным лохом, когда Макар и Димка начинали обсуждать литературу, а сам Антон мог вякнуть только про Печорина, оставшегося где-то рядом с теми моментами, когда Антон еще сидел с Димкой и когда Арсений не был неотъемлемой частью его жизни. Он столько раз пытался, но в итоге первый раз, когда он действительно хочет что-то прочитать, наступает тогда, когда Арсений рассказывает ему о каких-то часодеях. Антон пока мало что понимает, он прочитал только пятую часть, наверное, первой книги, но Арсений так воодушевленно рвался обсудить все, что в Антоне невольно загорелся интерес. Все, очевидно, закручивается на Арсении, но Антон хотя бы пробует — Арсений скинул ему файл с первой книгой, со смайликом добавив, что, если Антону понравится, он будет потихоньку отправлять и другие. И в этом, как кажется Антону, было столько… его, что он еле остановил себя от слезливого голосового, где хотел просто орать ему о том, как сильно тот ему нравится — такой искренний, открытый, добрый, хороший… Хороший… самый хороший. А еще Арсений запомнил, что Антон всю неделю был один без Димки. Это было так неожиданно, когда он вчера, в момент, когда Антон, уже зевая и подрагивая от холода, сидел во дворе заброшки, спросил, не скучал ли Антон всю неделю. Хотелось обнять его через экран, поцеловать телефон, сука, так много хотелось, потому что Арсений такой заботливый и нежный, что у Антона распадается на две части сердце вместе с жопой. Той самой, которую он отсидел из-за переписок вчера на бревне. Что будет в сентябре — Антон не знает. Может, они перестанут переписываться и вернутся к тому, что у них было. Антон не знает, и здесь ему страшно. Но притворяться — легче, поэтому каждый августовский день превращается в последний день лета: когда есть только этот момент и больше никакого. Как и сейчас, когда в ответ на слова Антона про Австралию Арсений пишет о том, что Антон, кажется, его обманывает, но он все равно поверит — и Антон снова завидует-ревнует, думая, что у кого-то есть возможность видеть его, общаться с ним каждый день даже без надобности включать ебаный интернет и без необходимости переживать, сделал ли Антон ошибки в предложении и не опозорился ли. Антон все еще пиздец парится из-за этого, словно каждый раз стоит перед Арсением вживую. Одна ошибка — и ты ошибся, но ошибка — не ошибка, а ошибка. Иногда жизнь — это жизнь, а ты в ней иногда, или че-то типа того. Короче, Антон себя хочет съесть, но не как Арсения, который слишком… ух, блять, хорошенький, сладенький, а потому что он себя заебал. Клоун ебучий… А Арсению его шутки нравятся. У Антона теперь на все один аргумент. На кухню он выползает со странным ощущением нереальности происходящего. Единственное, что в нее вдалбливается, как бензопила сквозь стену, — это новый диван, стоящий за кухонным столом около окна. Когда Антон только зашел домой, у него было много вопросов — вчера мама, конечно, сказала, что Антона ждет сюрприз, но чтобы настолько. Теперь и валяться здесь можно. Он садится на край дивана, вздыхает, словно сильно устал, и вдруг видит странные шевелящиеся очертания впереди — ровно в центре зала. Милка трусы, что ли, ест? Бля, она настолько голодная? Отложив телефон, Антон встает, проходит через коридорчик между кухней и залом и замирает. Милка, уже спрыгнувшая с дивана, сидит посередине комнаты и моет жопу с таким невозмутимым видом, будто это Антон тут сошел с ума — но он правда видел трусы! Она их съела? Либо у Антона просто глюки. Он ржет, зачесывает лезущую в глаза челку, возвращается на кухню. Дед глухо гремит чем-то в гараже, мимо на всех скоростях на второй этаж пробегает Чупа, чуть не спотыкаясь о ступени, а у Антона жужжит телефон, лежащий на столе около заварочного чайника и открытой пачки горького шоколада. Ему пишет Арсений. Представляешь, в Википедии написано, что «Часодеи» -это подростковая серия книг!! Как им всем объяснить, что у книг нет возраста! Тем более у фантастики!

Даже у сказок?

И я согласен

Беспредел

Все зависит же от интересов )) если кому-то нравятся сказки - это клево! Разве это плохо?

Это хорошо

Я про то же! К чему все эти рамки ))

Предлагаю устроить дебош

Защитим честь жанра фантастики

Вы в деле?

Почему-то Антону кажется, что Арсений откажется, но тот отправляет ему сначала три смеющихся и один улыбающийся смайлик, а потом пишет единственное «да». Антон охуеть как сильно в него влюблен.