Дать задний ход

Каждый август последние несколько лет Арсений в социальных сетях встречает комментарии, касающиеся прошедшего мимо лета. Люди часто сжимают все три летних месяца в один ком, сплющенный, ниочемный, совершенно… бесполезный?.. Словно не существует десятка теплых недель, а есть только та, где приходит осознание, что за спиной — июнь и июль, а впереди сентябрь. И все… по новой. Это на самом деле грустно и неприятно: то, насколько нередко бывает такое, что люди недовольны тем, как живут, — и не потому, что они сами выбирают такую жизнь, а потому, что у них просто пока нет возможности жить иначе. Они стараются, пробуют, а потом снова находят себя… разбитыми и потерянными. И спрашивают себя: «А нормально ли — то, что я делаю, нормальный ли я?», как будто кто-то когда-то пытался доказать им обратное, решив, что обладают такой привилегией — решать за кого-то, адекватно что-то или нет. И как только такое возможно! Почему в один момент кто-то начинает считать себя достаточно компетентным для того, чтобы указывать кому-то, как ему надо жить правильно и… без ошибок. Без ошибок!.. Как далеко можно без них уйти? Арсений перестал считать жизненные периоды априори бесполезными еще давно — наверное, в университетские годы. Это случилось не внезапно — как бывает с некоторыми другими осознаниями, — а формировалось в его голове в течение долгого времени, что в итоге, когда кто-то из его окружения говорил, что лето было скучным и бессмысленным, что оно снова профигачено, приходилось сдерживать себя от попытки поспорить. Потому что: это не дело Арсения — люди сами решают, каким для них было лето. Арсений прекрасно понимает и очень старается не переходить границ, пока только его не попросят. Но ему все еще любопытно многое. Только… любопытство, приукрашенное наседанием и давлением на кого-то, превращается в просто отвратительную бестактность: Арсений порой себя за нее ругает, а потом вспоминает, что произошло на базаре с бедной Варварой — он не хочет лишиться носа, который с детства забавлял его родителей и друзей. Марина считает, что Арсений в какой-то момент сжалился над Волан-де-Мортом и послал ему совиной почтой кусочек — чтобы ему не было грустно. Правда, в их городе даже голуби не особо хотят улетать далеко из родных краев… Арсений тоже не хотел, но ему пришлось улететь. Уехать. А ведь он не голубь — и не сова. Блин. А если серьезно! Для Арсения лето две тысячи семнадцатого года было замечательным. Несмотря на тихий, точно безмолвный июнь, когда не особо тянуло на поездки и встречи, когда Арсений только-только разошелся с Женей, провел пару дней с папой, а потом остаток месяца метался между мыслями о продолжении обучения посредством семинаров и программ, июль, будто бы гонимый нарастающим теплом и меняющимися датами календаря, был очаровательный. Большую часть времени Арсений проводил с Сережей и Маргаритой за городом: они, как и хотели, сняли одноэтажный коттедж с небольшим двориком и очень просторным, свободным районом для вечерних прогулок и катаний на велосипеде. К ним приезжали их друзья, они ездили в лес, на поселочную реку с песочным пляжем, жарили шашлыки и очень много общались. Арсению чудилось, что опустевший за половину зимы и весну контейнер с их разговорами вновь пополнился, а к концу отпуска в загородном доме они уже повалили за край — столько Арсений не болтал уже давно. В один из вечеров он даже отказался поехать за продуктами в гипермаркет: настолько в нем постепенно угасала энергия, на следующее утро уже, правда, восстановленная настолько, что он не мог не сделать небольшую тренировку во дворе, пока все спят. На столике рядом с качелями лежал его телефон, стояла бутылка с водой и был — купленный Сережей — батончик с голубикой. Сам Сережа хотел провести остаток июля на море — Арсений уже купил себе билеты, начал думать, что ему с собой взять, а что не надо брать, обговорил с Мариной возможность того, что их квартира так и будет пустовать еще пару недель, потому что Марина практически постоянно ночевала у Вани, представил, со сколькими людьми может познакомиться — у него буквально мог быть курортный роман, блин! — сколько всего увидит, но все по-дурацки, неожиданно, как часто бывает, порушилось: за день до вылета у Арсения совершенно, господи, внезапно нарушился ритм сердца. В последний раз этот… этот приступ пароксизмальной тахикардии — Арсений обязательно когда-нибудь запомнит этот термин! — случился, кажется… года полтора назад?.. Он уже и не помнит даже. Настолько давно, что Арсений даже растерялся, когда понял, что сердцебиение остается ускоренным даже спустя несколько часов. Задержка дыхания, глубокие вдохи, съедение корки и черного, и белого хлеба — ничего не помогало. Маргарита очень переживала — не отходила от лежащего в комнате Арсения ни на минуту, как бы Сережа ни успокаивал ее тем, что у Арсения такое уже случалось и что у этого приступа в принципе нет ужасных последствий. Сам Арсений долго-долго убеждал Риту в том, что за университетские годы ему даже корочка уже заплесневелого хлеба могла помочь, — это не подействовало, и Арсений просто болтал с ней о том, что сам практически не переживает и что у него все хорошо. «Все хорошо», правда, было наглой, беспринципной ложью: Арсений, отвыкший от ощущения молотящегося дробилкой в грудной клетке сердца, не замедляющегося ни на секунду, и от слабости, непохожей на слабость от простуды или вируса, нащупывал в себе тревогу и волнение — и за себя, и за переживающую Маргариту, и за возящегося с ним Сережу, который потом вызывал скорую и сказал, что Арсений — дурак, когда тот извинился, что у него не получится полететь с ними завтра. Он просто… не хотел рисковать. И навязываться. Если в скором времени у него снова так резко ускорится сердцебиение, вряд ли получится отделаться пропранололом, введенным по вене приехавшим фельдшером. «Отделаться», блин. Арсений до сих пор помнит, когда это произошло впервые, — он тогда сидел в комнате общежития, рылся в книжках, чтобы написать очередной параграф в курсовую (или ничего не делал — но это вряд ли!), когда внезапно почувствовал боль за грудиной, а сердце… побежало вскачь. Ему было наплевать, что у Арсения вечером встреча, что ему вообще не до этого, что последнее, чего ему хочется, — это панически набирать маму, а потом ехать в скорой с поставленными капельницами, потому что, конечно, он в этом чертов новичок — и новичков всегда везут с подобным приступом в больницу. Арсений не любит говорить, что у него проблемы с сердцем. Он не любит заглядывать в медицинскую карточку, плотную, забитую направлениями и справками после анализов и проверок, на которые он каждый год ездит в родной город в клинику. Не любит запоминать название диагноза и не любит вспоминать, планировать, иметь, блин, в виду все эти… диспансеризации, от которых его уже откровенно тошнит. Но он никуда не может от них деться. Голосом родителей звучит запрет на попытку перенести проверку, запрет на откладывание, запрет на то, чтобы хотя бы немножечко позабыть обо всем этом — и это выливается в то, что Арсений имеет сейчас. Об этом мало кто знает. Сережа, Марина. Родители. Он сам. Еще бы он не знал. Если бы было можно — Арсений бы половину информации о себе забыл, потому что там столько ненужной муры, напоминающей пакет с макулатурой, которую обещают собрать, но все равно не собирают — и она копится мусором в кабинете секретаря. И, елки-палки, зачем кому-то знать, что он сердечник? Еще и слепой! — Сто-ой, — притормаживает Арсений и морщится: линза в глазах слегка съехала. — Открой мне фронталку, пожалуйста. Марина, остановившись, достает из сумки телефон, проводит по нему и дает его Арсению, который, отойдя ближе к обочине, кивнув, улыбается и поправляет линзу. Он надеется, что палец у него не грязный — он недавно протирал руки влажной салфеткой, когда они с Мариной доели мороженое из ларька. На кромке светло-голубой футболки теперь красуется расплющенное, точно растушеванное шоколадное пятно. — Все? — Да, спасибо! У Марины ответно дергается уголок губ, когда она забирает телефон и спрашивает: — А разве ты не мог поехать спокойно на море? Типа раз это не так опасно. Арсений, очухавшись от понимания, что они с Мариной обсуждали его июльские похождения, выпрямляется и, быстро шагая по тротуару с уже суховатой, потускневшей местами травой, говорит: — Мне просто… не хотелось дергать их. Я понимал, что вряд ли… что-то прямо серьезное может произойти, но… мало ли. — Опять себя накрутил, — кивает Марина, глянув на него. — Я списывалась с Маргаритой, она ничего такого, — Марина выразительно смотрит на Арсения еще раз, и у него отчего-то краснеет лицо, — не сказала. — Конечно! Мы же с тобой друзья! — улыбается Арсений. — Вдруг ты возьмешь… и растреплешь все мне. Марина усмехается, коротко смеется, и, боже, как Арсений рад видеть ее такой. Он знает, что за этой улыбкой, за ее репликами и за ее взглядом скрываются грусть, тревожность, каждый раз будто выставляя слабые ладони и заграждаясь от света, прорывающегося внутрь, когда Марина дергает ручку двери собственной комнаты и предстает перед миром — миром, который снова решил ее обидеть. Арсений мысленно дает себе затрещину: если Ваня — это мир, то пошел такой мир туда, откуда он и пришел: к черту, нафиг, на все четыре стороны. — У меня все хорошо, — мягко вставляет Арсений через несколько секунд, подумав, что молчание сейчас натянет их аккуратный, наверное, подводящий итог августу диалог на торчащую ветку ясеня, мимо которого они с Мариной проходят, а потом этот разговор сорвется и рухнет прямо на проезжую часть. И если Арсений рискнет за ним побежать, Марина не даст ему этого сделать. — Мозг проветрил… Столько всего хочется сейчас делать, знаешь! И мы с тобой снова вместе, — с улыбкой поворачивает голову Арсений, подмигнув, когда Марина без слов приподнимает уголок губ в ответ. — Бест френдс форевер. — А «фак фейк френдс» споешь? Или зассышь? Арсений оборачивается, проверяя, нет ли рядом детей. — Реально будешь петь? — удивленно спрашивает Марина. — А ты меня поддержишь? — Да я ради такого завтра за свой счет отгул возьму, чтобы ты мне хоть весь день пел. Арсений так громко смеется, что прикрывает рот рукой, когда на него косится женщина с двумя большими пакетами из Магнита. Она выглядит уставшей; ее ладони покраснели, и на них наверняка останутся следы от пакетных ручек, когда она придет домой. Пекарня, звенящая голосами выходящих из нее посетителей, приветливо мигает Арсению вывеской «открыто». В этой части их района всегда многолюдно — после того как цифры на часах проматывают время с пяти до восьми, исчезают гуляющие с детьми родители, прячется в домах ребятня и не сидят на лавочках перед фонтаном в сквере пожилые. Появляются пары, компании, громкие, веселые, готовые мотаться по городу всю ночь, мелькают и подростки — при взгляде на них у Арсения все сжимается нежностью прямо посередине груди. Он сам просто обожал ходить гулять, когда родители отпускали его. Или когда не отпускали. Арсений просто уходил сам, зная, что по приходе домой получит… люлей, поругается с мамой, молча, иногда вставляя саркастичные комментарии, выслушает папу и закроется в комнате, зная, что в этой ситуации прав только он. Арсений бы и сейчас ходил ночью куда-нибудь. Позвал бы кого-то из друзей, выспался бы вечером, подумал бы, что одна ночь — это одна отдельная жизнь, когда ты вообще не спишь, и вернулся бы в квартиру только часам к восьми утра. Это… блин, это же так клево. Атмосферно! Но — всегда вылезающее там, где не надо, — вряд ли кто-то поддержит его идею. И именно здесь выскочит ощущение, что Арсений… навязывается и лезет зря, ведь ему уже сказали один раз нет — зачем предлагать еще раз? Если Сереже, который, пускай и иногда разъезжает по городу в поздние ночные часы, постоянно придумывает что-то, старается везде успевать, развивать бизнес, неудобно встречаться в это время, то это разве значит, что Арсению нельзя попробовать… самому? Он не знает: за все года, когда он был уже не в отношениях с Левой, он столько раз ходил везде один, что сейчас хочется другого — кого-то под боком, чтобы можно было… тыкнуть в желтую машину и быть уверенным, что в этом негласном соревновании будет хотя бы какой-то смысл. Кого-то, кто не сказал бы Арсению, что его желание не сидеть постоянно дома — чухня полная. Арсений не хочет думать о Жене плохо, но те его слова упрямо всплывают, иногда пропадая, в голове. Арсений говорит себе: его мнение — это не мнение остальных, то, что ему не нравилось… часто выходить на улицу, не показывает, что и другие скажут то же самое, ты можешь предложить кому-то еще, ты можешь попробовать снова, — и каждый раз наталкивается на каменную ширму, которую сам же и построил. — Завтра буду смотреть на детей с цветами. В форме. — Марина поправляет лямку сумки, висящей на плече, и вздыхает — так вздыхают люди, когда думают о чем-то, что заставляет их впадать в состояние легкой печали, которая скоро улетучится, но пока она есть… ты ее не можешь игнорировать. — Типа прикинь? Каждый раз охереваю первого числа, когда понимаю, что меня это уже сто лет не касается. — Блин! Точно… А меня касается? Если завтра я буду, — Арсений хихикает, вспоминая сегодняшнюю репетицию завтрашней линейки и то, как Саша из одиннадцатого класса в очередной раз нервничал, пока поднимал на плечо девочку-первоклассницу, хотя у него получалось просто чудесно удерживать ее на себе, — прямо там! В жерле… Марина хмыкает и бренчит ключами, которые, видимо, решила заранее вытащить из сумки. — Ну если ты решишь подарить пионы вашей директрисе, то конечно. Я тебе даже место покажу, где их выкопать можно. — Ну эй. Ты смеешься надо мной. — Немного, — улыбается Марина. — С тобой нельзя иначе, Арс. Мне нравится смотреть на твое потерянное лицо. — Садистка. — Все мы. Арсений отводит взгляд: скользит им по тротуару, хватает в поле зрения лавочку с фигурками Смешариков по бокам — их поставили совсем недавно, — а потом, уже перебирая, как крапинки гороха, возможные темы для разговора, слышит Марину снова. — Мне так не хочется домой. Пиздец. Когда я с Никитой рассталась, то думала, что меня уже никакая херня не возьмет. А сейчас… — Марина обессиленно поднимает руки, и Арсений удерживает себя от порыва взять ее ладони в свои и сжать — наверное, это единственное, как он может… осторожно поддержать Марину физически. Обниматься она вряд ли захочет — Арсению всегда казалось, что Марина не особо тактильна в этом плане. — Сейчас прямо мозги ебет. Я еще рада, что я не одна живу. Так бы вообще уже крыша поехала бы. — Хочешь, сегодня вместе в зале спать ляжем? Марина поднимает на Арсения взгляд, и в ее глазах словно вспыхивают огоньки удивления — едва мелькающие, но Арсений выцепляет их сразу же, когда Марина вдобавок поднимает и брови. — Клянусь, я не помню, чтобы обо мне хотя бы один мужик так заботился. И как ты до сих пор, такой охуенный, один? От подбородка к скулам ползет настырный румянец. — Я слишком многого хочу от людей. Наверное, — поджимает губы Арсений и отворачивается на несколько секунд. Не дает определенного ответа — даже себе. На улице, несмотря на то, что время только шагнуло за восемь вечера, уже темнеет, а ветер становится холоднее — от утреннего тепла не осталось ни намека. Август всегда был для Арсения символом тоски: в школе он цеплялся за каникулы, а сейчас — за ускользающее летнее тепло и тускнеющие листья. И каждый раз… каждый раз он чувствует то же самое: сколько раз себя к августу не приучай, он все равно застает тебя врасплох, даже когда ты уже работаешь. — А ты не пробовал типа… посмотреть с другого угла? Я имею в виду, может, это им было до тебя далеко? — Разве можно так говорить? — хмурится Арсений, но сразу же гнет брови, в замешательстве глядя на Марину. Та серьезно смотрит на него в ответ. Слушает. — Они же не были плохими, да? Почему обязательно я должен быть хорошим в итоге? Марина качает головой. Стягивает с плеча сумку и, схватив лямки одним спутанным комом, удерживает ее в одной ладони с ключами. — Ты не понял меня. Посмотри: Ваня мудак. Это фа-акт. И я считаю, что он нихуя до меня не дотягивает. Ты согласен? Вспомнив, как тот обозвал Марину «шалавой», Арсений сжимает кулак и только молча кивает. — И Женя тоже мудак. Что бы ты там мне ни говорил. Цыц, — скоро говорит Марина в момент, когда Арсений уже выпрямляется и готовится сказать, что Женя не во всем был плохим. — Я помню, как он себя вел на моем дне рождения. И это все еще хуйня, блять. Я уже вообще не верю, что люди меняются, поэтому, грубо говоря, пошли они все нахуй. Вслед Марина бросает: — Почему мы друг другу не нравимся, я не понимаю. — Я тоже, — смеется Арсений, стараясь не сильно зацикливаться на том, что во время слов Марины ему показалось, что сердце, увеличившееся в размерах, сжали в реберные тиски. Может, он правда полный дурачина, раз думает, что Женя не хотел сделать ему больно?.. Что они разные люди и что просто… не сошлись? — Я шучу, конечно, — продолжает Марина легко. — Не хочу с тобой трахаться. Извини. — Я не обижаюсь, — с улыбкой отвечает Арсений. Блин, ну как здесь уместно помнить про то, что слова одного человека не являются аксиомой для всех! Если с ним не хочет заниматься сексом Марина, это не значит, что больше никто не захочет, блин. — Когда-нибудь мы встретим тех, кто нам подойдет. — Сейчас я отказываюсь от отношений, что-то меня это заебало уже все. Мужики эти. Я бы не сказала, что ты подарок, конечно, но уж то-очно получше всех, с кем я встречалась, будешь. Я еще недавно про твоего отца думала, — Марина кидает на него взгляд исподлобья, будто проверяя, нормально ли Арсению вспоминать и слушать о нем. Те два июньских дня, что папа провел тут, Арсений хочет удалить из памяти сильнее, чем что-либо из информации о себе. — Тоже как дебил себя ведет. У них у всех какие-то проблемы. И у моего тож крыша, блять, едет. Пиздец. Арсений прикусывает губу, будучи неуверенным, что в последующем поддержании этой темы есть смысл: когда он думает о том, что его папа даже при Марине не один раз говорил Арсению, что ему бы вернуться в родной город и работать с ним, что то, чем и как он живет здесь — полная ерунда, из-за которой он себе до сих пор не может никого найти (и, блин, надо же прямо искать, да? Ходить и расклеивать объявления! Потерялся Арсений, просьба позвонить по такому номеру!), он невольно выдыхает, понимая, что, наверное, до Нового года они не встретятся. Арсений планирует поехать на медицинскую проверку осенью, но, может, папа будет в командировке… уедет в тайгу куда-нибудь. А лучше — на другой материк. Там-то у него не будет мыслей о том, что его сын делает что-то не так. Его приезд не был настолько ужасным, каким Арсений его ожидал, но, когда папа выходил из такси напротив его подъезда — сам он жил в гостинице, — у Арсения выпрямились все позвонки и посерьезнело лицо, а взгляд застыл только на отце, который мягко хлопнул дверью машины и начал шагать к нему. Дело пары секунд, чтобы Арсений вновь испытал то самое чувство, которое вплелось в него, когда папа приезжал к нему впервые — сразу с предвзятым, может, намерением увидеть, что Арсений живет не так, как того бы тот хотел. Слова Марины правдивы. Он правда вел себя… по-идиотски. Хотя и признать это — офигеть как сложно, когда привыкаешь постоянно кого-то оправдывать. — Чтоб у них всех писька отсохла, — заключает Марина, и голос, несмотря на суть ее реплики, на последнем слоге подрагивает, словно она сдерживает себя от чего-то еще. — Вот… я не хочу даже думать об этом, а все равно думаю. — Это нормально, — говорит Арсений, надеясь, что это успокоит не только Марину, но и его самого. Это нормально. Это нормально, Арсений. Нормально — быть там, где ты сейчас есть, даже если кого-то рядом нет. Марина цыкает. Вдруг останавливается, смотрит вниз — Арсений думает, что, наверное, она на что-то наступила или ей попал в кроссовки камешек, но Марина практически сразу продолжает идти. Объясняет: — Зависла что-то. Подумала: почему я туфли не ношу, у меня же стоят там. — Носи, — улыбается Арсений. — Тебе будет красиво. И ей правда будет. В последние пару месяцев Марина перестала носить яркие, выделяющиеся среди пастельно-базовых цветов вещи, будто в один момент произошло что-то, что ограничило ее в выборе одежды. Арсений пока не знает подробностей, но уголок сердца щекочет предчувствие, что этим чем-то был кто-то — Ваня. Он казался Арсению хорошим. Бывает, правда, так, что, даже если кто-то чудится неплохим человеком, в близком общении раскрывается совершенно иначе; и если когда-то, еще весной, Марина хотела рассказать ему о чем-то, что ее, видимо, в отношениях не устраивало, то раскрываться это «иначе» стало еще тогда. Если бы Арсений мог, он бы очень хотел что-то поменять: не вернуться в прошлое, но хотя бы заметить, как постепенно Марина… увядает, как медленно и неприятно она меняется — и не по своей воле. Она была влюблена. И, может, до сих пор влюблена. Разве чувство может пропасть, когда человек сделал тебе больно? Если оно там было, настоящее, крепкое, то насколько вероятно, что хватит пары месяцев, чтобы оно прошло? У Арсения не было опыта отношений с теми, кто, поддаваясь ревностно-собственническим порывам, ограничивал его в чем-то, но если бы и было — то Арсений не знает, каким бы он в таких отношениях был. Он себя… уважает, очень старается, но кто знает, на что способно его сердце, окутанное липкой пленкой тревоги. Обычно тем, кто ревнует, был он — но у него и мысли не было, чтобы оскорблять партнера, запрещать ему что-то, не давать… господи — ну какая чухня! — права выбора. И снова: кто вообще решил, что имеет право брать на себя ответственность за желания и действия другого человека?.. Такой кошмар! — Да. Надо перебрать все коробки с обувью. Буду носить туфли. Марина звучит убедительно — возможно, для нее это один из первых шагов к той свободе, которую она немножко… потеряла, пока была с Ваней, когда тот позволял себе слишком многое, а Марина, уверенная, сильная Марина отчего-то дала этому случиться. Арсений знает: уверенность — нифига не константа, и нельзя сделать так, чтобы она не могла в какой-то момент дать себя спрятать. Арсений знает и другое. Он не раз пропадал в человеке, не раз жертвовал собой в близком, очень близком общении, как будто… сливался с ним, и у этого есть настоящий профессиональный термин, но, когда дело касается его самого, Арсений не хочет подводить себя под ярлычную черту с названием этого… типа привязанности, когда знает, что, как только он облечет его в словесную форму без увиливаний, он станет видимым. Заметным, четким, а не расплывчатым, как если бы Арсений смотрел на него без линз или очков. А Марина — всегда сильная Марина, даже если ощущает себя иначе, — обязательно справится. Арсений, который уже давно не был по-настоящему влюблен, потому что то, что было с Женей, было чем-то меньшим, чем это, и чуть большим, чем симпатия, не развившаяся в то, что Арсения могло бы в июне разбить, словно ощущает все на себе: и злость, что все произошло вот так, что этот… Ваня все еще считает себя победителем там, где негде было выигрывать, и усталость, из-за которой выйти на улицу, даже чтобы пойти на работу, — уже очень-очень хорошо, и растерянность, сменяющуюся пустотой и обратно. В Марине много чувств, и каждое, абсолютно каждое, даже самое маленькое Арсений хочет хотя бы наполовину забрать себе. Чтобы ей было полегче. Марина, вернувшая сумку на плечо, подкидывает ключи, ловит их и спрашивает отрешенно: — У нас дома вообще что-то поесть есть? — Не знаю… Я блины доел. Арсений утром перед работой пытался приготовить их, спалил первые три и шестой, а Марина, не сумевшая заснуть после ночной смены в гостинице, сказала, что русские пословицы — это точно не про Арсения. Он уже был готов поспорить, потому что он любит и саночки возить, и кататься — как получится! — Макароны вроде были, — хмурится Марина. — Надо сварить щас. — Давай я сварю, а ты пойдешь отдыхать? — Нет, давай я сварю, — резко отказывается Марина, и Арсений замолкает, поджав губы. Марина сразу смотрит на него и тихонько вздыхает. — А ты пока салат сделаешь, ладно? — Хорошо. В «Пятерочке», которая находится около их подъезда, Арсений хватает корзинку, пока Марина шагает вперед и практически сразу останавливается у красно-зеленых ящиков с овощами и фруктами. Она отрывает пакеты, перебирает помидоры, а Арсений вдруг задумывается о том, что, скорее всего, со стороны они выглядят как пара. Кто-то же наверняка воспринял их так?.. — Бананы возьмем? — А ты хочешь? — спрашивает Арсений. Марина пожимает плечами, не смотря на него и разглядывая желто-зеленые бананы в ящике. Арсений вспоминает, что их любит Маргарита, и улыбается. Телефон вдруг булькает, и Арсений аж вздрагивает — настолько неожиданно этот звук раздается посреди магазина. Кроме них тут еще много людей: наверное, все после работы зашли, как та женщина с двумя большими сумками, — дошла ли она уже до дома?.. Уведомление Арсений проверяет, когда они с Мариной уже стоят на единственной работающей кассе в очереди из двух человек. Корзинку уже схватила Марина — сама она роется в телефоне с открытым приложением Сбербанка, и Арсений мимолетно признается себе в том, как по этому скучал. Эта мысль проносится скоростной стрелкой мимо других, исчезая, когда он читает сообщение. От Антона. не знаю насчет божьих коровок, но черви ведут себя как чудовища я сегодня с ними раз пять дрался пока яблоки собирал вы любите яблоки?) Арсений улыбается, уже начинает печатать, что божьи коровки — это самые безобидные жучки на свете, Арсений их просто обожает — а те ведь еще и хлеб могут принести, даже не горелый! — но Марина на секунду касается его локтя, кивая в сторону выхода. Арсений протискивается через нее, встает около железных сейфов и, быстро глянув на темень за окном и на отражение себя в стекле, наконец отвечает, радуясь, что Антон еще в сети.

Конечно, божьи коровки прелестные! А есть ведь еще их братья-солдатики- они родственники, как думаешь? Просто солдатики посильнее будут, наверное. Хотя если коровки божьи, то зачем им защита?..

Люблю! А ты? [Ответ] Желтые сильнее люблю, а зеленые кислые.. но иногда можно

Антон читает сообщения практически сразу, но Арсению приходится убрать телефон в карман: Марина подходит к нему с пакетом, который Арсений сразу хватает, и долго смотрит в чек. — Пытаюсь понять, наебали ли нас со скидкой на кефир. Щас. Марину не смущает, что она ругается матом, пока они все еще в магазине. Она не сказала это очень громко, но здесь Арсений ей восхищается — он иногда просто говорить стесняется, даже шепотом. Но это фигня!.. Если ему надо — он будет болтать. Блин. Поскорее бы домой. Антон уже два сообщения написал ему. Третий «бульк» раздается следом, и Арсений только тихо выдыхает — надо подождать, а то он переломает себе все ноги, если будет пытаться отвечать и нести одновременно пакет. — Не наебали, погнали. — Они знают, как ты опасна в гневе. — Они просто на тебя посмотрели. Испугались. Арсений смеется и переглядывается с Мариной — у той в глазах мелькает веселье, приправленное слабым осадком усталости. Может, ей и не хотелось особо выбираться на улицу в отсыпной перед завтрашней суточной сменой, но то, что она сама предложила встретить его на остановке и пройтись по району, Арсений никак — вот вообще никак! — не мог не отметить для себя мысленным красным кружком. Квартира последние несколько недель кажется более живой, словно… раздольной. Арсению нравится находиться в ней, зная, что на кухне вечером будет пахнуть либо запекающейся курицей, либо тушеными овощами, что свет в ванной включен чаще, а не только тогда, когда Арсению взбредет голову в очередной раз протереть зеркало и все переставить на полках, и что зал не будет ощущаться необжитым, охлажденным и точно… сепарированным от их дома в целом — вместе с комнатой Марины. Ей самой, видимо, комфортно возвращаться. Не физически — эмоционально. На столе кухни все чаще мелькает ее новый ноутбук с включенным сериалом, дверь в ее комнату чаще приоткрыта, и в этом есть что-то… о доверии. Марина не нуждается в множестве слов, в обилии действий, но то, что она мелькает перед Арсением, иногда делится с ним переживаниями и оставляет эту тоненькую щелку между косяком и самой створкой — Арсений просто не может не чувствовать благодарность и нежность, понимая это. Он понимает, что они с Мариной вряд ли выйдут на новый уровень близости, потому что им был… удобен тот, где они были до всех… романтических потрясений — с Ваней и Женей, но и скатиться по горке переживаний обратно к ней — очень хорошо. — Кто тебе там все написывает? — обрушивается на него Марина, когда Арсений, распаренный, расслабленный, уже почти готовый завалиться в зал смотреть что-нибудь после получаса нахождения в ванной, шагает через кухонный порог и хочет поесть сделанный еще час назад салат. — Бульканья заебали. Марина отворачивается, выключает газовую конфорку и с прихваткой берется за ручки кастрюли. — Ой. Извини. Господи. Арсений не забыл про Антона, но думал, что уже ответил ему, но только сейчас получается осознать, что сделал он это только мысленно… как раз когда на телефон пришло еще одно — четвертое — оповещение, пока Арсений резал овощи и вдохновенно болтал про завтрашний день. Он пытается не думать о том, что на него по выходе на работу могли пихнуть классное руководство какого-нибудь нового пятого класса. Бр-р. Пронесло. Арсений тогда никогда из кабинета бы не вышел — заперся бы изнутри и кидал все нужные бумажки с окна третьего этажа в ветки деревьев. — А кто это? Сережа? — Нет… там… кое-кто. Марина, обернувшись к нему через плечо, ухмыляется. — Покраснел. — Марин! Арсений не знает, почему у него пунцовые щеки. И почему так сильно колотится сердце. Ассоциации всплывают не самые приятные, но Арсений не уверен, что тут дело в приступе — слабости никакой нет, но лицо горит так, будто он дышал над только сварившейся картошкой. — Надеюсь, это не очередной Женя. Или Олег? — Упаси боже! От Олега не было слышно ничего практически полгода, но тот объявился на днях, когда они с Мариной стояли на лестничной клетке: Арсений вызывал ей такси до работы — сама Марина не могла, потому что у нее екнулся телефон из-за зарядки. Олег распахнул дверь внезапно — Арсений вздрогнул, широко открыл глаза, когда заметил, что у Олега короткая стрижка резко — из-за долгого отсутствия встреч — сменилась шевелюрой до плеч, и когда Олег рванул к Арсению так, будто ждал его тут уже несколько дней. Он признался, что скучал и что уезжал на Дальний Восток к родственникам. Потом — полез в телефон, чтобы показывать фотографии, а Арсений молился, чтобы Владимир на белом Шевроле быстрее доехал до их подъезда. Марина попросила Олега оставить их в покое, но Олег смог отреагировать только тогда, когда ему пригрозил полицией Арсений: этот вариант всегда срабатывал, даже если сам Олег ничего… опасного не делал. Арсений все еще верит, что им движут только доброжелательно-любезные порывы. Арсений вздыхает, накладывает себе салат в небольшую тарелку и садится на стул у окна. На экране телефона — шесть оповещений от Антона, и Арсению почему-то хочется улыбаться, но он стискивает губы и накалывает на зубчики вилки измазанный подсолнечным маслом помидор. Марина приземляется рядом, надевает наушники и что-то включает — и, возможно, в этом проявляется бессловесное желание побыть в тишине. это вроде клопы вообще, так что вряд ли они родственники [Ответ] божьи коровки автоматически бронированные, с тлей сражаются, с клещами да [Ответ] а красные яблоки вы игнорируете? [Фотография] Вот вам солнышки-коровки Арсений жмет на фотографию, отправленную пару минут назад, и видит две мелкие алые коровки, похожие на отполированные мячики, на краю ярко-желтых бочек, наполненных водой. С краю фотографии виднеется темная тонкая труба, утопающая в яркой траве, а чуть выше — явно рядок клубники. Снимок, скорее всего, из июля… а может, и сейчас?.. Но Антон вроде бы уже вернулся домой, а большого огорода, как тот разок упомянул, здесь у него нет?.. На сообщения пока Арсений не отвечает, но успевает заметить, что Антон один раз исчез из сети и практически сразу появился вновь. Марина уже моет посуду, говоря, что разложит им в зале диван, а Арсений, доедая салат, пальцами левой руки печатает:

Меня всю жизнь обманывали, получается.. [Ответ] Ты так много знаешь о божьих коровках. Следишь за ними? )) Они не кажутся мне натуральными -в магазинах они всегда очень сладкие, не похожие на настоящие. [Ответ] Какая красотища, Антон! Ты окружен прекрасностями! [Ответ] Почему солнышки? [Ответ]

Антон, боже, Арсения удивляет. Они… переписываются, кажется, недели две — с небольшими перерывами, но Арсений считает, что в них виноват он: они могли бы и чаще, если бы он иногда не забывал включать интернет! — но с каждым… с каждым разговором Арсений все больше и больше восхищается тому, насколько Антон эрудирован и интересен. Решив поздравить его с главным, по мнению Арсения, праздником, который ему пришлось придумать, в мире, он и не мог даже подозревать, что с Антоном будет настолько любопытно переписываться. И это не говоря о том, что он даже начал читать серию книжек, которую Арсений обожает с самого начала ее выхода — еще с года одиннадцатого или двенадцатого. Как-то раз Антон написал, что главная героиня Василиса кажется ему нереалистичной, и они несколько часов обсуждали, насколько такое вообще возможно и нормально в книге жанра фантастики. Отсюда Арсений узнал, что Антону нравится приключенческий жанр в принципе — и что его не всегда тянет на классику. Арсений почувствовал здесь… неожиданную нежность: он не задумывался о том, что Антону — или кому-то еще — может не хотеться такое читать не из-за того, что это иногда… некорректно подают в школе, а из-за желания углубиться в другие направления искусства. Антон показался Арсению любопытным и здесь: когда зимой-весной в нем возникали порывы пообщаться с ним, он и не мог даже предполагать, что Антон действительно способен удивить его настолько. А вообще… Арсений не знает, для чего это, почему он тогда, в середине августа, решился написать Антону — он поздравил с днем лягушек Марину и Сережу, а потом отчего-то тыкнул и на переписку с Антоном. Переживание, что Антон в итоге посмеется или вообще ничего не ответит, распалось на осколки-кусочки, когда тот не просто заинтересовался мотивами создания этого праздника, а еще и начал задавать вопросы — разные, Арсения зацепившие, и он уже не мог представить, что могло бы быть иначе: чтобы Антон проигнорировал или хихикнул над его поведением. Но тот писал ему летом. Арсений, вспоминая все то, что происходило в прошлый год, осознает, что, скорее всего, заставляло его это делать, но сам… он сам не понимал и не понимает до сих пор, блин, что сподвигло его разбудить этот заснувший двухнедельным сном диалог — отсутствие возможности пообщаться с кем-то (что, вообще-то, полный бред! Арсений недавно начал ходить на свидания — и в первую неделю сентября уже построил планы) или слабо-слабо жалящее чувство вины за отсутствие инициативы в общении с его стороны, когда Антон два или… три раза ему писал в июле. Скидывал ему песни, фотографию, будто… старался продолжить диалог — Арсений видел эти попытки, и ему было так… не по себе, когда он ощущал отсутствие ответного порыва сделать то же самое для Антона, потому что, что бы в нем меняющимися сезонами ни возникало и ни пропадало вновь, он все равно не знал, насколько это… корректно, наверное, отвечать так, будто они… знакомые?.. Знакомые по жизни — не по школе, а для Арсения — вообще по работе. Но Антон все еще был там. Он не казался обиженным, не казался расстроенным, потому что — Арсений старается работать с этой мыслью сейчас — тяжело понять интонацию по тексту, если это хотя бы не живое голосовое сообщение, которыми Арсений иногда перебрасывается с Сережей, если у них нет возможности созвониться. Арсений не любит переписки в интернете, но, бывает, у него просто нет выбора — поддерживать общение хочется, знать, как дела у близкого друга, тоже, но молчать… Арсений и так достаточно молчит в течение года, когда у него не получается быть… хорошим достаточно, чтобы выдерживать долгие перерывы между встречами и буквальным физическим взаимодействием. Но Антон… Антон — другое. Арсений не мог встретиться с ним вживую. «До завтра», — додумывает он, и сердце пару раз звучит быстрее: так, будто эта встреча Арсения волнует — и это, может, правда так, хотя он и понимает, что ничего страшного не будет. Антон все еще остается учеником — а ведь мог уже стать студентом колледжа, да? — и даже если они вдруг начали общаться… это ничего не значит, правда?.. То, что Арсению нравится с ним переписываться и даже иногда начинать диалог самому, что задней мыслью всегда чудится чем-то неправильно-аморальным, не тождественно тому, что Арсений делает что-то плохое. Он не делает плохое. А Антон ведь… чувствует к нему что-то. Чувствует — но не дружеское?.. Как если бы хотелось познакомиться с кем-то поближе, чтобы стать друзьями, да?.. Другое? Боже-боже. Арсений вытирает уголки рта кончиками пальцев, слышит глухой звук раздвигающегося дивана и включенного в зале телевизора, а сам — замерший, так и не убравший посуду и даже не поднявшийся из-за стола — замирает взглядом на настенной лампочке. Желтовато-теплый свет расслабляет напрягшиеся глаза, но лучше бы было, если бы он был выключен — так Арсению не приходилось бы думать о том, что его нужно будет в итоге все равно потушить и оказаться в мраке позже. Он мотает головой, резво поднимается, и звук проехавшейся об пол ножки стула раздается одновременно с булькающим оповещением. Быстро глянув в экран, Арсений неконтролируемо улыбается. А иногда он вспоминает март. Начало марта. Эта мысль о том… поцелуе — перманентно внезапная. Она может прийти, когда Арсений решает Антону скинуть любимую цитату из главы, до которой дошел Антон в «Часодеях», и когда Арсений ложится спать, ответив на антоновское пожелание спокойной ночи — практически каждая их переписка заканчивается этим: и даже если они до этого не списывались, Антон или — как было пару раз — сам Арсений кидает это вдогонку с улыбающимся стикером. Мысль — совершенно деструктивная, резвая, неподходящая для реальности, в которой Арсений сейчас живет. И значит — неподходящая ему вообще, потому что реальность всегда одна. Арсений не помнит подробностей — знает только, что это было за день до восьмого марта и что он хотел закрыть форточку, — не помнит слов и не помнит последовательности действий, но остается уверенным в том, что это было, только потому, что потом Антон смотрел на него так тягуче-долго, тягуче-волнительно, тягуче-испуганно, словно Арсений мог… мог что-то делать с ним. Он смотрел так, когда перестал… целовать его, и смотрел так в ближайшую неделю точно — пока Арсений сам не попытался все… замять, как хочется замять, спрятать что-то, чего как будто и вовсе не было. Но поцелуй был — и Антон все еще к Арсению неравнодушен, как бы Арсений ни хотел себя убеждать, что это не так. Он бы, может, и попробовал бы позабыть, но Антона стало в его жизни больше — он перестал ассоциироваться с коридорными столкновениями, с разговорами в рамках школьного здания, а навесил на себя и другие значки, а значки эти отдал ему Арсений, чтобы напоминать себе, что, если бы он тогда не написал ему в августе, вряд ли бы они сейчас общались. Вряд ли бы Арсений сейчас улыбался, держа в руках телефон, несмотря на гремучие, густые мысли, старательно кусающие его мозг, и вряд ли бы Арсений находил в Антоне все больше и больше интересного — и где-то даже общего с самим собой. Их так, как я знаю, из-за мифологии славянской называют типа Невеста солнца была в красной одежде, отсюда ассоциации наверное Получается) [Ответ] Когда как))) [Ответ] Если хотите, я вам принесу как-нибудь яблок красных с огорода нашего [Ответ] Убедитесь в экологичности Вам нравится фотография? [Ответ] — Арс? Ты там подох? Арсений вскидывает голову, уже думает, чтобы ответить Антону позже, но все-таки решает: — Скоро иду! Антон больше ничего не пишет, но Арсению хочется, чтобы тот писал ему что-то еще — что угодно. Желание настолько внезапно пойманное, что Арсений сам от себя этого не ожидает: неужели его настолько затягивает в общение с Антоном?.. А каким оно будет сейчас в реальности?.. Антон не сделает вид, что его нет? Арсений сжимает в руке телефон, покусывая губу, и мысленно надеется, что завтра это все не закончится — и что сегодня их переписка не последняя. Он волнуется. Очень много, блин. Постоянно волнуется. Но ведь никто не запрещает им просто переписываться — просто, просто переписываться. Никто и не узнает ведь. А если и узнает — то что такого?.. Они же просто разговаривают! Арсений бы и Марине сказал, но не считает это уместным — та пока и так сама на нервах, к чему ей эта информация. Пока Арсений набирает ответные сообщения, он уже держит в голове текст для самого последнего — написав про то, насколько Арсений поражен осведомленности Антона в божьих коровкиных делах, согласившись на яблоки (он шутит про яблочную контрабанду — если Антону не будет смешно, Арсений попробует с этим справиться, потому что он всегда несет муру, ешкин кот) и отправив стикер с паучком, говорящим «да», в ответ на вопрос про фотографии, Арсений печатает еще одно сообщение, увидев, что Антон уже прочитал остальные.

Завтра линейка! Ты же идешь?

Антон перестает печатать ровно через секунду. И практически сразу прилетает: Да, а вы там будете?

Конечно )) Встретимся там!

Марина зовет Арсения еще раз, и Арсений надеется, что Антон не начнет отвечать на сообщения выше — если он вообще будет это делать… — а ответит ему на последнее, потому что Арсений не хочет выходить из сети и идти к Марине, не зная, как Антон отреагирует на арсеньевское «встретимся». Он такой дурачок: зачем он вообще это пишет, ведь если Антон не особо хочет встречи… может, он охладел к Арсению за лето и… господи, что за чепухня! Не надо вообще об этом думать, господи. Все, Арсений, прекрати. Стоп-стоп-стоп! Стоп. Арсения это не касается. Возможно, что и чувств там никаких нет — ни близко-платонических, ни тех-тех самых. Конечно Встретимся)

Со всеми повидаемся!

Антон не отвечает сразу, как только читает сообщение, и Арсений уже хочет себя ударить по лбу деревянной ложкой, которой мешал салат, потому что он сам не знает, для чего это последнее сообщение, — оно, как чувствуется, напоминает предупреждение, которое Арсений невольно выставляет в их общении. И это предупреждение кричит, надавливает словами о том, что Арсений готов встретиться не конкретно с Антоном — а со всеми: с его друзьями и другими учениками. Что если он и соскучился, то не по Антону отдельно. Даже если где-то потерялась неосознанная ложь, которую Арсений так называет специально, — он знает, где он себе врет, и знает, где ее прячет. По Антону он соскучился все-таки чуточку больше. Если бы у Арсения был такой друг, он бы никогда не испытывал грусти — с Антоном, таким непонятно-закрытым, иногда нечитаемым, но не менее любопытным, получается примерно то же самое. Стыд едкий: Арсений не любит ощущать его, потому что он у него выстреливает всегда ярко, горит новой лампочкой, он не остается незамеченным, и, когда Антон присылает одну-единственную скобку, Арсений готов увидеть в этом то самое: «Лучше бы ты молчал». Но Арсений молчать не любит. Почти ненавидит — а если и молчит, то сам же себя за это корит. Уже в зале, когда Марина включает не знакомый Арсению ситком и комментирует, что с него половина мира списали собственные сериалы, Арсению вновь приходит оповещение — Антон пишет, что согласен на любую контрабанду, а на яблочную — в особенности, потому что в ней он знаток. Арсений в нем не сомневается и быстро мотает головой, когда Марина спрашивает, все ли нормально, потому что Арсений выглядит так, словно заказал во сне огромный аквариум, осознал это только сейчас и понял, что его сама Марина за это рыбное царство треснет. Аквариум Арсений не заказывал — хотя хотел бы! Только рыбок жалко, — но чувство, обнявшее сердце, не похоже ни на что другое, кроме нежности — и не к рыбам, а к Антону. Если тот на него не обиделся, если он даже ничего на заметил, если они продолжат хотя бы иногда списываться — Арсений правда будет счастлив. Они вряд ли станут друзьями, но, может, хотя бы чуть-чуть Арсений узнает Антона ближе, даже если ему офигеть как страшно только думать о том, чем они занимаются. Он не мечтает об этой дружбе, нет, — но Антон кажется ему интересным, и это игнорировать не получается совсем никак.

***

Десять лет назад Антона разбудил дед с песней про первоклашку, а мама стояла рядом и мягко тормошила его за ногу — Антон почему-то запомнил, что у нее были длинные красные ногти, едва ощутимо карябающие голень. Он тащил огромный букет в школу, знал только Димку и часто оборачивался на маму с дедом позади. Линейка проходила в спортзале, потому что шел дождь. Было холодно и слякотно — сегодня ситуация не лучше, поэтому Антон, постояв рядом с двумя парадно-нарядными детьми и поглядывающими на него бабульками на остановке, запрыгивает в автобус и сразу шагает к последним местам, плюхаясь к окну, чтобы лишний раз не тошниться, хотя ехать-то и не особо долго — минут десять-пятнадцать. Башка какая-то тяжелая, словно Антон лунатил и облил голову кастрюлей свинца. Вот и все. Антон вздыхает — грустно и бессильно, позволяя себе впасть в омут ностальгии по лету… Так оно давно было… Вчера… Почему у августа нет запасных дней? Почему нельзя в течение девяти учебных месяцев зарабатывать баллы для дополнительных каникул — ну почему никто до сих пор не запатентовал такую гениальную идею, блять, а? Почему Антон должен сейчас платить двадцать рублей за проезд, почему по окнам барабанит дождь и не видно улиц, почему кто-то вообще считает легальным проводить первое сентября, когда льет такой ливень? Антон еще раз вздыхает. Он правда пытается быть типа спокойнее, не ебать себе мозг, но если учебный год начинается с дождя — как тут вообще адекватно функционировать? Вот же сука-тварь, ебливый дождь, почему именно сегодня? Резко замерев, Антон поднимает голову от темного экрана телефона и оглядывает салон автобуса. К счастью, тот не забит, но на каждой остановке — а их осталось четыре до антоновской — заходит как минимум человека три и пустых мест уже нет. Антон думает: а Арсений? Он случайно не едет сейчас со мной? Если да — заметил ли он меня? Но среди потока смазанных и сразу забывшихся лиц Антон не находит ни одного знакомого — если Арсений сегодня и добирался до школы на автобусе, наверняка он ехал где-то еще час назад: действительно, он же не придурок-теперь-десятиклассник, который выходит из дома впритык и гонит по лужам и грязи на так и не сделанных дорогах в частном секторе до остановки. Без козырька даже, блять. С одной только лавочкой и отсутствующей крышей. Арсений не опаздывает. Арсений приходит вовремя. С утра они не списывались, но Антон серьезно хотел залететь в их переписку с дебильным мемом «с днем мокрой одежды», который валяется у него в галерее еще с эры тираннозавров, с мелового периода, — но отвлекся: сначала пытался его найти, а потом Макар кинул в их беседу видео с промокшей кошкой, которая, дурында, на всех скоростях выбежала во двор, думая, что там охуенная погода. Чупа Антона тоже сегодня получил от ебаной погоды: всю ночь шлялся где-то и вернулся, грязный, как черт, и вонючий, только под утро, когда Антон уже доедал приготовленный мамой омлет. Ебать! Они же серьезно встретятся сегодня. Наконец-то, блять. Спустя два месяца. Если у Антона получится сдержаться и не сожрать Арсения целиком, перед этим обнюхав и затискав, это к удаче — Антону не нужны никакие четырехлистные клеверы. Он сам решает, что для него хорошо, а что плохо. И в примету про черных котов, перебегающих дорогу, он никогда не верил — как можно, когда с ним живет черно-пушистое чудовище, всегда голодное и готовое подраться? Антон проводит ребром ладони по запаренному стеклу. Смотрит — автобус проезжает мимо здания стадиона, хотя, по ощущениям, они едут уже дохуя времени, но из-за светофоров постоянно приходиться стоять — автобус собрал все красные цвета. Пешком, сука, быстрее бы было дойти. Ладно. Отмучаться на линейке, послушать болтовню их новой классной руководительницы — Антон опять забыл ее имя, — не сдохнуть из-за встречи с Арсением и погнать домой. Хотя третий пункт должен идти в скобках рядом с остальными: у него же сто процентов нахуй отвалится жопа, когда они увидятся. Вряд ли у них будет шанс поговорить тет-а-тет: очевидно, что у Арсения не будет на это времени и что… да бля, нахер ему это? Он вчера даже чуть ли не прямым текстом написал — встречи конкретно с Антоном он не ждет. А ты что думал, умник ебаный, за две недели общения он начнет к тебе как-то иначе относиться? Наверное, на его месте могла бы быть какая-нибудь Ира Кузнецова — может, Арсений ей тоже поздравление кинул. Они же типа неплохо ладят тоже. Арсений в принципе, сука, со всеми неплохо ладит (если бы эти мысли стали сообщением, Антон бы обязательно использовал прыгающий капс), а тут еще и Шастун привязался бездомной собакой. Друзьями им не быть, но Антон готов… готов, сука, на все, чтобы это общение продлилось настолько долго, насколько возможно. Он даже готов объявить бойкот школе, учителям, устроить голодовку и запереться в кабинете физрука. Только дайте ему Арсения. Он лезет в Инстаграм, когда остается две остановки. Сверху всплывает оповещение из Контакта, и Антон, думая, что это Арсений, чувствует, как дергается в судорожном стуке сердце, но это лишь сообщение из классной беседы — Ира отметила всех и написала, что линейка будет в спортзале. М-м-м, охуенно. Антон необычайно счастлив. В розовых кружках новых историй — Кузнецова, Журавль и — отдельно, потому что Антон так на него и не подписался, — Арсений. Журавль кинул фотку сломанной дверной ручки и подписал: «я седня никуда не иду». Антон с короткой улыбкой хмыкает, думая, что не один он опоздает, переключается на бесконечный ряд фотографий и видео Иры: та в последнее время постоянно что-то кидает, снимая чуть ли не каждый шаг, и Антон тыкает в правую часть дисплея несколько секунд, проматывая истории с говорящей головой и останавливаясь на снимке, выложенном час назад, — обычная фотка в высоком зеркале с кругляшками-лампами по бокам. Антон глядит на накрашенное лицо, черно-белую форму и хэштег «#первоесентября» внизу, видит, что после этого Ира кинула что-то еще, но переключается на Арсения. Звука в коротком видео нет — есть только огромный воздушный змей в небе, как будто визуально стиснутый облаками, и крутящийся стикер с улыбающимся солнцем. Антон мысленно желает Арсению всех благ, здоровья, счастья, потому что он охуенный — и вроде в истории ничего такого, но Антону одно только молчаливое видео нравится больше, чем все, что он видел сегодня утром. Он скринит его, мимолетно смотрит в окно и подрывается с места. Чуть не пропустил остановку, ебантяй. К школьному двору Антон подбегает насквозь мокрый — зонт у него ебанулся и перестал нормально себя вести, постоянно выгибаясь. Здание школы смотрит на Антона с жалким выражением в уже горящих десятками лампочек окнах — сочувствию здесь места нет, но Антону оно и так нахуй не сдалось. Сам разберется. — Шасту-у-ун! Кто-то окликает его сразу же, стоит Антону шагнуть в фойе. Он здоровается с тетей Зоей, физруком, как обычно зависающим на вахте, и пытается закрыть до конца блядский зонт, решив, что тот не заслуживает стоять и сохнуть где-нибудь в гардеробной. Антон не знает, кто из девочек его звал, но уже через пару мгновений перед ним оказываются Оксана с Катей — обе в черных брюках и белых блузках. — Обнимемся? — дергает бровями Оксана. Катя с улыбкой качает головой, придерживая смешную сумку с вышитой кошачьей мордой. — А, нет, поняла, — добавляет Оксана, когда Антон выразительно смотрит на нее и кивает на промокшую рубашку. — Высохнешь — подходи. — Ладно, — отвечает Антон и здоровается с Катей. Коридор, в котором они стоят, — проходной двор, и мимо них пробираются несколько родителей, как будто желающих высосать из Антона еле накопившуюся за ночь энергию, — его не трогают, но, когда вокруг столько людей, Антон автоматически превращается в опасного для общества дикобраза. — Вы давно тут? Катя машет ладонью: — Минут сорок. Уже поговорили с Викторией Викторовной, она нас потом соберет. «Новая англичанка». Точно. Вот как ее зовут. Антон уже забыл. Он почему-то не особо удерживает подобную информацию в голове, но зато знает, что за Полярным кругом бывают антонимы белых ночей — черные или серые дни. Знает, что Трэвис Скотт встречается с Кайли Дженнер и что у них уже несколько месяцев мутки. И знает, что второе воскресенье августа в Туркмении — это день дыни. Они с Арсением оба это знают. Антон дергает головой, будто от одной только мысли-вспышки Арсений окажется рядом, но его рядом нет: есть только физрук, который уже успел пихнуть Антона кулаком в бок и спросить, готов ли он к труду и обороне. Антон криво улыбается и поворачивается обратно к девочкам. — Макар с Журавлевым уже здесь, — говорит Оксана, вытянув руку в направлении лестницы, ведущей к спортзалу. Охуеть, Журавль успел до школы добраться раньше Антона. — Не понимаю, в чем проблема вообще провести все в актовом зале, так бы не надо было заставлять никого таскать туда-сюда колонки эти. — Они опять подрабатывают носильщиками? Катя скептично улыбается и кивает. Антон закатывает глаза. Он им не завидует — сам же всегда приходит позже, чем его попытаются заставить что-то делать. — Так много народу ушло в техникумы, — говорит Оксана, когда они втроем поднимаются по лестнице. Из спортзала уже доносится песня, играющая каждый ебаный год каждое первое сентября — Антон не помнит ни одной линейки, которая прошла бы без нее. Если еще и священник придет, то Антон уже не будет сомневаться в том, что ходить сюда нет смысла: если что и меняется, так это только положение классов, обычно очерченное во дворе белым мелком, и первоклассница, сидящая на плече одиннадцатиклассника. Антон мимолетно думает, что в следующем году его роль сыграет, вероятнее всего, Макар — он ребенка точно не уронит. — Я так и не поняла, сколько нас теперь в классе. В прошлом году же был десятый «Б», а теперь? Ка-а-ать, тебе ниче не говорила Ира? — Пока не. Она сама не знает. Ира и «не знает» — самое несочетаемое сочетание. Антон громко хмыкает: — Предлагаю открыть свой класс. Будем там всемером. — Ты кого-то забыл? — А, ну восьмером. Журавлев еще. Катя с Оксаной ржут. Они останавливаются у спортзала, но никто не рвется туда заходить — хотя Антон уже успел мельком туда глянуть, чтобы проверить, не видно ли там Арсения. Около сердца все подбирается волнением, рассыпанном внутри хлебными крошками. — Это будет класс коррекции, — шутит Антон, улыбаясь, — будем корректировать наши бошки после уроков Карасевой и Ирины Никалавны. — Боюсь, это не поможет, — со смешком говорит Оксана, и, когда она уже хочет что-то добавить, из-за угла выруливает Ира. Антон, упираясь лопатками и затылком в стену, кидает на нее взор, пересекается с ней взглядами и подмечает, что от ярко-розовой помады на ее губах, которую Антон видел в истории, остался только мягко-растушеванный оттенок. Симпатично. — О-о-о! Ну что? Ты разузнала? Ира встает рядом с ними — до этого она успела потрогать Антона глазами от его лица до ног, — и Антону кажется, что она… другая. Нет, это все та же Кузнецова, которая продолжает пялиться на него в любую секунду — с момента ее прихода она сделала это уже три раза, — но что-то в ее манере поведения, в лице изменилось: то ли надменность затыркалась до лучших времен, то ли я-самая-умная-выражение накрыто слоем загара. Точно. Она на море же была. И от нее, и от Макара, который тусил где-то на Средиземном море, и от Димки Антон либо в историях, либо в личке наблюдал, как те захватывают курортные точки мира. Димка так и не вернулся: записал им вчера голосовое, напомнив, что, когда он доберется до них, он каждому вручит сувенир. Антону он пообещал привезти булыжник. — Да. Вообще, эта информация была на сайте школы, — произносит Ира, поправляя волосы. — Но мне сказали, что у нас один общий класс теперь. И что два новеньких. Вернее, новенькая и новенький. Антон бросает: — Какие модели? Сначала девочки молчат, но уже через секунду раздается смех Оксаны. Та касается антоновского плеча и отвечает: — Новенький… новенький это икс-рей-семнадцать. — Или девятнадцать, — добавляет Катя. — Если он как Милуш и старше нас всех на миллион лет. — А Милуш же свалил, да? — спрашивает Антон. Ира сразу же отвечает: — Да. — Но он не в техникум пошел, — говорит Катя. — Вроде. — Ну да, — фыркает Антон. — Он пошел не в техникум, а домой. Катя и Оксана посмеиваются, а Антон переглядывается с Ирой: она стоит к нему ближе, чем было, и Антон опять вспоминает, как в июне в этом же коридорчике она засосала Артема, когда Антон зашел. Вот лучше бы внизу стоял и все-таки дождался бы второго пришествия — арсеньевского появления. — Ты в итоге не пошла в тот колледж? — Нет, — говорит Ира. Антон краем мысли подмечает, что ее голос звучит тише обычного. Он бросает взор на Оксану — та переглядывается с Катей. Антон знает, о чем они подумали, и сразу же произносит в ответ, хотя Ира явно намеревалась что-то добавить: — Понятно. В спортзал он заходит так, будто тот целиком — от сыплющегося потолка до скрипучего пола с ободранными матрасами и старой сеткой — принадлежит ему. В углу он видит Макара, упирающегося одной рукой в плечо сидящего за компьютером Журавля, в другом углу — кучку маленьких детей, а где-то между — две парты со стоящими на ней цветами. Арсения вроде нет, и Антон, еще пару раз поглядев по сторонам, медленно шагает к пацанам, перебирая пальцами и покусывая губы. Он в кабинете, наверное. Антон не помнит, горела ли там лампочка, потому что слишком хотел не утонуть под метровыми каплями дождя, защищать от которых его зонт отказался — так и висит теперь на крючке в гардеробной, мокрый и брошенный. Антон сам себе сделал хуже, потому что если дождь к концу линейки не закончится, то зонт точно ебнется от такого ливня. Макар замечает Антона первым, бросается на него и тащит за плечо к Журавлю, которому Антон пожимает руку. Они вразброс пытаются объяснить ему, какая Ксения Олеговна сука, потому что здесь, по идее, должен сидеть Стас — он тоже в их классе теперь, получается? — но тот куда-то смотался. — Предатель, — бубнит Журавль и клацает мышкой. — Говно, — добавляет Макар, а потом полностью поворачивается к Антону: — Как настрой? — Ты уже сказал нужное слово. — Не-ет, не надо слез, не надо паники. Это мой последний де-е-ень… — На Титанике, — договаривает Антон, когда Макар уже поднимает руки, растопыривает пальцы и тянется к нему, чтобы защекотать. Этой песней Макар заебывает их уже который день — в начале недели они ходили гулять, так этот дурак даже зачем-то предложил работнику Макдональдса спеть дуэтом: тот рассмеялся и сказал, что они построят для него сцену около кассы. Как Макар это делает — Антон без понятия, но он сам бы сидел в первом ряду на его выступлении. Если так подумать… он и сам может что угодно кому угодно сказать — может, его сдерживает только то, что потом, когда у него начнется эмо-фаза, он будет называть себя идиотом. Но, с другой стороны, похуй вообще — главное, чтобы мама не узнала, если он вел себя как ебанько. Недавно в книжном Антон заявил, что будет зарабатывать деньги, чтобы каждый год покупать себе контурные карты издания «Дрофа», чтобы радовать маму новыми географическими открытиями, — та в ответ сказала, что обожает ходить с ним по магазинам, потому что Антон ее всегда веселит и ей не скучно. Вот он — клоун всея мира. Его даже родная мать использует… — Я в ахуе, — много раз кивает Макар, с важным видом шагая к одной из лавочек, около которой на полу лежит распечатка с цифрой «10» — даже без буквы, — что у нас второй класс не набрался. Мы изгои ебаные. Всегда ашки-бэшки были, а теперь… Это че получается… эпоха уходит? Макар возводит руки к потолку. Журавль садится с ним на лавочку и достает из кармана брюк телефон. Антон остается на месте и, на мгновение оглянувшись, говорит: — Как мы без нашей Анастейши Павловны? — Не знаю-ю-ю, — Макар закрывает руками лицо, мгновенно их опуская. — Прикиньте, если новая англичанка на самом деле только притворялась святошей, а потом нас сожрет. Или уйдет в декрет. Я буду орать. — Я тоже, — бубнит Журавль, не поднимая головы. — А вдруг она уже беременная? Антон пожимает плечами, понимая, что последние несколько минут его мозг перестал воспринимать любую информацию, не связанную с Арсением, а слова, вылетающие из его рта, работают на отработанном годами автомате. Он не хочет стоять здесь и ждать, пока тот придет, он не хочет понимать, что, если тот сейчас проходит за его спиной, Антон не сможет увидеть его сразу. Он хочет развернуться, пройти больше пяти десятков ступенек и подняться в триста восьмой кабинет, потому что только там он сможет избавиться от навязчивого желания разъебать стену — что угодно виновато, что Арсений почему-то снова где-то шляется. Если он не появится через несколько секунд, Антон за себя не отвечает. Понимая, что ему нужен более широкий угол обзора, Антон садится на лавочку рядом с Макаром и уставляется в собственные колени: смотреть на дверь ему кажется таким же тупым, как идея написать Арсению сообщение с вопросом «и где ты?». Как минимум потому, что на «ты» Антон перейти не может. Тогда Арсений из его головы, еще… давно потерявший отчество, переедет в реальность. Сольется с реальным Арсением. Арсением Сергеевичем. Такое красивое сочетание. Антон обожает произносить его вслух. Если бы Арсений был их учителем, Антон бы хотел проговаривать два этих слова каждый раз, когда обращался к нему. Даже в сообщениях бы писал. Охуенно звучит. Арсений Сергеевич, Арсений Сергеевич, Арсений Сергеевич. Спасибо вам, что в моем разуме вы — это ты. В поле зрения появляются Наталья Валентиновна и директриса — они шагают к столу с цветами, постоянно со всеми здороваясь и выглядя так, словно первое сентября — это день их перерождения и сбрасывания шкуры: настолько довольные. Может, они фениксы. Или зайцы — кровожадные зайцы-вампиры. Или жабы. У них там тоже вроде что-то меняется время от времени в слоях кожи. Антон подпирает подбородок ладонью, слабо улыбаясь, когда в дверях появляется Иван Алексеевич, окруженный оравой детей, — наверное, ему дали классное руководство в этом году. Их школа нищает количеством учителей — без классов остались вроде только Марта Олеговна и Арсений, потому что они не ведут уроки. Точно. Но Антон бы с огромной радостью походил бы на уроки Арсения. Арсения Сергеевича, да. Ну как же, сука, охуенно это звучит. Макар болтает про Ангелину — Антон выхватывает из его быстрой речи ее имя и что-то про кино: видимо, у них наконец-то будет долгожданная свиданка, которую Макар ждал так же сильно, как день рождения и обещанный отцом новый скоростной велик (Антон даже прокатнуться на нем успел — пиздатый; у Антона тоже скоростной, но он точно дешевле раза в три). Ангелина-то к ним в итоге не перешла — родители настояли на гимназии, — а у Макара был траур, из-за чего он, как говорил, даже не мог целый день есть. Антон не уверен, была это шутка или нет, но за Макара обидно. Тот пытается быть веселым живчиком, но и у каждого волка случаются падения, потому что падать и быть волком — выражения не парадоксальные. Если ты волк — ты волк, а если ты падаешь — то ты падаешь, как волк, а не как тигр. Или как-то так. — А мы сегодня вообще че-то будем как-то делать? — вдруг просыпается Журавль и сильно наклоняется, падая туловищем между расставленных ног и касаясь пальцами пола. Выглядит как тряпичный манекен, на которые накалывают тканевые изделия. — Я домой хочу. Макар ложится на спину Журавля и делает вид, что плачет. Антон улыбается, быстро смотрит на дверь в спортзал, в которую продолжают нескончаемым рядом заходить чьи-то родители, дети, учителя, но не Арсений. Господи, он что, решил сегодня уволиться и стать водителем автобуса или продавцом шаурмы — иначе почему о нем ни слуху ни духу, блять. Антон, конечно, железо, бронза, сталь, ему вообще похуй на все — но он себя сейчас расплавит от дурацкого тянущего чувства, орущего ему на ухо, что весь этот праздник в спортзале был организован только ради его встречи с Арсением. Неужели никто этого не понимает, а, сука? Видимо, на Антона всем снова похуй. Вселенная донт гив э фак эбаут Антон. Кто такой — этот ваш Антон? Просто очередная ходячая по планете Земля молекула. Таких миллионы. Или он атом. Или всего лишь один жалкий электрон. Арсений про него так и думает, Антон уверен, — у него этих электронов в жизни была куча, нахуй ему еще один? — Все на месте? — спрашивает новая англичанка, когда их, как маленьких детей, пытаются построить около лавочки, где они сидели и с которой Антон сполз, как слизень, не получивший желаемое — ебаную картошку с влажной грядки. Он эту картошку лелеял, ублажал, а она взяла и кинула его — спряталась среди других. — Я пока не до конца вас всех знаю, — вновь врывается в мысли Антона голос англичанки, Виктории какой-то-там, — но мы обязательно познакомимся. Вижу новеньких, вижу… так, вы вроде из «Б», да? А где… так, где Дима Позов? Он же не перешел, я видела его в списке класса. Она так тараторит, что Антон уже боится идти к ней на английский — в прошлую весну он как-то успешно проебланил ее уроки и только делал вид, что что-то делал. Обычно они с Макаром сидели на второй парте второго ряда, но английский был весомым исключением — там они забивались в угол и сливались с остальными ебалдеями класса. Антона иногда просили что-то сказать, но много от них англичанка не требовала — ей больше нравится, наверное, работать с девочками, которые не будут ржать через каждое слово и не будут выглядеть как пучеглазые комары-великаны, знакомые только с фразами «вот из ер нэйм» и «шат ап, мазерфакер». — Дима на море, — ожидаемо откликается Ира. Макар тыкает Антона в бок и кивает на какую-то девочку — видимо, новенькую. Антон косится на ее рыжие волосы, собранные в крепкую растрепанную косу, замечает три прокола в ухе и — ниже — длинные ненакрашенные ногти, сейчас щупающие мочку. Пальцы в кольцах. Уважуха. И проколы кайф — Антон заценил. — Поняла-поняла. Ир, потом подойдешь ко мне после классного часа, мы с тобой список сверим. Так. Встаем покучнее, — англичанка трогает плечо Макара, толкая его ближе к Антону, и они синхронно решают протиснуться и встать за всеми — теперь перед Антоном виднеется копна русых волос Кати, от которых пахнет, кажется, фруктовым шампунем. — А вы не стесняйтесь, вставайте ближе-ближе. Виктория Еще-не-Беременная тянет ладонь к той рыжей новенькой, но не касается ее, и Антон только сейчас замечает стоящего около нее пацана — с короткой стрижкой, немного смугловатой кожей, явно растерянным выражением лица и непривычной внешностью. В нем что-то от азиата, что ли? Нехуево у них класс обогатился — и новенькие, и бэшки. Антон с ними особо не общается — хотя раньше они часто тусовались вместе на переменках, с класса с восьмого что-то все разделились. У Антона вообще есть ощущение, что два года назад он перестал замечать всех людей вокруг, кроме нескольких из его класса. И Арсения. Конечно же, Арсения. Мысль-татуировка в его голове — свести бы ее, да словно ничего уже не поможет. А вообще, Антон пошел своей дорогой — ему много людей-знакомых, наверное, не нужно, поэтому неважно — бэшки, вэшки или гэшки, главное, чтобы его никто не трогал лишний раз. Он снова думает про Арсения, оглядывает толпу, уже готовый вслух закричать его имя, потому что его заебало, что его радар не выхватывает знакомую, выученную вдоль и поперек издалека фигуру, как вдруг взгляд очерчивает те самые нужные контуры лица, повернутого к Антону профилем, — и косую линию бровей, и покусанный нос, и едва выпирающие губы. Арсений стоит практически рядом с ними и разглядывает букет с цветами. С пионами, кажется. Так Арсению нравятся цветы? Ему когда-нибудь их дарили? Он дарит их своей девушке? — Ставка: наша, не наша? — громким шепотом карябает воздух Журавль, звуча так, словно никого вокруг нет. Он коротко тыкает пальцем в рыжую новенькую, и Антон на секунду еще раз смотрит на нее. — Наша, — уверенно кивает Макар. — Надо будет узнать, как ее зовут. — Я первый ее застолбил, — говорит Журавль. — Ты дурак, что ли? — Ты сам дурак. — Тш-ш, — оборачивается на них Ира вместе с Дариной и почему-то тыкает указательным пальцем в Антона. Охуеть. Он сразу же отдергивает руку. — Прекратите. Макар только молча кивает. Он кидает взгляд на Антона — тот чувствует это боковым зрением, но упрямо не поворачивает головы, делая вид, что рассматривает изогнуто-кривые трещины на стенах спортзала. Ровно над столом с цветами, около которых в одиночку шныряет Арсений, пока Мурат уже успел спеть песню и начал говорить про новый учебный год, интересный и трудный… Им на ОГЭ тоже такую херобору гнали — Антон заебался слушать это каждый экзамен и мечтал поскорее начать заполнять бланки, уже выучив наизусть серию и номер паспорта и правописание собственных фамилии-имени-отчества печатными буквами. Он молодец, ебать, — теперь бы еще ЕГЭ этот пиздоблядский сдать. А Мурат все продолжает. «…столько новых лиц». «Мы все рады вас…». «Наши первоклассники готовы рассказать стихотворения». Арсений переключается на второй букет. Поднимает голову, как что-то услышавший суслик, и скользит взглядом по людям. Антон сглатывает, понимая, что сейчас тот запросто может заметить его, наконец-то, сука, заметить его, проводит по рту ладонью и боится даже моргнуть. Макар что-то шепчет Журавлю, и Антон мысленно умоляет их заткнуться. Посмотри на меня. Арсений как будто слышит: через одно стихотворение, с горем пополам рассказанное еле открывающей рот девочкой, Арсений наконец глазеет на него. Антон так давно не видел этот голубой цвет — самый красивый голубой цвет, какой только может быть в этом мире, просто, блять, пиздец. Красивее июльского неба, которое Антон обожает, красивее всех этих побережий океанов из рекламы Баунти. Он бы с радостью поплавал в его радужке, если бы только Арсений позволил. Он не может улыбнуться, не может дернуть губами хотя бы в подобии улыбки — та замирает где-то в уголках рта, точно парализованная, скованная цепями мышц. Антону кажется, что, пока Арсений не отрывает от него взгляд, все вокруг смешивается в одну грязную гущу красок: как если бы всю палитру акварели смешали в банке для рисования и решили, что и так сойдет. Мурат продолжает говорить, кто-то хлопает, Макар смеется с чего-то с Журавлем, а Антон не знает, как ему отвернуться. Шея — камень. Он так давно не видел Арсения. Фотки, видео — все это, конечно, охуенно, но не тогда, когда он… тут, перед тобой — стоит только растолкнуть одноклассников, сделать два шага и встать рядом. Сука, Антон бы отдал ему все эти букеты, даже если бы на него потом посмотрели как на долбоеба. Арсений тоже? Тот отводит взгляд, проводит кончиками пальцев по пестрой обертке, не полностью накрывающей бьющие рябью цветы, но Антон готов поклясться всем, что имеет, что у Арсения была улыбка — она до сих пор никуда не делась, от нее осталась только тень в форме ямочки на щеке. Блять. Антон наконец выдыхает и опускает голову, пялясь в кроссовки. Макар хлопает его по плечу: — Бля, понимаю. Меня тоже за душу взяло. Антон криво дергает губами, поправляет челку и поднимает взгляд на происходящее. Из центра спортзала уходит какая-то маленькая девочка, вручает микрофон директору, потом директор отдает его Мурату, а Мурат предлагает посмотреть на выступление нынешних одиннадцатиклассников с наставлениями на будущий учебный год. У Антона чуть не дергается глаз: все намекает, что через год он тоже будет там. Стихи он рассказывать не будет — вот у Макара шикарно получится. Дети сразу поймут, как важно учиться, есть кашу и никогда не прогуливать уроки. Когда священник желает всем хорошего года — Антон удерживается от шуток, но за него их добивает Макар, за что им прилетает от Ксении Олеговны, откуда-то оказавшейся рядом, — а директриса предлагает всем построиться и по очереди, начиная с первоклашек, пройти в классы, Антон вспоминает, как десять лет назад растерялся и забыл взять за руку кого-то из девочек: к нему тогда подбежала учительница и повела его к Ксюше, стоящей позади всей шеренги. Антон до сих пор угорает, когда мама напоминает ему про это, — он просто чувствовал, что в школе ему делать нечего. В холле Антон выбивается из толпищи, потому что его ловит физрук и настойчиво говорит что-то про соревнования. Антон посылает клич о спасении Макару, с которым они разминулись, но тот только ловит его взгляд и сносится гурьбой других старшеклассников. — Ты понял? — Да. — Че ты понял? Антон молча улыбается. Ему не сбежать. — Шасту-ун! Я те все по полочкам расфасовал, бл-. Александр Николаевич поднимает руку и сжимает ее в кулак — жилистый и крепкий, он так ебучку может треснуть, что Антону становится откровенно страшно. — Мы в этом году должны в районных соревнованиях нормально участвовать, че непонятного? В прошлом приходилось всяких соплей брать, только Илюха с Журавлевым вывезли все. — У вас были еще десятый и одиннадцатый. — Ты их видел ваще? Из одиннадцатого только Алексеев с Килиным нормэ был, а ща-а-ас… Антон вздыхает. Он так не хочет вливаться во все эти спортивные ниши школы, потому что это всегда значит, что придется, пока не пройдут соревнования, несколько раз в неделю оставаться после уроков на тренировки и, возможно, терять выходные, если ебаную игру поставят на субботу — а Антон ненавидит, когда у него забирают то, что ему реально важно, его драгоценность. Субботу. Он еще раз вздыхает, надеясь, что физрук сжалится, но тот, уперев кулаки с набитыми острыми костяшками в бока, стоит, нахмурившись, перед ним. Первое сентября и последний звонок — единственные дни, когда его можно увидеть без его любимой формы и синей футболки. Иногда Антону кажется, что у Александра Николаевича даже дома нет, — может, он спит у себя в кабинете, а эти джинсы с белым поло — его парадная одежда, охраняемая в шкафу окружающими его со всех сторон лыжами. — Че молчишь? Да сука. Антон трет лоб и давит из себя слова, как старая мясорубка — фарш: — Ну без меня вообще никак?.. — Да ты ся видел? Мяч сразу в корзине, чуешь? — Не чую. — Шастун. — Ладно. — Антон быстро смотрит в уже опустевший коридор. Хлопает дверь, приглушаются детские прыгающе-писклявые голоса. — Вот вы вообще выбора мне не даете. Физрук снова грозит кулаком. Антон отшатывается — он его реально боится. Как вообще можно адекватным вырасти, когда тебя с пятого класса труду и обороне обучает этот мужик? В третьем классе у них вообще был физрук-алкоголик — на уроки он приходил пьяный, и от него постоянно несло смесью из пива и одеколона. — Ты мне тут не это. Не ной. Иди давай. Илюхе передай, что в понедельник соберемся после урока. — Какого? У нас физ-ра будет? — Целых две, — говорит физрук и широко улыбается. Антон чувствует, как в нем погибает последняя клетка, отвечающая за терпение. Таких нет, но Антон их растил-растил, а Александр Николаевич пришел и сделал из них вонючий суп, которым Антон теперь давится. — Шуруй. Антон выдыхает сквозь зубы тихое «до свидания» и разворачивается, чтобы теперь сделать четверной крюк по лестницам — кабинет физики больше им не принадлежит, и Антон до сих пор не может осознать, что никогда больше он не задержится в триста седьмом кабинете на переменке, докапываясь до Анастасии Павловны, чтобы потом выйти из него и заглянуть в триста восьмой — арсеньевский, самый лучший и прекрасный кабинет во всей гребанной школе. Почему Антон не может занять место себе там? У Арсения как раз есть свободный стул. А у Антона — отданное ему сердце… в чем проблема… Пизда. Школа за лето не поменялась: плитка на ступенях все еще треснувшая, стены в углах изрисованы ручкой, а в верхних пластиковых углах подоконников продолжают жить пауки. Антон вспоминает Леопольда, фыркает от смеха, вдруг осознавая, что последняя их встреча была несколько месяцев назад, — уже никто давно не сидел рядом с прикроватной розеткой и не смотрел с Антоном аниме. Повсюду предательства. На лестнице, ведущей на третий этаж, Антон притормаживает. Задумывается. Оглядывается — внизу никого. Скорее всего, Виктория Потерявшая-Отчество уже вовсю разглагольствует о том, каким охуенным, деятельным и активным классом они будут, как все им будут завидовать, как много они успеют за десятый класс и как пиздато подготовятся к ЕГЭ, поэтому не будет проблемы, если Антон немножко прослушает: у него есть дела поважнее. Он уже решительно начинает подниматься по лестнице к пролету, как откуда-то выныривают те самые наиважнейшие дела — поднимают брови, расширяют глаза и замирают. Антон открывает рот. — Привет, — здоровается Арсений. Он прикусывает губу, наклоняет голову. Антон сглатывает, делает несколько шагов ближе, чтобы они стояли рядом — на первой ступени сверху. — Здравствуйте. Еще в мае Антон уже смотрел Арсению в глаза, не особо закидывая голову, потому что, как он выяснил в конце июня в деревне, прислонившись головой к дверному косяку с приклеенной рядом на стене полоской для измерения роста, тот уже давно превысил сто восемьдесят сантиметров. Сейчас, может, он вообще под девяносто?.. А у Арсения сколько сантиметров? Член. Антон проглатывает смешок вместе со слюной и безотрывно смотрит Арсению в глаза. Какой ты красивый-красивый-красивый. — Потерялся в школе? — с улыбкой спрашивает Арсений. И улыбка твоя… бля. Только «бля». Антон готов налепить эти буквы на его губы. Он сдох. — Лабиринт физрука был. Арсений секунду пытливо заглядывает ему в лицо, а потом смеется — открыто, не тихо, как если бы готовился к этому моменту несколько часов. Антон на секунду сползает взором по его щеке к шее, закрытой воротником голубой рубашки, и думает, что Арсений выглядит охуенно — у него не вспотевшее лицо, словно ему вообще не жарко, хотя в школе душащая духота, мягкая волна челки на лбу, ни единой складочки на одежде и — вместо зеленой резинки — красная ниточка на запястье. — Ты увлекаешься греческой мифологией? — То есть Александр Николаевич настолько перенял бычью сущность?.. Антон сам улыбается, но внутри — только жрущее желание разорвать пуговицы на этой ебаной арсеньевской рубашке и снова сделать что-то. Как минимум — стоять ближе, чем есть сейчас, но тогда Арсений точно что-то заподозрит. Его смех звучит лучше, приятнее, чем любые другие голоса — голоса одноклассников, новой англичанки и того самого физрука. Антон готов бежать от них, прятаться за углами, если только за спиной будет Арсений, который так… заразительно, неприкрыто смеется, и у Антона из-за этого почти отказывает мозг — еще когда-то он думал, что Арсения невозможно рассмешить и что тот их стесняется. Что-то поменялось? — Судя по тому, как он иногда забавно выражается, что-то от быка в нем точно есть. Антон с улыбкой кивает, судорожно вдыхает и выдыхает. Арсений наклоняет голову в другую сторону и слабо прищуривается. Антон замечает слабые отблески линз. И сразу чувствует себя так, будто стоит перед ним голый, грязный, облитый жижей, которую надо было отнести в компостную яму. По виску стекает капля пота, щеки наверняка орут красным, а ладони — в несколько раз влажнее обычного. За себя становится стыдно, потому что в сравнении с выглядящим буквально с самой острой иголки Арсением Антон похож на Дюдюку — разве есть в нем хотя бы что-то красивое сейчас? Встретились, блять. Еще и неловкость жжет затылок — Антон трогает его, словно может прихлопнуть ее, как огромного, насосавшегося его крови комара. — А вы уже домой? — Да, скоро пойду уже, — мягко отвечает Арсений, разглядывая его лицо. Антон облизывает губы. Лишь бы только Арсений не отворачивался — Антон не уверен, что потом сможет удержать его внимание еще хотя бы чуть-чуть. — У меня наполеоновские планы. — Будете готовить? Антон вспоминает их вчерашнюю переписку про яблоки. Надо будет принести ему как-нибудь — стащить из дома. Арсений в этот момент приподнимает ладонь, тянет ее вперед, и Антон готов податься всем телом к этой ладони, но та мгновенно падает. Кончики пальцев цепляют край рубашки. Блять. Он хотел коснуться его плеча? Локтя? Или что это было? Господи, бери что хочешь от меня. Трогай. Бери. Арсений, пожалуйста. Сглотнув, Антон еще раз смотрит на его пальцы и замечает, какие аккуратные у него ногти. Собственные — с обгрызанными заусенцами, кожей вокруг и покоцанными ногтями — сразу хочется спрятать в карманы, но Антон удерживает себя на месте. Не дергайся, блять. Спугнешь еще. — Постараюсь! — А что? — Пока не придумал… Придумаю! — улыбается Арсений. И почему-то смотрит вниз — в сторону лестниц на второй этаж. Антон поджимает губы, понимая, что долго стоять у них здесь не получится — рано или поздно кто-то выйдет из кабинета или пройдет мимо, поэтому надо закругляться. Антон готов затащить Арсения в какой-нибудь рандомный уголок, чтобы… чтобы побыть вместе? Поговорить? Обсудить что-то вот так — в реальности? Можно, господи? Кто-нибудь вообще может дать им такую возможность? Он не знает, хотел бы этого Арсений, но тот вроде никуда заметно не рвется, поэтому… шанс есть. — Мы же?.. Арсений встречается с ним взглядом — до этого он блуждал им по потолку. Красивый. Весь. Даже в этой рубашке блядской. Антон сейчас вместе с ней Арсения сожрет. — Что? — Спишемся? — Если ты захочешь, Антон. Антон. А ты захочешь? Арсений? Захочешь? Обычно Антон пишет ему первым. Правда: хочет ли этого Арсений вообще? Антон только кивает и, не сдержавшись, растягивает губы в улыбке, которую Арсений сразу же ловит, отзеркаливая, — Антону кажется, что она у него красивее в несколько сотен миллионов раз, чем у остальных людей. Такая врежется в мозг, но притормозит у самого входа: стукнет пару раз по мысленной двери, заглянет и останется с тобой на всю жизнь. Антон не знает, что будет, если эта улыбка будет с ним всю жизнь. Такое вообще возможно?.. Если реально? Типа без шуток? Какой же он дурак. Антон провожает Арсения взглядом, быстро кивает на его помахивания ладонью и медленно поднимается на четвертый этаж, не сразу осознавая, что только что вообще произошло. Смущение нарастает на нем плотным слоем и рвется на уши, шею и щеки румянцем. Господи. Ебать. Они встретились. Встретились. Арсений улыбался ему, смеялся над его шутками и не пытался побыстрее сбежать. В природе происходят удивительные вещи, и самая удивительная там — то, как Антон не упал перед Арсением на колени в слезах от огромного чувства скучания и осознания, что тот человек, с кем он общался две недели беспрерывно, не стал его галлюцинацией. Это реально было. Застрелите его кто-нибудь, пока он сам не сдох от чувств к Арсению еще раз. Антон даже найдет пули.