Дать задний ход

Дождь не заканчивается. Скоро, чтобы выйти из дома, Антону нужно будет брать дедовскую надувную лодку для рыбалки — мама в ответ на это лишь хмыкает и говорит Антону нигде не шататься. Он-то и не собирался, но, если на этих последних беззаботных выходных перед началом уроков нужно будет спасать мир, тот потонет раньше, чем Антон найдет резиновые сапоги и дождевик. Из Антона бы вышел, конечно, тот еще герой. Димка недавно сказал, что Антон — реально популярный пацан в школе. Его все знают, пока Антон знает только, дай бог, человек пять вне их класса. На него иногда оглядываются девочки, кидают заявки в друзья, хотят зачем-то с ним общаться. Часто эта информация прилетает Антону от парней — сам он упорно не верит, что всем настолько до него есть дело. Он же Антон Шастун, а не Райан Гослинг какой-то. Но все говорят иначе. Постоянно. Это заебывает. И в то же время, если быть с собой честным, льстит. Если в него реально влюблены девочки, то почему Антон не пользуется этим? Типа… он бы мог потусить с кем-то? Макар, вон, — завсегдатай разных вписок, может, Антон бы поперся туда с ним разок и посмотрел, каково оно. Быть там — среди других веселящихся, пьющих, тусящих подростков, проводящих вечера не дома, а в не всегда знакомой обстановке, нередко с левыми людьми, которые выбирают вместо учебы не просто лежание в кровати, а мотание ночами по городу. Он бы там мог себе кого-то подцепить. Наверное. Он докручивает: подцепить, как вшей. Как лишай. Нахуй такие формулировки придумали? Антон невольно морщится, продолжая водить ложкой по скрипящим стенкам алюминиевой кастрюли с расплывающимися в ней спагетти. Небо за окном гремит — Антон поднимает на него взгляд — и выглядит недружелюбно: такое выльет на тебя исполинское ведро с водой, стоит только шагнуть за порог дома. Надо ли Антону это все? Хочет ли он «подцепить» кого-то? Смысл вообще? Если в него так влюбляются, то почему он сам ни разу не влюбился ни в кого из девочек? Дед как-то проболтался, что у мамы была бурная юность — что она часто с кем-то встречалась, могла уходить из дома, хотя ей запрещали это делать, что ее было буквально не поймать: то она на концерте, то на квартирнике, то остается у кого-то с ночевкой. Так странно, пизда. Это его мама — мама, которая сейчас постоянно работает, талдычит, что Антону лучше заниматься учебой, а не думать о девочках (если бы он, сука, о них еще думал), проводит больше времени одна, продолжая искать кого-то, с кем ей будет… нормально. Не как с теми, кто был, не как с антоновским мудаком-отцом. Это охереть как странно. Если мама могла так — быть с кем-то, влюбляться в кого-то, — почему обделили его? Разве то, в чем застрял, как в болотном иле, который успел застыть, Антон, — адекватно вообще? Наверное, нет, если он даже никому сказать об этом не может, пока много людей вокруг перебрасываются словами-оскорблениями, как детским мячиком в игре без каких-либо правил. Где, если ты поймал, — ты становишься тем самым пидором. Антон не хочет ловить этот мяч. Он не пидор. Не какой-то там… гей. Его всего передергивает. — Кашеваришь? Дед забегает на кухню и запускает ладонь в конфетницу, шурша обертками. — Угу. — Поедешь со мной в деревню завтра? — А какой смысл ехать в воскресенье? Лицо деда собирается тучей, но не злой, а слегка потерявшейся среди других, будто Антон сказал ему, что «МатчТВ» закрыли и теперь вместо спортивных передач там будут показывать, как правильно пользоваться фумигатором или шинковать овощи. — Приберемся, само собой, — говорит дед, сжимая в ладони горсть конфет. Антон убавляет газ и прикусывает нижнюю губу. — Надо к осени дом готовить. Мама тоже поедет. — Поедет? — Естественно! Для Антона совсем нет — он думал, что мама проведет выходные, выпавшие на субботу и воскресенье, тут, а не за генеральной уборкой участка в деревне. — Ну как надумаешь, Антончик, говори. Кивнув, Антон достает с нижних полок дуршлаг, ставит его в раковину и упирается руками в край столешницы. Что-то жжется в затылке, болит, будто Антону вспороли кожу длинной иголкой. Ощущение, что если он поднимет руку, то по ладони потечет кровь — горькая, густая, жалкая. Он ненавидит загоняться. Ненавидит, когда голове становится тяжело уживаться только с шутками и попытками в несерьезное отношение к чему-либо либо игнор. Но — Антон уже убедился в этом не один раз — это не срабатывает надолго: рано или поздно любая херня, тревожащая фоном, все равно вылезет и будет, точно маленькой лопаткой, выкорчевывать из тебя новую порцию спокойствия. Как будто ей делать больше нехуй. Книжки бы почитала, убралась бы, посуду помыла. И от нее никуда не денешься: скоро эта тревога (или как эта херня, когда ты не можешь ничего вокруг воспринимать, не думая об этом, называется?) будет сыпаться из него крапинками песка. Мама и дед точно не будут есть спагетти с такой приправой. Практически всю субботу Антон провел на кухне: когда тут появился диван, смысл валить в зал или наверх, если его не заебывают, испарился. С утра мама уехала к тете Юле, подруге, к обеду вернулась — и вручила пакет с вещами ее сына, сказав, что Антону подойдут футболки — в основном все безразмерные, без рисунков. Там же нашлись шерстяные носки и странная кожаная куртка с меховым воротником. Антон пошутил, что ему собирают приданое. Мама рассмеялась. Антон обожает ее смешить. Он валялся на диване, досмотрел в наушниках прохождение «Аутласта», раз десять наливал себе чай и постоянно спотыкался об котов — у Персика с Чупой явно начались ежегодные забеги со второго на первый этаж без перерывов, точно им в жопы вставили турбо-ускорители «Заеби-Антона-3000». Беседа, которую Ира из угарного «голосуем за милуша» (в конце девятого класса тот угрожал, что останется с ними и станет школьным президентом вместо Мурата) переименовала в «10 класс, дз/расписание», опять ожила благодаря новым участникам и обсуждению уроков на будущей неделе. Никита, перешедший из бэшек, зачем-то каждые минут двадцать скидывал мемы из пабликов, хотя отвечал ему только один человек — Денис. Их двоих Антон толком не знает — из всей параллели он более или менее был знаком только со Стасом, просто потому что они когда-то вместе ходили на футбол и часто пересекались в актовом зале. Антон без понятия, чем занимался все эти года, если все из его «А»-класса совершенно нормально реагируют на бывший «Б»-класс, пока он сам воспринимает их как чужаков. Это херня какая-то, но, блять, он ниче не может с собой сделать — ни с кем из них никак не хочется взаимодействовать. Хочется только сделать вид, что их не существует. Игнорировать до последнего. Особенно Никиту этого — он уже везде вылезти успел, хотя у них даже уроки еще не начались. И какого хуя его вообще ебет параллель? У Антона есть Димка, Макар и Журавль. Ему больше никого не надо. Эта англичанка горит желанием сдружить их всех и уже предлагает съездить в лимонарий в начале октября. Или сгонять на квест. Или — сходить вместе в кино. Антону нихера не нравится, потому что, очевидно, ему в жопу это все не сдалось. На классном часу новенькая высказалась, что для нее в эти два года главное — это готовиться к ЕГЭ, а не тратить время на это. Лицо Иры надо было видеть — Макар даже засвистел. Она посмотрела на нее так, будто у новенькой не было права говорить что-то вообще — обернулась, подняла брови и скривила один уголок губ. Потом она зачем-то зыркнула на Антона — тот не отвел взор, продолжая глядеть в ответ, зная, что она отвернется первая. Так и произошло. Ира предсказуемая. Она отвернулась ровно в тот момент, когда англичанка попросила кого-то еще высказаться. Чувство, что в этом году все будет другим, отвратное. Приближающиеся изменения касаются его со всех сторон липкими невидимыми руками — куда бы Антон ни шел. Их класс будто больше и не был их… классом. Антон точно сам только перешел в новую школу, хотя каждая стена, каждый коридор и поворот ему были знакомы так же, как был знаком родной дом. Царапины на железных дверях гаража и количество ступеней на второй этаж. Скрип половиц в зале и пенек от давно срубленного абрикоса. Ему было бы похуй на всех новеньких и вообще, если бы только англичанка не начала так сильно акцентировать на этом внимание, мол, вы должны быть дружными, мы с вами сплотимся, ведь мы должны быть самыми активными и крутыми в школе. Господи, да поебать, ладно? Антону точно поебать — такими развлекухами надо с малявками заниматься, а не с ними. — Пиздуй давай. Раздается кошачий вой — Персик просится на улицу, — а потом хлопает дверь. Мама заходит на кухню с двумя пустыми кастрюлями и кидает взгляд на Антона, ставя их около плиты: — Сварил? Согласно промычав, Антон блокирует телефон. Арсений не был онлайн с утра: с момента, когда они обсудили главу книги, которую Антон продолжает грызть — не как гранит науки, а как булыжник фантастики, — тот больше никак не отсвечивал. А булыжник без Арсения становится обычным булыжником — на такой даже не хочется обращать внимания. Арсений же словно набрасывает на него всякие светящиеся хернюшки, обклеивает картинками и дорисовывает фломастерами ему лицо. Антон… Антон хочет Арсению написать еще: он бы наклепал ему мем про Василису, с которой угорает (без особой причины — но Арсений кидает ему смеющиеся смайлики, и этого, блять, достаточно), и предложил бы сгонять на пару деньков в Эфлару от этого ужаса и бытовухи… Что угодно? Пожалуйста? Антон даже чуть не написал ему, что, если бы Арсений попал в этот часодейский мир и участвовал бы в Чарованиях, он бы победил там всех, — но сдержался, осознавая, что это ебаный перебор, за который его надо посадить в самую глубокую из ям, выкопанных Радиком. Антон, наверное, Арсения уже заебал. Тот сам не пишет. Толком не пишет. Почему, нахуя, зачем — единственные три слова, вертящиеся в голове, как бумажка на веревочке, когда Антон вспоминает, что в августе рано утром Арсений на полном серьезе накатал ему два больших сообщения. Он мог тогда догадываться, что в итоге диалог не закончится? Боже, да Антон сдыхал весь июль, постоянно думая о том, что у них нет никакого шанса на общение, никакой возможности типа-блять-дружить, но тут… Какого хера никто не может — даже Арсений — разъяснить, с каким намерением он это делал? Антон щас себя уебет. Пиздец. Просто пиздец. Он… господи, он ебать как рад, что Арсений говорит с ним до сих пор. На его надгробье надо выскребать острым камнем «пиздун», если он скажет себе, что уже может спокойно реагировать на Арсения и его сообщения. Ни-ху-я. Нихуя. Со стороны Антон бы, наверное, видел себя собакой. Снова. Не хватает виляющего хвоста и высунутого языка. Ждет, пока Арсений назовет его хорошим мальчиком и даст поесть. Наверное, он преувеличивает. Или нет. Он не знает. Опять не знает. Может, он и Арсений еще какое-то время пообщаются, а потом Антон забьет болт? Они списались вчера, говорили до момента, пока Антон не пошел спать, — Антон узнал имя его друга Сережи, то, что Арсений в октябре будет вынужден куда-то уехать, что тот в любой момент времени может вырваться на улицу и что не все это понимают, так как кому-то больше нравится быть дома. Антон охренел, охерел и охуел: потому что узнал столько, сколько не мог узнать ни из одной социальной сети, и потому что Арсений разговаривал с ним так, словно они… друзья? Он точно скоро сдохнет. Через «з». Может, завтра он проснется, а в диалоге с Арсением все так же будет пару сообщений — майское пожелание удачи перед экзаменом и антоновский позор, когда он случайно Арсения набрал. И больше ничего. Антон бы сломал телефон тогда. Компьютер. Интернет. Это был бы пиздец. Вряд ли у Антона будет еще один шанс подобраться к Арсению ближе. Заглянуть за плотную штору его жизни, узнать имена его знакомых, посмотреть, как Арсений проводит дни, когда он не закован четырьмя стенами триста восьмого кабинета и когда не пытается собственной беготней пробить каменную кладку пола в коридорах. Антон обычно пишет Арсению первым — утром или вечером, днем или спустя пару часов. Это снова наталкивает на ебаные мысли о том, что Арсению общение с ним не нужно — и это было бы пиздец справедливо, но в то же время очень грустно. И сейчас — сейчас тоже нихуя не весело, потому что Арсений не в сети. За интернет, может, не заплатил. Или про Антона просто не вспоминает. Это больше похоже на правду. С дамой сердца тусит. Антон хочет знать про нее все. Про них двоих. — Ты что-то варить будешь? — спрашивает он, чтобы занять мозг разговором. Охуенный лайфхак, конечно, но работает так же слабовато, как антоновский компьютер, когда ему надо скачать игру или фильм. — Еду Радику, — отмахивается мама, даже не глядя на него. Антон зевает и упирается щекой в спинку дивана: — Че ты такой вялый? — Косплею мясо. Мама ржет, наливая в одну из кастрюлей воду из-под крана. — Завтра едешь с нами? — А почему ты едешь вообще? Антон встречается с вопросительным маминым взглядом. — Потому что там много дел? — Но у тебя выходной, нет? — И че теперь — обосраться? — Да мам… — Антон вытягивается, чешет живот и закрывает руками лицо. — Ты и так дохрена работаешь. Антон проверяет ее — насколько далеко мама даст ему в ругательствах зайти. Один раз он даже сказал «блять» — шепотом, ясен хуй, она вряд ли слышала, но Антон просто верит, что она теперь готова позволить сыну говорить все эти ужасные, грязные слова. Мама, видимо, в нормальном настроении, поэтому только приподнимает бровь и бросает: — Волков бояться — в лес не ходить. Невозможная. Антон не знает, как выразить желание посидеть с ней дома вдвоем — сегодня она снова мотается, что-то делает, завтра свалит, а утром понедельника уйдет на сутки. Вернется заебанная, не захочет ни с кем говорить, а Антон даже не сможет ничего сделать — ему никто не даст. И он сам себе тоже. Тыкнув в телефон, Антон снова смотрит на очищенный от оповещений экран. Макар сегодня тоже молчит: он вроде с самого утра зависает с Ангелиной, и Антон чувствует себя брошенным. Типа… да, все по парочкам. А он тут. Смотрит, как мама высыпает крупу в кастрюлю и достает из холодильника пакет с костями. Прикольно. Лучшие годы жизни. Как же пиздецки хочется поговорить с Арсением. А-а-а-а-а. Ну в чем проблема. Ну почему ты не можешь просто написать мне? Скинь мне фотку стены. Того плаката с аниме у себя в прихожей. Скинь смайлик с обезьяной. Стикер с пауком или животными — тебе же они нравятся, наверное, да? Скинь точку, запятую или знак доллара. Сука. Что угодно. Антон вновь берет телефон со стола и магнитит его взглядом — тот, молчаливый, темный, с явным скептицизмом во взоре фронтальной камеры пялит в ответ. — А теперь скажи мне, — вдруг произносит мама, — че у вас там за движухи намечаются? Меня твоя новая классная добавила в чат с родителями другими. Антон закатывает глаза. — Она очень… деятельная. — В десятом классе нахера? Вы все уже и так лбы взрослые. — Полностью согласен, мама. На лице — улыбка: мама как обычно бунтует против школьных штук. — Херотой страдают, как будто вам делать больше нечего. Кстати. Ты к Лене будешь ходить? О, бля. Вдобавок к отвратительному расписанию с кучей элективов и вероятными послеурочными тренировками перед соревнованиями у него же еще и математика есть, которую он без Лены бы никогда не сдал. В одиннадцатом, кажется, можно выбрать — базу или профиль, — только Антон ближайшие двенадцать месяцев даже думать об этом не хочет. — Скорее всего. Лена отвечает Антону только через час — он написал ей с вопросом, смогут ли они начать заниматься в этом году, и все остальное время мониторил, не зашел ли в ВК Арсений. Не зашел — как сквозь землю провалился, блять. Антон не удивится, если Арсений на самом деле не из этого мира, а лишь притворяется человеком. По ночам сбегает в чистилище, чтобы всяких чертов покормить. Вот че он такой щедрый на еду. Антон его разгадал. Он коротко улыбается и нажимает на диалог с Леной. Привет) Конечно, сможем) Давай недельки через 2 спишимся и договоримся, что да как У меня как раз с расписанием все станет более менее понятно Да и ты втянешься в учебный процесс) Просто заебись. Антон готов подождать даже четыре недели. Он замечает у Лены ошибку, вспоминает все те пару раз, когда делал тупые опечатки в диалоге с Арсением, и кривит уголок рта.

Ок

Лена всегда такая добрая, пока Антон не приходит к ней с недоделанной домашкой, потому что он тупорылит. Спасибо, что она хотя бы не спрашивает, к чему они будут готовиться — к базовому матану или профильному, потому что Антон собирается готовить себя к заказу катафалка. Мама убавляет конфорку, на которой медленно закипает суп для Радика, и уходит в зал гладить белье. Антон, продолжая лежать на диване, поднимает взгляд в потолок и несколько раз моргает — его словно клонит в сон, но, если он сейчас заснет, не сможет нормально спать ночью. Время уже — почти семь. Зевнув, Антон нащупывает на столе телефон, улыбается свернувшейся в клубочек на задвинутом стуле Милке и щелкает на Инстаграм. Пролистывает поток фоток и видео в историях Иры, рассматривает снимки Димки с моря, случайно вылетает, читая в «интересном» чей-то пост про процесс создания слаймов, а потом заходит к Арсению. Тот сменил аватарку — вместо фотографии со спокойным выражением лица там теперь другая: с отголоском улыбки и одним прищуренным глазом. Охуенный. И когда успел? Зависнув, Антон не замечает, что мама уже, видимо, несколько раз звала его: — Антон, ты оглох? — Че? — кричит он, приподнимаясь и глядя в дверной проем, ведущий через коридорчик в зал. В телефоне — все еще открытая страничка Арсения. Никакой активности за последние сутки, естественно, тут не было, кроме того, что Арсений решил поменять фотографию. Красивый. Такой по-настоящему красивый. Наверное, самый красивый для Антона мужик на свете. — Посмотри, не закипело там? — Нет, — отвечает он сразу и только потом встает проверять. Милка спрыгивает со стула за ним и потягивается, превращаясь в длинную пушистую гусеницу. Антон, накрыв кастрюлю крышкой, садится на корточки и водит ладонью по мягкой шерстке, иногда натыкаясь на волосяные колтуны. Надо вычесать ее. Вот так — сидя посреди кухни, слушая приглушенные бульканье воды, запрятанное железными стенками кастрюли, поглаживая моську замурчавшей Милки, — Антон еще раз понимает, что, чем бы он ни занимался, как бы себя ни отвлекал и чем бы ни пытался забить голову, Арсений, куда бы он ни делся в реальности, в нем был постоянно. Дербанил его мысли и напоминал о себе. Арсений — ебаный вирус, передающийся воздушно-капельным путем, доступным только Антону. Пожирающий его мозг и все больше и больше превращающий его в какого-нибудь иглобрюха, не способного нормально вести себя в этом мире. В ванной Антон опять разглядывает себя в зеркале: вроде все те же лицо, шея, плечи, но есть что-то, что Антона в одно мгновение чуть не валит на пол — те же лицо, шея, плечи… будто другие? Те же, но другие. Антон упирается ладонями в раковину, наклоняется ближе, хмурясь, замечая обведенные покраснением белые прыщи возле носа и на лбу, и думает, что, ладно, есть в нем что-то нормальное. Вроде даже… ниче такой. Кожа обтягивает линии ключиц. По линии челюсти торчит колючками редкая щетина. Антон только позавчера брился, охуеть. Подняв руку и согнув ее в локте, он уставляется на мышцы. Мышцы, которых толком нет. Бля. Он… продолжает заниматься сейчас. Хотя бы как-то. Но, чтобы руки и тело в принципе приняли рельефную форму, наверное, нужно больше времени. Пиздец! В любом случае — он выглядит не так, как выглядел пару месяцев назад, а даже лучше: хотя бы не настолько дохлый дохляк, воспринимающий слово «спорт» как бессмысленный набор букв. Кто такой — этот ваш спорт? Спросите у меня, нахуй. Антон поднимает вторую руку и тоже напрягает ее. Наверное, Арсению могло бы понравиться. Антон сразу расслабляется и медленно выдыхает. Слабый рельеф на руках пропадает. Понравиться. Арсению. Да он твое гейство непонятное на хую вертел. Малолетка ебаная. Дерганно схватив со стиральной машинки чистую футболку, Антон напяливает ее и быстро идет обратно к себе, шагая мимо сидящей на кухне мамы. Та поднимает голову от телефона, отставляет железную банку с пивом и, когда Антон уже ступает на лестницу, говорит вслед: — У тебя все нормально? — Конечно, — сразу отвечает Антон. — А что? — Да ниче. — Мама коротко кашляет. — Показалось, что ты говна объелся. — А ты думаешь, я чем там занимался? Мама, только фыркнув, ничего не отвечает, и Антон, пожелав спокойной ночи, сваливает к себе. По пути он разблокирует телефон, на автомате приложив к круглой кнопке палец, и замирает — с одной рукой на дверной ручке и взглядом, упершимся в тускло светящийся во мраке коридора экран. Снизу доносятся громкий крик Чупы и голодные завывания Миши. [Запись со стены] Ты не задумывался, почему у лягушек такой добрый взгляд? Антон моргает. Не видит, не слышит, не понимает, как открывает дверь. Он залетает в комнату, запираясь на щеколду, и, бросив телефон на кровать, прячет в ладонях лицо, по ощущениям — покрасневшее, как если бы его обрисовали не стирающимся, горящим огнем маркером. Сердце барабанит грудную клетку как ударную установку — и умудряется дубасить по тарелкам даже без палок. Как, просто, блять, как весь мир Антона за одну секунду сузился до двух этих сообщений? Он ебнутый? Господи. Арсений ему написал. А Антон почти уже до танцев с бубном чуть не скатился — крыша уже треснула, и в дом полился вызванный им дождь. На радостях Антон убирает стол: складывает, наконец, на полку стопку учебников на десятый класс, освобождает рюкзак от всякой накопившейся там за август херни — пустой пластиковой бутылки от лимонада, упаковки мятного Дирола с одной жвачкой и целлофанового пакета с крошками от слойки, — и даже думает, не разобрать ли ему вещи в шкафу, а то там скоро сральник будет. Обнаружив себя сидящим на компьютерном стуле и крутящимся уже, кажется, несколько минут, Антон открывает глаза, выдыхает и бросается к телефону. Арсений все еще в сети. Антон не хочет думать, где он был, потому что успеет заебать себя перед сном, но пока — он валится на кровать, закидывая ногу на ногу и быстро печатая:

А если они нас обманывают?

А я уже думаю, куда ты пропал )) Лягушки?? [Ответ] На первом сообщении Антон поджимает губы. Он не ожидал, что его на полчаса вырубит из мира настолько бурная реакция на Арсения — его точно надо изолировать. Не зря он щеколду поставил. Арсению о том, где Антон был, знать, конечно, необязательно. А то будет минус школьный психолог: где потом еще такого… сладенького найдешь? Пусть только попробует свалить куда-нибудь.

Я тоже сегодня так думал) [Ответ]

Я думаю никому нельзя доверять [Ответ]

Лягушкам тоже, Арсений Сергеевич

Арсений отвечает чуть ли не мгновенно: Это очень категоричное высказывание! Аргументы? Антон смеется. Он обожает этого человека. Просто, сука, обожает. Про меня? [Ответ] Блять? Блять, да? Прикинь? Антон прикрывает глаза, тихо пищит. Думает: пиздец, Арсений. Просто пиздец. Тот вообще когда-нибудь мог хотя бы предположить, что Антон реально постоянно держит его в голове, как прицепленным наручниками к мыслям? Что его ебет — охуеть как ебет, — где Арсений, с кем, дома он или нет, чем он занимается и о чем думает. Он хотя бы на одну ебаную секунду собственной жизни попробовал подумать об этом?

Как минимум, вы не знакомы со всеми лянушками мира [Ответ]

Антон шипит сквозь зубы.

*Лягушками

А там на сотню точно найдется одна, которая остальные 99 лягушек не любит

Значит, ее обидели?

Да [Ответ]

Не факт) [Ответ]

Может она просто злюка

Антон медленно облизывает губы, выдыхает, понимая, что почему-то вспотел. А ведь только помылся. Приподнявшись, когда слышит чей-то тихий крик в коридоре, он оставляет телефон со включенным экраном около подушки, а сам, пыхтя, лезет по кровати к двери. Открывает ее и вдруг встречается взглядом с большущими глазами Милки — та, одинокая и замолчавшая, сидит у порога. — Ты чего тут? — спрашивает он, умилившись. — Заходи скорее. Милка забегает в комнату и сразу прыгает к Антону, по-медвежьи — скорее по-паучьи, потому что она маленькая антоновская пушистая паучиха — перебирая лапками. Телефон Антон берет, когда Милка полноценно укладывается в самом углу, между стеной и подушкой. Она снова сворачивается, и Антон думает, что она похожа на булку или ватрушку с творогом. Блять, как же он ее любит. Так бы и сожрал. Через мгновение Антон читает: Все нормально )) Я сегодня весь день помогал подруге перевозить вещи, поэтому не получилось зайти :) Не переживай! Какой подруге? Какие вещи? Мне кажется, что не бывает злых лягушек по определению. Либо их когда-то сильно ранили, либо обидели, либо.. что-то случилось- вряд ли они сами по себе стали злюками. Ты так не считаешь? Нет. Антон думает, что есть люди, которые с самого начала — ебаные мудаки. Как его отец, например.

Она переезжает?) [Ответ]

То есть все лягушки автоматически добрые?

А если лягушка с детства обижает других?

Антон уже думает, что Арсений сразу ответит, но статус онлайна меняется на ненавистное «был в сети 5 минут назад». Да блять. Ну куда ты ушел? Антон бы хотел иметь возможность вселяться Арсению в голову, когда захочет. Чтобы видеть, знать, быть уверенным в том, где он и чем занят. Милка под ухом громко мурчит, утыкаясь лапой ему в ухо. Телефон в ладони нагревается, пока Антон переключается между окошками приложений, опять залезая в Инстаграм, потом — в классную беседу, куда Денис снова скинул мем, а затем уже зачем-то открывает браузер. Последняя загруженная вкладка — история создания «Аутласта». Антон бы с радостью в него сыграл, если бы только не орущий от страха сдохнуть компьютер. Естественно, это единственная причина, почему Антон отказывается играть в «Аутласт». Естественно. Сверху всплывает оповещение, и Антон судорожно жмет на него, даже не глядя. Если бы это была какая-нибудь Кузнецова, Антон бы сто один раз пожалел о том, как… э-э, импульсивно — безумно — себя иногда ведет. Но это Арсений. Его… Арсений. Нет, забирала вещи от человека одного )) долгая история [Ответ] Антон прищуривается. Несильно стискивает челюсти. Если лягушка обижает других с самого детства, значит, что у нее и детство не очень хорошее (( Разве может лягушка родиться просто злой без причины?

Том Реддл же родился

Он не лягушка, но вы поняли меня

Антон не знает, что отвечать на сообщение про подругу. Кто она такая? Это он про свою девушку? Она забрала вещи от бывшего и переехала к Арсению? Антон ненавидит собственный мозг и то, что тот не умеет вовремя затыкаться. Лезть дальше он сейчас не будет. Но ведь он был травмирован, помнишь? Если бы не его тяжелое детство и множество других факторов, он был бы другим. Я имею в виду, что человек (и лягушка! 🤣) не рождается хорошим или плохим, он меняется, правда? И Волан-де-Морт такой же! Тут нельзя быть уверенным в причинах, почему кто-то вырос таким-то и таким, к сожалению. Слишком много всего влияет на становление человека (и лягушки, мы же говорили о них, хахахах) как личности В животе поселяется странное чувство. Как будто Антон выставил себя полным придурком — как будто Арсений сказал, что он полный придурок. Подумав, Антон печатает:

Волан-де-Морт мог не делать плохих вещей

А он жопу такую устроил

Когда Арсений читает и не начинает сразу отвечать, Антон уже думает, что зря он позволил себе так выражаться в диалоге с ним, но спустя пару минут, когда Антон тушит экран и молча гладит спящую Милку, телефон брякает одним коротким оповещением. Согласен! Он мог выбрать, но выбрал.. это (( грустно. Почему ты вспомнил про него? Антон задумывается. Почему именно Волан-де-Морт? Очевидно, что тот сука. Разгромил все спокойствие в волшебном мире, блять, чтобы что? Вот чтобы что? Чтобы нихуя в итоге не получить и сдохнуть от Экспеллиармуса. Ебаный клоун. Антон фыркает: сам себя постоянно так же называет. Может, он тоже Том Реддл? Что из его имени можно сложить? Ого, целое ничего. Или слово «конч»? Ого. Идиот. Антону жаль людей, с которыми он общается. Без шуток. Арсения тоже жаль. Чувачок просто ни за что такую бесполезную ачивку получил… Да ты заткнешься или нет. Антон оттягивает кончики волос, сгибает в коленях ноги и трясет головой.

Тоже крестражи хочу

Больше, чем у него

Арсений отвечает тремя смеющимися смайликами и сразу кидает следом сообщение: Ты шутишь?.. Ты же не хочешь разорвать себе душу?

Начали переживать?))

Антон, ты не похож на Волан-де-Морта (прости). Скорее, на Буклю )) Вы только посмотрите на него. Антон ржет и пишет:

Эй

А вы тогда на Клювокрыла))))

Спасибо, что не на Коросту! А Клювокрыл чудесный :) Бесспорно. Антон не замечает, как цифры на часах меняются с двадцати часов на двадцать два — они с Арсением даже успели договориться, что когда-нибудь посмотрят Гарри Поттера вместе (Антон просто сдох: если бы год назад ему кто-то попытался это доказать, он бы молча приподнял бровь и ушел, потому что это бред, а на деле — нихуя), и ему похуй, если это была шутка, вежливость, что угодно. У Антона — доказательства в виде скринов каждого сообщения. Все, нахуй. Арсений будет его другом. Антон все решил. Они станут лучшими друзьями на свете. Станут олицетворением дружбы. Шрек и осел? Чип и Дейл? Поттер и Уизли? А может, лучше — Антон и Арсений? Он улыбается и качает головой. Взгляд, плывучий, уже сонный, останавливается на последнем сообщении Арсения о том, что один он фильмы и сериалы смотреть не умеет — всегда быстро отвлекается. Антон понимает, что в этом вряд ли есть намек, но не без тени улыбки представляет, что Арсений тут и что они могут… залипнуть вместе в какой-то фильм. Арсений залипнет на экран телефона, а Антон — на лицо Арсения, словно его щеки, губы, нос, лоб и глаза — это маленькие паутинки, облитые жидким медом, чтоб наверняка, а Антон — мошкара, которой только это и было нужно. Когда Милка снова начинает мурчать, Антон, в один момент подтянув телефон ближе к лицу и к кошачьей мордочке, нажимает на иконку с микрофоном, вытягивает ее и тихо, совсем тихо шепчет: — У меня кошка так мурчит, слышишь. Отправив голосовое сообщение, когда Арсений как раз что-то печатал в ответ на вопрос, как он ходит тогда в кино, если не может долго усидеть, Антон сразу вырубает телефон и кидает его в ноги. Бля-я-я-я. Ну ты вообще ебнулся? За словами следить не умеешь? Лишь бы Арсений его не убил. Тот — очевидно, блять — не сделает этого, раз даже в марте не ебнул ему в лицо с кулака, но Антон и так не один раз испытывал судьбу, когда его рот превращался в компостную яму, вываливающую всякое дерьмище наружу. Он даже не заметил, когда сказал это «слышишь». Он не знал, что будет говорить. Он просто сказал. Как будто только так и можно. Пиздец. Все. Он спать. Больше никаких Арсениев, никаких переписок. Время — десять, пора баиньки, без всяких отнекиваний. Уложившись набок, Антон зажмуривается, стараясь унять сбившееся от волнения дыхание. Мысли копошатся, как перебирающие лапками мухи, собирающиеся то ли срать, то ли жрать, то ли ебаться, и Антон жмурится еще сильнее, когда телефон, нащупанный коленной косточкой, три раза гудит. Ему и стыдно, и не стыдно. Второе преобладает, поэтому Антон тянется рукой, нащупывает телефон, разблокирует его отпечатком, пытаясь специально не читать сообщения сразу. Он выдыхает. …может, Арсений просто сделает вид, что этого не было? Антон бы себя заживо съел, чтобы больше никто не страдал из-за него. Обратиться на «ты» к школьному психологу. Супер, Антон, так держать. Это же то же самое, что и Макар, Димка, Журавль. Да даже Кузнецова. Ебаное одно и то же, да. Арсений — как он может быть одним и тем же? Хожу с друзьями )) А ты любишь кино? [Ответ] Какая прелесть!!! Как ее зовут? Я помню, что у тебя много котов, видел их в сторисах, но, кажется, знаю имя только одного - Миша?.. Черненький такой пушистик. Мне он тоже нравится! Я очень люблю животных. Надеюсь, что когда-нибудь заведу себе кого-нибудь! Антон, покусывая растянутые в улыбке губы, быстро отвечает, что он не особо любит кинотеатры, но иногда все-таки ходит — тоже не один (он проглатывает желание узнать, с какими друзьями туда гоняет Арсений, потому что это не его собачье, нахуй, дело). С тобой бы сходил, Арсений. Куда угодно бы сходил. Даже нахуй. Или на хуй. Антон на мгновение опускает веки, говорит себе заткнуться и отвечает дальше, улавливая, что Милка понемножку затихает — спит, сладенькая.

Милка) [Ответ]

И Миша есть, но он не пушистик, а демон настоящий

И ещё два рыжих кота

Милка самая хорошая, такая кошка кошка

Сделана из настоящей кошки

Обязательно заведете)) Кого хотите? [Ответ]

Кота?

Боже мой! Какое у нее имя хорошее -это в честь шоколадки? Или уменьшительно-ласкательное к «молоку» на английском?.. В этом определенно связь.. Отправишь мне фотографии с ней? С ними всеми! Для Антона это не просьба — это жизнь: кидать фотки кошки и котов людям. Арсений сам не знает, на что напросился, блять, Антон готов отправить ему всю галерею — абсолютно каждую фотографию, начиная той, где Чупа протаптывает спинку дивана, и заканчивая недавней — с Милкой на подоконнике с мышью во рту. Ей точно можно верить )) [Ответ] Пока не знаю.. я бы завел зоопарк. Но такой, чтобы никому точно не было плохо. Начал бы с кота, да. Или кошки! Они все прекрасные. Не представляю, что будет, если мой друг (который Сережа) заведет питомца, я тогда вообще домой никогда не вернусь )) Даже к девушке? Он серьезно? Бля. Блять. Антон зависает на этом «я бы завел зоопарк». Арсений такой… бля, хороший? Антону всегда так казалось — особенно когда он стал постоянно на него пялиться и за ним наблюдать, — но сейчас особенно. Неожиданное желание поцеловать Арсения так резко въебывается в висок, прямо сквозь кожу — к мозгу, что Антон забывает, что хотел отправить фотки. Арсений ведь сейчас дома. Лежит, наверное, в постели. Или где-то еще. На полу, если ему жарко. Или в ванне. Нет, сука, на полу пусть лежит — и в одежде. Обязательно в трусах. Он дома. Все тот же Арсений, которого Антон раньше знал на том уровне, на каком знает других учителей. Бывало, что Антону казалось, что он даже физрука знает лучше, чем Арсения, хотя Александр Николаевич — одна из самых загадочных фигур в школе. А сейчас? Просто охуеть. Охуеть. У Арсения все то же тело, те же черты характера, каждую из которых Антон пиздецки хочет обсосать, чтобы быть уверенным, что он знает абсолютно все, то же лицо — с теми же глазами… м-м-м, глазами-гиацинтами, которые когда-то выращивала мама, с теми же губами. Антон очень сильно, очень-очень сильно хочет еще раз посмотреть на них вблизи. От уголка — по прорези — и до другого края. Выучить наизусть каждую блеклую полоску, форму рта, то, как выглядит кончик языка, прокатывающийся по нижней губе. То, как накрывает верхняя губа эту нижнюю, когда Арсений ее прикусывает. Он надрывно выпускает из легких воздух и медленно моргает — от сна остался лишь проглоченный секундами ранее зевок. Яркость жжет глаза. Занавески в комнате закрыты, и если обернуться — Антон увидит только очертания стула и кресла-панды с поблескивающими пуговками вместо глаз. Милка продолжает спать, как будто не она последние полчаса — центральная тема обсуждения в переписке с Арсением, который, кажется, собирается дать реакцию на каждую фотографию. Антон так хихикал с его слов про то, что Миша напоминает хозяина животного царства в его доме, потому что — да, блять, да, он та еще чертяка, считающая всех вокруг рабами, обязанными его кормить, а других котов — теми, кого иногда можно отпиздить. Милка не в счет — ее он практически никогда не трогает. И правильно.

У Милки правда красивые глаза

Я бы себе тоже такие хотел

Антон бросает взгляд на время и широко открывает глаза — хера, одиннадцать ночи. Арсений уже два раза порывался идти спать, и Антон два раза желал ему спокойной ночи, но в итоге, снова зевая и иногда забывая распахнуть веки, пока ждет ответа, он все еще здесь: они либо кидали предположения, почему Миша дерется с миром, либо Антон рассказывал истории про котов — и случайно дошел до того, что снова признается в великой любви Милке. Арсений не может об этом не знать. Антон открывает глаза и понимает, что на несколько секунд вырубился. Телефон, уголок которого упирается в хвост кошки, все еще включен — автоблокировка срабатывает только аж через полчаса. Он промаргивается и читает: Но у тебя тоже красивые глаза :) Перечитывает. И еще раз перечитывает. Чего. У него… что? Блять, чего, нахуй? Антон готов скинуть Арсению «?????» несколько сотен раз, но и это ни капли бы не описало тот ахуй, какой треснул его по башке, когда он наконец понял, что это сообщение пришло от настоящего Арсения, а не от того, что иногда во снах ходит с ним по «Пятерочке» или «Магниту» в поисках капусты, или того, что сидит в старой девятке около его дома, ожидая, чтобы они куда-то вместе поехали. Несмотря на месиво бредятины, эти сны все еще самые лучшие, конечно. Но. Че это, нахуй, такое. Как на это реагировать? Антон быстро смотрит на сетевой статус — «online» — и пишет короткое «спасибо)», сразу утыкаясь лбом в подушку. Он прикусывает наволочку, слюнявит ее — потом же сам страдать будет, когда ляжет спать, если вообще, сука, заснет сегодня, — а потом издает непонятный звук-мешанину из визга и ультразвука. Эта ночь самая странная в его жизни. У него красивые глаза. У него красивые глаза. Арсений. Ему. Это. Написал. Просто пиздец. Как Антону дожить до вторника, когда он встретит Арсения? Как ему не свалиться перед ним прямо там? Как не сказать, что у него глаза — в тысячу-миллионов-миллиардов раз красивее? Как? Почему он всегда на эти вопросы должен отвечать сам? Это реально самая — самая-самая — странная ночь в его жизни. За все шестнадцать лет. Просто пиздец.

***

Илья Макаров школа для лохов доброе утро стая Дмитрий Позов Понимаю 😂😂 Илья Макаров говнюк чтоб тебя медуза ужалила Дмитрий Позов Их тут нет Ты жестокий

Антон Шастун

А ты выебываешься

Дмитрий Позов У тебя научился, братанчик Илья Макаров АНТОХ ДИМА ЗАВИДУЕТ

Антон Шастун

Прощаю

Дмитрий Позов Пожопе хочешь? Антон прыскает, пишет: «С радостью», и выходит из автобуса. Вот и все. Минус лето. Минус каникулы. Минус лафа. Антон жмет на кнопку на столбе, чтобы загорелся зеленый кружок светофора, и, убрав телефон в карман штанов, бросает взгляд на стоящих рядом людей. Личинусы из началки, видимо. И… э, неожиданно — но рядом откуда-то берется тот самый новенький, напоминающий азиата. Антон вообще не ручается за его национальность — и похер вообще. В автобусе с Антоном его точно не было. Они переглядываются. Антон сразу отворачивается, хлопая себя по карману, — светофор пищит, и машины останавливаются за пару метров до стершихся на мокрой дороге из-за ночного дождя полосок зебры. Эти новые люди… Антон не вывозит их. Привыкать к ним, пускать их в знакомое пространство, как будто им не сиделось там, где они были до этого, — в любом другом мире, где нет Антона. Еще и две физкультуры сегодня. И физика с Анастасией Павловной — Антон уже по ней соскучился. Думал ли он, что будет радоваться тупой физике больше, чем английскому с новой англичанкой вторым уроком? Нет. Докатился. Май нэйм из Антон, а вы все идете в пизду. В гардеробе не протолкнуться: Антон в принципе не понимает, нахуя переобуваться в сентябре, но сегодня на дорогах грязь, и в лучшем случае его вышвырнет из школы с поджопником тетя Зоя, в худшем — физрук займется им лично, потому что он снова сидит на вахте и караулит каждого, кто заходит в здание. Антону он пожимает руку и напоминает про разговор после третьего урока. Он как раз смотрится в небольшое прямоугольное зеркало около выхода из гардероба, проверяя, не торчат ли у него по-идиотски волосы, когда в него друг за дружкой заходят Оксана и Катя. — Если так подумать, то у него не было шансов, — говорит Катя, уже стягивая бежевый рюкзак с плеча, — так что помянем. О, привет, — поворачивает голову она и здоровается с Антоном. Тот кивает и ей, и Оксане — девочки уходят в другой угол, и Антон слышит только обрывки разговора: ощущение, что они обсуждают какого-то парня, но Антону как-то пофиг. Может, они вообще про физрука. Поэтому он невозмутимо шагает к ним сам, будучи уверенным, что расписание на стенде в коридоре нихуя не висит. — У нас же матеша? Алгебра? Оксана замученно стонет, запихивая кроссовки в маленький пакет. Катя грустно тянет: — Ага… почему у нас до сих пор нет лифта? — Потому что его бы сломали чилипиздрики, — очевидным тоном говорит Антон. — Или Журавлев. Смех Оксаны разносится по всему гардеробу — Антон улыбается, делает вид, что снимает шляпу, и отчаливает. Он надеется случайно встретить Арсения, потому что идти к нему в кабинет будет тупо, а потом вспоминает, что сегодня понедельник и что от Арсения в школе может максимум остаться только его дух, невидимо витающий по коридорам и собирающий упаковки от молока по подоконникам. Наверное, у них в школе есть домовой, или Арсений правда этим занимается иногда — Антон как-то видел, как он выбрасывал бело-красную коробку с рисунком коровы на ней в мусорное ведро. Вытащив телефон, Антон останавливается на пролете между вторым и третьим этажами и застывает пальцем над иконкой Контакта. Утром Антон ему ничего не писал, но видел, что Арсений уже не спит — он был онлайн еще в половине седьмого, когда Антон только очухался и пролистывал беседу с парнями, угорая со стеба над Димкой, который продолжал покорять южную часть страны, а на них забил хуй. Бессовестный вообще. Антон бы написал Арсению сейчас. Но хочет ли он этого? Может, он занят? В понедельник у него вроде не выходной, а рабочий день, но почему-то из дома. Или это вообще не так, бля? Откуда Антон эту информацию вообще взял? Он блокирует телефон и дерганно запихивает его в карман. Надо продержаться хотя бы до вечера, чтобы не доставать Арсения кучей сообщений. Вчера они толком не переписывались: Антон был весь день дома и очень хотел поговорить, но Арсений еще утром сообщил, что уезжает — не сообщил куда и с кем, поэтому Антон пожелал ему удачи и больше не писал. Соскучился — просто пиздец. Нашел несколько мемов, которые бы хотел ему отправить, думал поделиться мнением по поводу главы, которую наконец осилил, даже снял видео с Мишей, который звенел миской, делая вид, что оголодал за полчаса без корма. Блять, да Антон уже почти написал ему, что решил пересмотреть Ходячих, уже почти предложил Арсению начать тоже, но каждый божий раз выходил из диалога и закрывал приложение. Доставал Макара, котов, Димке голосовые прислал, где попросил привезти его солнце из Сочи, звонил маме, которая попросила Антона идти в баню, когда он начал предлагать придумать песенку про нее. Смотрел в потолок, посидел в беседке, перебрал вещи в шкафу, помылся и несколько раз от скуки поел — от картошки с курицей остались только кости, скормленные Радику. Эта внезапная гиперактивность его заебла. И теперь ему нужно прожить еще один день без Арсения, потому что тот занят. Самым важным делом вчера и сегодня утром было невольное напоминание себе о том, что Арсений написал ему перед сном в субботу. У Антона все еще не словился мозг, не сконнектились мысли, он будто… все эти полтора дня сидит в шкафу и не может вылезти. Ручки дергает, ногой толкается, но получается ровное, шлифованное нихуя — потому что фраза Арсения «у тебя красивые глаза» эти самые глаза и сожгла. Пиздец. То есть… Арсений реально смотрел ему в глаза и допускал такую мысль? Он считает мои глаза красивыми? Или это была вежливость? Бля, а если правда только вежливость — нахера ему подмечать, как делает сам Антон с Арсением, что у него красивые глаза? И еще говорить об этом так просто? Он так со всеми общается? Может, Арсений теперь не хочет контактировать с Антоном, поэтому не пишет? — Анто-оха-а-а! — На Антона наваливается что-то тяжелое и мягкое. — Че стоишь тут как бедный родственник? Макар приобнимает его за плечо. За ним поднимается Журавль — он пожимает Антону руку и обгоняет их, утыкаясь в телефон. — Прохожу испытание, чтобы добраться до четвертого этажа, — говорит Антон, расслабленно растягивая губы. — Две катки еще. — Красава, — кивает Макар, рассмеявшись. — А этот, прикинь, — он дергает свободной ладонью в сторону Журавля, перескакивающего через три ступеньки через раз, — решил, что в этом месяце точно завоюет угадай кого. — Закрой рот, — бросает Журавль. — Антоха должен знать, — важно говорит Макар и опускает руку с его плеча. Антон вертит головой из стороны в сторону, разминаясь, и шагает следом за пацанами в коридор четвертого этажа. Около кабинета математики уже галдящее столпотворение. Журавль бросает рюкзак на подоконник и продолжает что-то активно печатать. — Каждый нужный шаг записывает, вот это достойно уважения, вот настоящий любовный герой. Антон слабо улыбается и встает рядом. На него оборачивается Ира, стоящая чуть поодаль от всех с Дариной, — он видит это периферией. — Че смешного? Я реально хочу нормально себя показать ей, — басит Журавль и поворачивает к ним экран телефона: там открыта заметка, где жирным заголовком написано «как привлечь внимание девушки». — Тут… я типа придумал почти все. Сначала надо заставить ее ревновать. — А если ей, мягко говоря, на тебя плевать? — задумчиво говорит Макар, цепляясь ладонью одной руки за локоть другой и делая вид, что почесывает бороду. — Че тогда? — Ты на че-то намекаешь? — Никогда, дружище. Антон прыскает. На настенных часах большая стрелка почти дошла до шестерки — скоро звонок. Перед английским они снова останавливаются у этого окна, и Журавль продолжает делиться гениальными элементами плана завоевания Оксаны Фроловой. На математике он придумал еще два пункта и привел один в исполнение — сказал, какие у Оксаны красивые уши. У Арсения тоже уши красивые. Антон вздыхает, трется виском о стену и отвлеченно слушает, как Макар советует Журавлю завести девушку, чтобы Оксана точно-точно заревновала. Антон бы поцеловал Арсению ухо… мочку, чуть ниже… он бы залез ему в ухо языком, блять, все что угодно — при этом бы обязательно крепко держал его за живот. Обсосал бы другое ухо, а потом обязательно бы сожрал. Арсений же такой… м-м, тискательный. Если он как Милка и от него не оторваться, если начинаешь гладить, то Антон сразу готов убиться, потому что не умрет тут — умрет там, если бы у него была возможность Арсения полапать. Дернув головой, Антон облизывает губы. — Тебе надо сказать: «Ай фолл ин лав виз ю», и она твоя. Скринь, как говорится. — А если она не знает английского? — бросает Антон, до этого молча вникающий в суть разговора и надеющийся, что от его мыслей у него не встанет посреди перемены. — Ну переведет с гугл-переводчика, — по-джентельменски предлагает Макар. — Справедливо. Журавль решительно записывает все идеи Макара. Антон заглядывает на секунду к нему в экран и ржет: тот еще и выделяет некоторое либо курсивом, либо жирным шрифтом. Новая англичанка встречает их с широкой улыбкой — стоит посреди класса, пока они рассаживаются по местам, и будто ждет и не дождется, когда можно будет их трахнуть учебником английского за десятый класс. — Я слышала, вы в коридоре практиковали английский, — внезапно произносит она, переведя взгляд на Антона и Макара. Макар фыркает, а Антон молча смотрит на нее. — Хороший фразовый глагол выбрали для потенциального признания, молодцы. — Стараемся, — лыбится Макар. Антон опускает голову и тянет ярко-красный учебник с середины парты ближе. Он чувствует чей-то взгляд. Хмурится, замечая, что голова Иры повернута, но никак не двигается. Сколько можно на него пялиться, блять. Может, у него на лбу капсом написано, что он любит Иру Кузнецову, поэтому она так лепится? Че за хуйня? Выдохнув, Антон вновь вскидывается, смотря, как англичанка выводит на доске число голубым мелом. Он глядит на ее узкие плечи, сужающееся к бокам туловище и округленные бедра. Скользнув взором выше, к талии, Антон пытается понять, привлекает его она или нет. Он пытается представить, как касается ее, как ведет ниже, к заднице, но в итоге только видит себя, случайно рвущим ей капроновые колготки ногтем — он пытается их не грызть уже вторую неделю, чтобы они не выглядели как обрубки, пострадавшие от зубного вторжения. Арсению, может, понравится. Если бы он порвал англичанке колготки, она бы не замерзла сильно, наверное. Пока начало сентября — ничего страшного. Господи, какой он дебил. Пришлось бы у мамы просить деньги, чтобы возместить ущерб. И извиняться. А он ведь даже имени англичанки не помнит. Может, у мамы бы запасные нашлись… Не надо было бы тратиться. Или гамаши. Трико. А че, тепло же. Нахуя капрон, когда есть проверенный термозащитный материал. У Антона вырывается смешок, и он медленно мотает головой, когда Макар кивком спрашивает, что он ржет. Англичанка пару раз задает вопросы Антону, просит его прочитать отрывок из текста про то, каково быть шестнадцатилетним (Антон готов сказать: что-то не очень, рекламируйте взросление лучше), а он все думает про ее колготки, пытаясь не пропускать в голову мысли о том, что ему вообще не хочется никак ее потрогать. Она… типа объективно красивая, наверное. Да. Ничего такая. Арсений старше нее? Или она старше? Или они ровесники? А если они начнут встречаться? А если уже встречаются? Антон так вдавливает колпачком ручки в учебник, что та соскальзывает и падает на пол, стукаясь об пол. Вдруг англичанка и есть его девушка? Поэтому Арсений вообще никак не говорит о ней, чтобы не создавать слухов, поэтому не показывает ее в Инстаграме, поэтому, когда Антон был у него, так растерялся, когда ответил, что живет не один. Охуеть. Они встречаются. Антон в таком ахуе, что даже не понимает, как проходит урок. Как он доползает до раздевалки, как скидывает в шкафчик вещи и как поднимается по лестнице в сторону спортзала. В голове все вертится это жгучее, жалящее понимание, что вероятность, что они с Арсением встречаются, пиздецки высокая. И если это так, то Антон не может сделать вообще ничего — только смотреть на то, как они разговаривают в коридоре, наверняка обсуждая не какие-то школьные штуки, а то, как они после работы пойдут гулять или как вечером знатно потрахаются. Глядеть на англичанку и понимать, что она могла видеть Арсения голым, для Антона равно смертной пытке. Какой же он жалкий, просто пиздец. Кто его вообще пустил в диалог с Арсением. Тот бы просто охуел — еще сильнее Антона, — если бы знал, о чем он позволяет себе размышлять. Антону как бы срать, он сам решает, о чем думать, но все эти решения обязательно отправляют его, как с помощью катапульты, в вонючую канаву, где он плескается, как Димка на морях сейчас. — Катя мне аж здоровья пожелала, — со смехом что-то рассказывает Оксана, стоя около маленького квадратного окна в помещении перед спортзалом. Вокруг нее собрались девочки и некоторые пацаны — кто-то из бэшек и новенький. Макар пролезает в гущу событий и начинает внимательно слушать, пока Антон, устало зевнув, кладет локоть на его плечо, — когда батя сказал к этой бабке ехать. Ну я поехала на приколе, там же это… тепло, все дела. Сливы собирала неделю, клянусь, — громче говорит Оксана, и все смеются; Антон улыбается уголком губ. — Бля, и как бы ладно — очистить деревья, че-то еще поделать, но я ночевала в комнате с незнакомой бабкой. — Другой? — уточняет Дарина, приподняв брови. — Ага. И она воняла. Я уже не знала, как мне уехать оттуда. Начала думать, что меня там шандарахнут, кто этих бабок знает. Вы помните, да, как вы, — неожиданно обращается она к Антону и Макару, — ту бабульку заебывали и названивали ей в забор? Макар ржет, чуть не роняя руку Антона с плеча. Антон закрывает ладонью лицо. Пиздец, какой же стыд все-таки, ну почему он был таким тупым, когда был младше. — И вот на них дед с ружьем вышел, — продолжает Оксана, видимо, воодушевляясь тем, как смеются бэшки. Антон бросает взгляд на Дениса, который почему-то смотрит на Ваню — еще одного чувака из бывшей параллели, который практически постоянно молчит и ничего не скажет, пока его не попросят. Антону он пока импонирует больше остальных, вставляющих идиотские комментарии и перебивающих Оксану, — так и я подумала, а че бы этой бабке не хранить дробыш под подушкой. Нет, ну че, я серьезно. — Слава богу, что ты живая, — участливо вставляет Дарина, прижимая ладони к груди. — А твоя бабушка что-то говорила? — Это не ее бабушка, — говорит Катя, стоящая рядом с Оксаной. — А левая дальняя родственница. Оксана кивает. Антон отходит от Макара, потягивается и медленно переводит взгляд на лица одноклассников: Ира жмет губы, как обычно делает, когда чем-то недовольна, Никита и Денис с чего-то смеются, уже не особо слушая, Ваня смотрит на Оксану и тянет в скромной улыбке уголки рта, а Дарина с испуганным выражением лица продолжает расспрашивать Оксану о том, что было с этой бабкой дальше. Макар оглядывается на Антона: — А где Журавль? Антон внезапно понимает, что они его где-то просрали. Тот обнаруживается внизу — Паша выпрашивает у него деньги на столовку, а Дима пытается выдернуть руку, которую Пашка крепко сжал. Антон сгибается от смеха, пока Макар уже спешит на помощь: — Давай, Пашок, я тебе пятихатку дам, а ты мне расскажешь, что твой брат по ночам делает под одеялом. — Идет! — Паша протягивает ладонь. Журавль хмурится, толкает смеющегося Макара в сторону, а потом разворачивает Пашу в сторону коридора, ведущего в его класс. Антон останавливается около теннисного стола и берет в руки мячик, крутя его из стороны в сторону. — Иди давай отсюда, — бросает Журавль, а потом обращается к ним: — Вы че, суки. — Я не при чем, — спокойно говорит Антон. — Это Макар теперь покровитель Павла Журавлева. Меценат. — А че ребенок голодает? — Да он у меня уже все деньги отобрал, когда мы сюда шли, — бурчит Журавль и забирает у Антона мячик, подкидывая его высоко в потолок и роняя. Александр Николаевич, взявшийся из ниоткуда, показывает Журавлю кулак и говорит идти в спортзал. — Да че я-то сразу? После физкультуры, где из Антона выжали весь пот, всю кровь и всю оставшуюся жизненную энергию, физрук собирает их у себя в кабинете и, сложив руки на груди и глядя на каждого исподлобья, серьезно поясняет за все тренировки и за настрой на будущий игровой сезон. Антон принимает похожую позу, невольно пародируя Александра Николаевича, за что кулак с зажатым большим пальцем между указательным и средним прилетает и ему. Следующие уроки Антон спит — на физике Анастасия Павловна половину урока расспрашивает их об их делах, что на нее вообще не похоже, и в конце предлагает повспоминать устно формулы, а на ОБЖ Антон специально садится за последнюю парту, даже не советуясь с Макаром, и практически сразу засыпает, пока Ксения Олеговна, решившая на себя, видимо, взять все не особо важные Антону предметы, талдычит им что-то про пожары и, к удивлению, ни разу не дает Антону подзатыльник. На улице веет свободой. Антон достает из рюкзака наушники, слушая, как шумит над головой ветер, как шелестят пока не слетевшие до конца листья и как пролетает в небе самолет. Антон бы сел в него и свалил куда-нибудь далеко-далеко, чтобы его никто никогда не нашел. — Постоишь со мной, пока Ангелина придет? Антон согласно мычит, продолжая драться с путающимися проводками наушников. Журавль уже ушел: ему надо отвести Пашу на кружок по шахматам. Пашка в этом мире нужен всем. И физрук не раз хвалил его как каратиста. — Пойдете куда-то? — спрашивает Антон спустя пару минут тишины. Макар отрывается от телефона, кидает его в карман джинсовки и кивает. — На крытый каток хотим сгонять, — объясняет он следом. — Если честно, то я бы каждый день с ней куда-то ходил. Типа… — он оборачивается, наверное, проверяя, не идет ли кто, — мне это помогает не думать о той девочке. Помнишь? Антон делает сложное лицо, хмурясь: еще летом Макар что-то рассказывал про какую-то девушку — студентку старше него, с которой они познакомились на какой-то тусовке. — Угу. — Мирослава, — почти шепотом подсказывает Макар. Антон молча кивает, глядя ему в лицо. — Мы с ней до сих пор общаемся. — Это плохо? — Да? Типа… Бля, ну прикинь: у тебя девушка, а она постоянно переписывается с каким-то парнем и не рассказывает тебе об этом. Антон тяжело выдыхает и прижимает к земле опавший, уже суховатый листик, который безнадежно потеряла ветка одного из деревьев. — Допустим. — Ну? Это же косвенная измена, не? Антон сглатывает, пытаясь выбросить из головы лицо улыбающегося ему на лестнице первого сентября Арсения. Да. Допустим, у Антона есть девушка… и она там с кем-то переписывается. — Вы просто разговариваете, наверное… ничего такого в этом нет. — Наверное, — эхом откликается Макар, поджимая губы. — Думаю, Ангелина не будет против твоего общения с ней. — Но Мирослава мне нравится. Очень… нравится. Антон смотрит Макару в глаза, не зная, что сказать, — обычно те девушки, с кем Макар дружил и кто ему симпатизировал, так или иначе отвечали взаимностью, поэтому Антон больше слушал и не лез, зная, что Макар и сам разберется. Сейчас — ситуация поменялась. — Ты ей говорил об этом? — Ты че, нет конечно. Она меня сразу пошлет. М. Знакомо. Антон отворачивается, приподнимая голову и чувствуя, как ветер гладит щеки. Все-таки лето не ушло еще полностью: оно прячется в теплом сквозняке, держащихся на деревьях листьях и светлом небе в семь вечера. — Мне бы перестать с Мирославой общаться. Да? Я не знаю, че делать, Антох, меня будто… как канат у нас в спортзале в две стороны рвет. Антону правда нравится, какие слова иногда подбирает Макар. Он так не умеет. — Я не знаю, — тихо произносит он, а потом, уже порываясь сказать, что можно рассказать Ангелине о новой подруге, потому что, наверное, в этом правда ничего плохого нет, все-таки Макар не собирается встречаться с обеими одновременно, слышит из-за спины Макара неожиданный крик: — Привет! Ангелина, держа в руках черную сумку — у мамы похожая, и на ней любит спать Милка, — подбегает к ним, выворачивая из-за угла высоких жилых домов. Антон кивает ей, легонько улыбаясь, и переводит взгляд на Макара. Тот с улыбкой оборачивается, обнимает Ангелину и коротко целует ее в губы. Антон чувствует себя лишним. В самом масштабном смысле этого слова. — Ты быстро, — улыбчиво говорит Макар. — Без пробок. Спасибо, что вызвал мне такси, — добавляет она и смотрит на Антона, прижимаясь виском к плечу Макара. — Как дела, Антон? Он поднимает большой палец «вверх», тянет руку, чтобы Макар ее пожал, и проговаривает: — Я, короче, пошел. Хорошо вам погулять. Макар и Ангелина, явно все еще смущающаяся находиться в присутствии кого-то, кроме Макара, машут ему, когда Антон, сунув в уши наушники, разворачивается и идет в сторону остановки. Пешком обратно желания тоже идти нет, хотя на улице не так уж и холодно — с утра было вообще тяжело из-под одеяла вылезать, хотя сегодня только четвертое число. Арсений так в сети и не был. Антон грустно смотрит на пустеющий диалог, где последним сообщением числится его «хорошо» в ответ на «потом спишемся!» — от Арсения, и переключает музыку на что-то медленное. Играет Джоджи, и у Антона есть ощущение, что это снова попытка вселенной что-то ему сказать. Но он ей не верит, поэтому продолжает слушать песню, поставив ее на повтор, продолжая надеяться, что его телефон совсем скоро загудит, а на экране высветится сообщение от Арсения. Антон слишком сильно по нему скучает.