Дать задний ход

Улыбнувшись — пусть эта улыбка станет знаком хорошего дня! — Арсений открывает жалюзи в кабинете и, опершись на подоконник, почти утыкается носом в стекло. По асфальтированному двору школы шагают — медленно, быстро, вприпрыжку и еле-еле — дети: кто-то с родителями, а кто-то один. Старшеклассников не видно — Арсений и не удивлен: большей части ребят ко второму уроку, если он не ошибается, а страдальцы из девятого-десятого-одиннадцатого классов раньше восьми десяти тут точно не появятся. Арсений бы тоже не появился… Он жмется лбом к прохладному окну и думает: вот ему что двадцать пять, что пятнадцать, а август все еще хочется сделать бесконечным — настолько, насколько он может таким быть, растянутым, как эластичный бинт. Арсений… ценит лето, ценит отпуск, особенно когда его не дергают с рабочими штуками секретарь, но маленький колокольчик внутри то и дело звякает, намекая, что, если бы было можно, Арсений бы вообще ничего не делал. Ну… как не делал! Он бы общался с друзьями, ходил гулять, учился чему-то — как же хочется вернуться на танцы, блин, — читал, встречался, ходил на свидания, но все его любимое времяпровождение обычно накрывается непроглядно-темным куполом работы. Здесь нет продыху, хотя Арсений иногда специально пытается обустроить себе курортные условия — покупает в столовой еду и закрывает на ключ дверь, чтобы до него никто не достучался. К сожалению… он делает так редко, потому что боится, что кому-то срочно понадобится его помощь — что кому-то он окажется нужен, а он тут сидит и… ничего. Не делает ничего, и сам… ничего. Арсений тихо фыркает, проводит кончиком большого пальца по уголку губ и оставляет его там, жмет к коже — нащупывает зубы и кончик языка, почти упирающийся в щеку. Дурачина. «Ничего». Конечно, блин, ничего — это «ничего» им же, будто бы бессмысленным и правдивым, останется, если он продолжит следовать впаянной в него установке о том, что если что-то, что он делает, не приносит окружающим практической пользы, то оно сразу же превращается в такое же бессмысленно-правдивое пятно с оттенком глупости и прокрастинации. Это… боже! Это просто кошмарно. Арсений готов себе дать за это затрещину — смачную, так, чтобы голова на место встала, а не вертелась, как шампур на мангале. Шампуром крутят так, как хотят, у шампура нет права выбора, права свободы — он всегда заточен, всегда либо холоден, либо горяч, его достают раз в сезон, а потом убирают, чтобы потом снова нагло им воспользоваться. Арсений не хочет быть шампуром. Никому не надо быть шампуром — вот что он думает, вот что хочет, елки-палки, донести до каждого, но не может, потому что… это будет, наверное, лицемерно, да?.. Лицемерно — втолковывать людям о том, какими они могут быть, если не зажимаются, открываются новому опыту, позволяют себе в первую очередь делать выбор сами, а потом оставаться наедине с собой, с отражением в зеркале и понимать, что ты сам… очень редко расслабляешься полностью, как если бы каждый участок кожи зажимали прищепками, где-то поломанными, деревянными. Оставляющими ямки от заноз. Арсений быстро моргает, пытается прояснить картинку перед глазами, понимая, что немного отсоединился от реального мира. Такого… давно не было. Летом Арсений настолько часто проводил время в окружении других людей, что иногда забывал о том, на что способна его голова, когда он молчит, а вокруг — никого. Пустая комната. Только приоткрытые двери в коридор и на балкон, гудящий ноутбук, готовящийся, видимо, улететь с этой планеты нафиг. И тишина в квартире. Не давящая, безопасная, но… заметная. У забора школы Арсений — он прищуривается, вклеивается кончиком носа в окно — замечает Антона. Сердце тихонько пропускает удар, точно кто-то хорошенько его встряхнул, как стеклянную копилку, и Арсений хмурится, отводя взгляд на край подоконника. Проводит по нему пальцем, решает его сегодня протереть, спрашивает себя: «Что это, нафиг, за ерунда?» — и сразу же возвращает взор в окно, будто там не улица, а волнующий эпизод любимого фильма. Который Арсений бы никогда не смог назвать. Двор школы — огроменный, размером с городской бассейн: тут бы поместилась еще два крыла здания как минимум. Антон стоит один. Арсений снова щурится, пытаясь рассмотреть его одежду и то, что он делает. Он не может игнорировать светящуюся возмущением, злостью на себя мысль о неуместности и совершенной глупости того, чем Арсений занимается. Господи. Он серьезно пытается что-то в Антоне высмотреть. Что, никогда его не видел, а? Удивился чему-то? Это все тот же Антон, Арсений, у него не покрашены волосы, не вырос хвост и нет чешуи. Он тебя даже не видит — и слава богу! — поэтому отвернись… отвернись, пожалуйста, на всякий случай. Он не может. Разум, как компьютерная корзина, очищается с помощью одного взгляда — одного клика мышки. Это же Антон, Арсений. Не кто-то… еще. Знакомый Антон. Почему я так реагирую? Арсений прикладывает ладонь к груди, медленно выдыхает и сжимает свободную руку в крепкий-крепкий кулак. Глаза — все еще на нем. Антон… симпатично одет. Он весь в черном, а обувь — яркая. Там, кажется, сплетаются следы красного или оранжевого. За плечом — рюкзак, а он сам медленно шагает вдоль забора, видимо, кого-то дожидаясь. Лицо издалека размывается, но Арсений отчего-то уверен, что его выражение — спокойно-нейтральное, какое может появляться, когда никто не смотрит. А Арсений смотрит. Антон сам по себе… симпатичный. Да. Очень. Арсений давно это заметил и не видит никакого смысла это отрицать, понятно? Это совершенно объективный факт — его не может порушить ни одна жужжащая мысль-пчела, жалящая Арсения в стенки черепа. Объективный, устойчивый факт. Все, блин. Сглотнув, Арсений прикусывает нижнюю губу и думает: «Может, написать ему? Сказать, что я его заметил?» Желание — пугливое, негромкое. Его нельзя было бы услышать, будь Арсений с кем-то еще. Он бы закрыл его на замок, передвинул шкаф, комод с другими хотелками, а потом бы еще продолжил держать эту ментальную дверь, чтобы, боже, это «может» никогда-никогда не вырвалось наружу. Но… но оно уже здесь. Заставляет Арсения обернуться на телефон, приоткрыть рот и мысленно попросить кого-нибудь ворваться в кабинет самым бестактным образом, чтобы он, черт возьми, забыл об этой идее. Писать Антону — да ты с ума сошел! Снова! Антон не писал ему с воскресенья, еще когда Арсений предупредил его, что не сможет сегодня много общаться — Сережа позвал к себе в гости, и они провели весь день вместе, — поэтому вывод напрашивается, настырный, сам: Антон больше не хочет с ним переписываться. Вот и вся правда — даже придумывать и копаться не надо, разумеется! Арсений не отрицает, что это… возможно, немножко поспешно — делать подобные выводы. Очень эмоционально. Сам Арсений писать, наверное, пока не будет. Он… он хотел. Еще в воскресенье. Вечером. Марина была на работе, и Арсений, вернувшись домой, оказался только с громким «напиши Антону», которое он едва ли не увидел у себя на лбу, когда зашел в ванную и посмотрелся в зеркало. Которое чудилось кем-то маленьким на плече, шепчущим ему: напиши-напиши-напиши. Легко сказать, конечно! Антон был в сети, когда Арсений зашел проверить, писал ли тот что-то (вдруг дурак-Контакт решил снова пошутить над Арсением, как уже бывало), но сообщений не было. И — в тот момент это осознание было сравнимо с резким внезапным звуком из колонок — Арсений неожиданно для себя понял, поймав эту ускользающую в темень головы мысль, что привык. Может, если не к самому Антону, то к факту наличия диалога с ним? Или это и подразумевает легкую… привязанность к нему?.. Но это не может быть она. Арсений невольно качает головой и направляет аккуратный взгляд в окно. Сразу — в сторону забора, где Антон все еще стоит один. Кого он ждет?.. Почему так рано пришел? Ответ на первый вопрос появляется буквально через пару секунд и повисает у Антона на плече. Это Илья — друг Антона (Арсений как-то раз вспоминал, что пару лет назад Антон больше общался с Димой Позовым, — интересно замечать, как в итоге все меняется). Видимо, Антон правда… был там только ради того, чтобы дождаться Илью. Безусловно, блин, не ради того, чтобы Арсений бессовестно позволял себе разглядывать образ Антона и его самого, хотя лицо было растушевано кисточкой расстояния. Безусловно, не ради этого, поэтому — хватит смотреть! — Да елки, — выдыхает Арсений, поворачиваясь к улице затылком, — все. Тш-ш. Никто не говорит, в рамке закупоренного кабинета тихо, но Арсений бы хотел, чтобы его мысли это услышали. Успокоились, снова замедлились, ускоренные появлением Антона и желанием его рассматривать. И писать ему Арсений уже точно не будет — теперь Антону не нужно это сообщение: у него же есть Илья. Тот хороший, веселый. Не даст Антону грустить, если тот грустный, а он вряд ли грустный — или грустный? Блин, а если Антон грустный? Арсений закрывает ладонями глаза. Надо… надо настраивать себя на рабочий лад. Это… это нормально, это закономерно, что теперь они с Антоном будут общаться реже или не будут общаться вообще. Так и должно быть. Арсений чуть ли не сплевывает эту едкую, горькую мысль. Она — не его, она там лишняя, и он об этом знает, только смотрит на нее, черную, испорченную, продолжая убеждать себя, что переписываться и немного общаться с учеником школы, где ты работаешь, — это… не так плохо. Но мысль чуть ли не раскрывает с клацаньем пасть — хочет Арсения съесть, и он уже не уверен, что… она говорит неправду. Ну почему, почему он никогда не может перестать думать тогда, когда все доходит до этого — до судорожного желания схватиться за голову и потрясти ей, как коробкой с разными вещами, чтобы те высыпались на пол и он хотя бы их видел. Какие-то — выбросил, а другие — собрал обратно. Арсений не понимает ничего: он мечется от дрожаще-неуверенного «это… это нормально» до твердо-осаждающего «это надо заканчивать». А оно… уже. Видимо. Если Антон… или сам Арсений больше не напишет. Он опускает взгляд в пол. Сжимает кончиками пальцев ремень, сразу отпуская, и засовывает палец в шлевки штанов, намеренно вдавливая стопы в пол — это должно помочь вернуться… сюда. Выдернуть, словно схватившись за одни только чужие невидимые пальцы, из тревожного водоворота и дать себе время… подышать. Встряхнуться. Арсений садится за стол. Прислушивается. В коридоре — уже ряд наслаивающихся друг на друга голосов, детско-звонких, пытающихся пробить стены кабинета. Можно уже начинать работать. И Арсений отключается — запускает компьютер, вставляет флешку, отъезжает на стуле к шкафу и берет оттуда стопку стянутых резинкой папок, за которыми должна зайти Марта Олеговна. В начале июля она приглашала Арсения на празднование дня рождения, но Арсений был в загородном коттедже с Сережей и Маргаритой, поэтому отказался — но встретиться с Мартой Олеговной вне рабочего пространства был бы рад. Он вообще был бы многому рад… не перебирать бесконечные бумажки, точно с помощью волшебства появляющиеся на краю стола, на подоконнике и полках, — как минимум! Арсений знает, как работает принцип внутренней мотивации, поэтому, когда не может совладать с ней, переключается на внешнюю — обещает себе после работы зайти в пекарню, выйдя на две остановки раньше, и купить им с Мариной что-то к чаю. Та не очень любит сладкое, но недавно она сказала, что ее перестало тянуть на соленое и что хочется отведать чего-то другого, — Арсений предложил ей ромовую бабу. И все в плюсе! Марине — вкусный десерт, Арсению — ром. Лучше бы отдельно… Господи. Надо, наверное, еще раз запретить себе пить до нового года. В последний раз он выпивал в июле — за несколько дней до того, как у него случился приступ. После этого, как бы ни хотелось поиграться с жизнью, Арсений избегает алкогольных отделов в продуктовых магазинах и чьих-то предложений выпить. Только Марина и Сережа не предлагают ничего такого: знают, что это может плохо сказаться на его здоровье. Такие они хорошие… Арсений их очень любит. Он подпирает подбородок ладонью и растягивает губы в теплой улыбке. Нет, конечно, капелька алкоголя погоду не поломает, но вдруг его сердце заключило серьезное пари с печенью и теперь у Арсения просто нет шансов… — О чем ты думаешь вообще? — вслух спрашивает Арсений. — Так… Блин, в октябре еще в родной город ехать… маму хочется увидеть. Папу. Его тоже, наверное, да. Клинику видеть не хочется — Арсений бы вообще отгородил ее километровой ширмой и накрыл шатром, стирающим ее с карт и навигаторов. Арсений резво встает из-за стола и зачем-то делает несколько шагов к полке около рабочего стола. Смотрит на стопки университетских книжек, кучу больших тетрадей, стаканчик с цветными карандашами для детей, горшок с притащенным сюда из учительской в мае цветком, кактус Сережу — тот чувствует себя хорошо! — и каменную лягушку (почему у нее все еще нет имени? Беспредел!). Он снова вернул их в кабинет, решив, что ближайшие полтора месяца, пока не вернется с медицинского обследования, которое займет пару дней в октябре, Сережа и лягушка будут тут — им здесь спокойно, лучше не тревожить их в переездах. Лишь бы только маленькие ребята из пятых-шестых классов ничего не испортили, если вдруг кабинет кто-то откроет! Арсений просто не переживет, блин, — и так до сих пор помнит, как на июньской детской школьной площадке к нему прибежали девочка с мальчиком из начальной школы, чтобы попросить несколько пустых листочков (Арсений сделал вид, что поверил, что это действительно было их целью) и, пока он вытаскивал из большой зелено-белой коробки стопку листов А4, чтобы лишний раз они больше не бегали, те схватили с полки лягушку! Арсений уверен, что у нее осталась травма. «Мы похожи», — подумал он тогда, и это должно было казаться забавным, но в итоге показалось только тоскливым. Блин. Он погрустит попозже — дела не ждут. Все-таки надо будет заняться расхламлением всего… И перестановку запланировать. Небольшую. Никто и не заметит, зато Арсений будет доволен — все будет чисто и аккуратно. После звонка на перемену Арсений отъезжает на стуле от компьютера, наклоняется к сумке, лежащей с краю подставки для системного блока, который то работает, то нет, чтобы взять зарядку от телефона, как вдруг слышит глухой стук и — следом — треск приоткрывшейся двери. Ударившись головой об край стола, Арсений прикладывает ладонь к макушке и поднимает взгляд. — Вы ушиблись? — Марта Олеговна зашагивает внутрь и останавливается напротив стола. — Не хотела вас напугать. Болит, ешкин кот. — Нет… я закаляю голову, чтобы, если метеорит прилетит, она выдержала. Марта Олеговна пару секунд без слов смотрит на него, кивает — Арсений благодарен ей за отсутствие насмешки над ним: он иногда забывает о том, что в его окружении только близкие с мягкостью реагируют на такие его… словесные штуки. Вроде же ничего такого! Разве это не забавно?.. Марина бы посмеялась. Сережа тоже. Марина бы даже продолжила — может, сказала бы, что шишки на голове Арсения заменят ему строительную каску от метеоритов. Что угодно! Но Марта Олеговна даже не улыбается — и Арсений, чувствуя скованность, точно все эмоции обездвижили наручниками, медленно опускает с головы ладонь и, прикусив губу, двигает нужную лесенку из бумаг и папок ближе к Марте Олеговне. — Вот. Вы просили. — Спасибо большое, — снова кивает она. Оглядывается, будто Арсений уже сделал перестановку, а она досконально знала, где что находилось до этого. Арсений замирает, прижимаясь к спинке кресла. Нога чешется. Арсений ее не чешет. — Столько детей новых пришло, знаете? Уже ознакамливались с фактическими списками? — Пока нет, — мотает головой Арсений. Все, что он успел за два часа нахождения на работе, — это офигеть. — Но я ознакомлюсь, — проговаривает Арсений вдогонку собственным словам. Марта Олеговна тянет уголок накрашенных растушеванной розовой помадой — или блеском? — губ в улыбке. — Обязательно. — Куда вы денетесь, — посмеиваются в ответ. — Кстати, я тут задумалась: почему мы все еще обращаемся друг к другу на «вы»? Арсений, сжав кончиками пальцев ручку, бросает первое, что ловко скользнуло на кончик языка: — Я вас уважаю. — Я вас тоже, — улыбается шире Марта Олеговна. — Просто столько лет вместе работаем… общаемся, если можно так сказать, а все «вы» да «вы». — Хотите перейти на новый уровень? О… нет. Арсений не хотел, чтобы его голос звучал так — плавно-тягуче, будто он пытался вложить в каждое слово несколько потайных… блин, скорее настолько явных подсмыслов, что теперь хочется опустить голову, чтобы Марта Олеговна не увидела на его лице бледно-розовую тень смущения. — Если для вас, Арсений Сергеевич, перейти на «ты» — это новый уровень, то с радостью. — Хорошо, — выдавливает он из себя. — Тогда давай-… давай на «ты». Марта Олеговна усмехается, еще раз благодарит его и, ухватив их и отмахнувшись от предложения помочь, уносится из его кабинета — дверь Арсений решает не закрывать. Он выглядывает в коридор, смотря на удаляющуюся в сторону учительской Марту Олеговну, и пару раз одергивает футболку. Господи!.. Ему бы помыть рот с мылом за то, что не умеет иногда правильно распределять интонации в разговоре с людьми — и соблюдать ту же субординацию, елки-палки! Он же серьезно не хотел, чтобы это звучало как попытка флирта. Сам даже не заметил, как это из него вырвалось!.. А если бы ему так предложил перейти на «ты» Александр Николаевич и он бы случайно… сделал это с ним? С уголка губ срывается тихий смешок. Александр Николаевич в принципе игнорирует «вы», если с ним говорят не директор и не чьи-то родители. Надо быть аккуратнее. Когда Арсений, уже пообедав — конечно, на час раньше, чтобы не создавать давки (которой не может быть в его кабинете, но неважно!), — хватает лейку и идет в учительский туалет, чтобы набрать воды, ее там не обнаруживается. В коридоре — отголоски длинной перемены: кто-то не отрываясь сидит в телефоне, кто-то гоняется из одного угла в другой (надо сделать замечание — а то расшибут еще себе все), кто-то зачем-то двигается вдоль стены, как… как ниндзя, видимо, а кто-то — чуть не врезается Арсению в бок, когда он приоткрывает дверь в мальчишеский туалет. Несколько пятиклашек поспешно извиняются и исчезают с места столкновения. Ох. Ну хорошо! Со стороны лестниц внезапно выбегают Илья Макаров и Антон. Арсений замирает, глядя на них. Ой. — Блин! Сорян, ой, простите, — быстро проговаривает Илья, впрочем не переставая с чего-то смеяться. Антон тоже улыбается: Арсению нравится его улыбка — веселая, заряженная энергией, отливающей искрящимся блеском в его серовато-зеленых глазах. Они Арсению тоже нравятся. — Мы… ха-а-ах, не хотели вас убить. Илья прорывается вперед, через коридорчик с раковинами и одним зеркалом — к кабинкам, но Антон стоит рядом и — Арсений вдруг замечает — держит приоткрытую за спиной Арсения дверь. Сам он так и не зашел. Арсений зачем-то думает: если он слегка наклонится назад, ладонь Антона вместе с ручкой упрется ему в поясницу. Антон облизывает губы и кивает в сторону проема. — Заходите. Или вы?.. Арсений быстро кивает и, коротко улыбнувшись Антону, молча заходит внутрь. Ставит в раковину лейку, крутит кран — первый не работает, поэтому Арсений отступает к другому. Антон шагает следом за Арсением и прикрывает дверь. Отделяет их от отдельного мира школьного коридора. Кажется, когда Илья и Антон оказались на третьем этаже, их… буквально распирало от смеха — оба были красные и довольные, а теперь Илья… Илья занят, а Антон стоит рядом, и Арсению вообще не смешно. Сердце отбивает мотив не известной Арсению песни. Дрожаще-торопливой. Надо только налить воду и выйти. Только налить воду и выйти. Только налить… — Собираетесь кого-то напоить ароматной водой из туалета? Арсений вскидывает голову и, выкрутив не глядя кран на максимум, невольно улыбается: — Растение, конечно. — Утопите его? Антон поджимает губы, явно сдерживая улыбку, и Арсений тихо смеется. Через секунду он чертыхается, выключает воду и сливает лишнюю в раковину. Антон все еще рядом — если Арсений сделает шаг-два к выходу, то Антон буквально, блин, будет дышать ему в шею. Здесь всегда такие тесные помещения были?.. Арсений вспоминает март — господи, это же было здесь — и замирает. Он не боится, конечно нет, но мурашки на цыпочках прохаживаются по затылку. Это было здесь. Под сердцем расстилается холодное поле. Антон театрально широко открывает глаза: — Я раскрыл ваш план? — Немножко, — проведя ладонью по губам, говорит Арсений. Антон отслеживает движение его руки взглядом. — Но я не собираюсь топить свой кактус. — Он еще живой? Арсений открывает рот — Антон громко смеется и вздергивает ладони к груди. — Я не это имел в виду! Простите! Просто он выглядел так, будто ему недолго осталось. — Мы это еще обсудим, — тише, чем до этого, произносит Арсений, потому что слышатся звук смывающейся в унитазе воды и щелчок повернувшейся щеколды. Арсений сразу же хватает из раковины лейку, хихикает с удивленного выражения лица Антона и, игнорируя игривый — боже — порыв коснуться кончика его носа, обходит его. Нос выхватывает мягкий… легкий, ненавязчивый запах. Арсений залетает в кабинет и хлопает дверью. Что он вообще творит! Он опять!.. Опять этот тон! Ладно, блин, с Мартой Олеговной — но как он может позволять себе… позволять себе это с Антоном!.. Они… господи, какой же он дурачина. В этом «мы еще обсудим» не было флирта — его там быть просто не могло. Но Арсений внезапно настолько раскрепостился в диалоге, что снова проигнорировал границы дозволенного в разговоре с учеником школы. И кого он обманывает, ага! «Ученик школы». Антона он так уже давно не воспринимает — по крайней мере на уровне чувств, в которых бултыхается разыгравшееся в стуке сердце. Антон — не его друг, не просто ученик школы, где Арсений работает, но… что-то есть. Арсений не может дать этому характеристики. И не уверен, что хочет обозначать это чем-то, что могут понять другие — то есть словами известного хотя бы одному человеку в мире языка. Блин! Антон такой смешной. Арсений невольно фыркает, а потом смеется, поливая цветок в горшке, вспоминая слова о том, что Арсений планирует утопить растения. Ну что он — изверг, что ли! Звучало, конечно, очень забавно. Интересно, посмеялся бы Антон с его маленькой шутки о метеоритах? Это наталкивает мысли и на другое. Я общаюсь с Антоном на «ты». Он со мной — на «вы». Боже. А если… если он тоже… тоже будет на «ты»? Насколько это вообще нормально?.. Корректно, тактично, правильно? Арсений правда не понимает, как его голова сейчас формирует такой поток вопросов, размышлений, когда можно… этого не делать. Никогда так не получается, но Арсений все равно выбирает удивляться этому, будто это — что-то новое в его жизни. И еще кое-что. Антон стал выше. Арсений заметил это еще первого сентября, но сейчас обратил на это внимание еще более явно. Он стал… крупнее. Да… крупнее. Плечи шире, волосы у него выгорели от солнца, а сама кожа — загорела, словно Антон был часами на морском пляжу. Арсений знает, что он на самом деле много времени проводил в деревенском огороде под солнцем, но это не отменяет того факта, насколько образ Антона в его голове разнится с тем, какой он в реальности. Арсений иногда до сих пор видит его ребенком — только в мыслях. Будто мозг, стоит ему отвернуться от настоящего Антона, воспроизводит картинку из прошлого, не давая загрузиться обновленной. Так… странно. Антон ведь правда взрослеет — почему это воспринимается Арсением с таким удивлением? И те симпатичные черты лица, которые Арсений подмечал… может, полгода назад, сейчас стали только более симпатичными, более выразительными — наверняка он нравится многим девочкам в его классе. Или в школе вообще. Антон, видимо, не особо социально активный, редко участвует в мероприятиях и других школьных штуках, но его все равно многие знают — Арсений замечал это не один раз. Случайно, конечно. Не специально же. Арсений, остановившись около подоконника, куда уже успел перетащить горшок с полки, глазеет на скатывающуюся по зеленому листочку каплю воды. Антон… он не просто симпатичный. Он красивый. Арсению нравятся красивые люди. Это… это необязательно про внешность. Это про внутреннее — он всегда концентрируется в первую очередь на этом. Как-то сразу невольно цепляется за это при первом же разговоре. И то внутреннее у Антона — по крайней мере та часть, которую Арсений немножко знает, — определенно привлекает его внимание. Притягивает. Он же еще в том году это замечал, точно! Господи-и-и. Офигеть просто. Илья же тоже изменился. Он тоже вырос, тоже стал крепче, шире в плечах, и у Арсения есть мысль, что скоро его сто девяносто сантиметров Илья с Антоном обгонят — может, к следующему лету уже. Потому что сейчас они практически наравне. Но Антон… Арсений так неожиданно все чаще и чаще умудряется по-настоящему хотеть на него смотреть, что теперь это вызывает не просто шокированное состояние, а настоящий когнитивный диссонанс — его мозг просто не может это принять! Однако Арсений всегда старается быть внимательным. Может, из-за того, что они с Антоном общаются чаще, он и ощущает его присутствие, его нахождение рядом по-другому? Не может воспринимать его как отдаленного, совершенно чужого человека, так как кто-кто, но Антон ему уже точно не чужой, как, наверное, многие другие ребята в школе, — Арсений бы не хотел считать его таким. Посмотрев на заряжающийся телефон, Арсений представляет, как пишет Антону вечером и они снова болтают вплоть до того момента, пока у Арсения не начнут сонно слипаться глаза, а медленные зевки не станут разбавлять воздух. Может, написать ему сегодня?.. Все-таки Арсению правда есть что сказать в защиту жизни его любимого Сережи! Надо еще не забыть о ближайшем свидании и протереть сегодня в кабинете пыль… Мысли хаотично скачут по его голове. Арсений выдыхает. В любом случае… Арсений надеется, что его общение с Антоном не выйдет никому из них боком. …и отправить Антону сообщение. Это надо сделать обязательно.

***

Да уж. И недели не прошло. Ира ставит локоть на парту, прижимает к щеке ладонь и выводит в рапортичке ровную четверку, напоминающую перевернутый одномерный деревянный стул. Конечно, поражает, насколько всем важна школа — вчера тоже уже троих не было. Ира не имеет претензий к Диме Позову, потому что тот традиционно каждое начало сентября пропускает, находясь на море, но другие: в чем их проблема? Было бы прекрасно, если бы ее это не волновало, и еще более прекрасно, если бы ее не заставляли отчитываться за каждого отсутствующего — Анастасия Павловна не требовала от Иры столько же, сколько хочет Виктория Викторовна, за эти пять дней, по ощущениям, увидевшая в Ире буквально свою правую руку. Может, она не в курсе, но у Иры, кроме ее рапортичек, на самом деле никому не нужных и в итоге сваливающихся одной бесполезной кучей на завуча, есть множество других дел. Все эти дела — объективно повзрослевшие за лето внешне, но все еще такие же несерьезные, как и всегда, — сейчас хлопают скрипящей дверью кабинета, проходят мимо Иры и рассаживаются за ее спиной. Дарина осталась на перемену в радиорубке, откуда Ира, понаблюдав за происходящим там бедламом и отсутствием какой-либо собранности, послушав крикливые маты и неуместный смех Стаса с его дружком Андреем — Ира Стаса на дух не переносит, но он теперь, какое счастье, в их классе, — ушла, схватив рюкзак и попросив Дарину последить за ними во время перемены. Дарина осталась, как делала всегда, когда, наверное, понимала, что за Ирой лучше не идти. Ира и сама на себя злилась. На других тоже — за их безответственность, за отсутствие банального терпения, чтобы выслушать ее, господи, просто выслушать, за поведение, как у глупых пятиклассников, которые лопают коробки с молоком посреди коридора и облизывают мусорку на спор за пятьдесят рублей. Ира просто ужасно злилась — поэтому даже к концу перемены не могла перестать сжимать зубы, губы, ручку и застывшие стиснутые колени. Одно из ее дел — рыжее, надменное, не понравившееся Ире сразу — останавливается около парты и протягивает купюру в сто рублей. Взгляд прокатывается по слезающему у края ногтей серому лаку, по тонкому запястью с плотным обручем разноцветных браслетов и кромке клетчатой рубашки, закатанной до локтя. От этой наглой попытки доказать кому-то, что правила и устав школы — это полная хрень, Ира на секунду сжимает ручку сильнее и медленно убирает ее в пенал. — На нужды класса. Есения, новенькая в их классе, сразу оттолкнула Иру. Что-то было в ее выражении лица, с каким она стояла на линейке, ни с кем не знакомясь, в ее глазах, когда Ира подошла к ней и попросила добавить ее в друзья, в том, как она неторопливо доставала из кармана телефон. Ира ей не нравилась. Ире она не нравилась тоже. Она сделала ей ровным счетом ничего — только пригласила в беседу во время классного часа и попросила в понедельник подойти к ней, чтобы Ира показала ей школу. Есения так и не дернулась в ее сторону, а потом Ира узнала, что Катя с Оксаной уже провели ей полноценную экскурсию. И… ладно. Господи, просто ладно. Ире даже лучше, окей? Она занялась другим — другим новеньким, и, несмотря на неловкость, показала ему, где находится библиотека. Юра приехал с Сахалина, его отец, как он сам сказал, японец, и они летом переехали в их город. Он показался Ире, наверное, самым адекватным из новеньких мальчиков: по крайней мере он не смотрел на Иру и на остальных так, будто у них вместо лица — шматок дерьма. У Иры просто нет времени на всю эту ересь — если кому-то угодно не обращаться за помощью, скатертью дорожка. — Спасибо, — выжимает из себя Ира, даже не улыбаясь. Хотя могла бы. — Это за месяц? Там надо… — Двести, я знаю, — перебивают ее. — Я принесу, когда получится. Что, сто рублей не можешь наскрести? На косметику, кучу разных шмоток — не школьной формы — и айфон хватило, а тут нет? Ира молча кивает и, достав из сумки пластиковую папку, убирает в нее деньги. Есения уходит сразу, и Ира провожает взглядом, неконтролируемо-осуждающим, ее сгорбленную спину с висящим позади рюкзаком. Она все-таки слишком много уделяет этому внимания. Какая вообще разница, на что тратит эта рыжая деньги, если Ире от этого ни горячо ни холодно — ее мать, несмотря на позицию родительского комитета, все равно не всегда может записать все и сразу, так что Ира уже привыкла мотаться с чужими деньгами. И все же… какого хрена, а? Надо отнести рапортичку. Пока звонок не… Дверь в класс снова распахивается, и в нее залетают, чуть не споткнувшись об порог, Шастун и Илья — они останавливаются, тяжело дыша, около кафедры посередине кабинета и с чего-то громко смеются. Ира хочет, чтобы они заткнулись и не мешали ей. Как же она хочет, чтобы они заткнулись. Через мгновение в дверях появляется Журавлев: покрасневший, наверняка вспотевший, с выскочившей из-под упряжки ремня синей рубашкой, он толкает в плечо Илью, а потом и Шастуна, сразу пихнувшего его в ответ. Так ему и надо. И это тоже Иру не касается. Ее не волнует ничего, кроме рапортички, стиснутой между указательным и средним пальцем, и приближающегося, протискивающегося через детей в коридорах звонка на урок. Эти трое весь день ведут себя так, словно у них в жопе разыгралось детство. Это только пятый день. Пятый день, а они уже близки к тому, чтобы на них написали докладную. Не может этим людям быть уже шестнадцать. А одному вообще семнадцать — Ира до сих пор удивлена, что Илья не в одиннадцатом сейчас. Так бы самой старшей в классе была она. — Куда идем? Эти трое. Они не умеют молчать, когда надо. Ира мысленно усмехается. Один из них умеет — с ним иногда вообще разговаривать невозможно. — Мне надо рапортичку отнести. Это звучит как оправдание, но Ира не признает этого, особенно перед Журавлевым, лезущим, куда не надо, — она выпрямляет плечи, оглядывает лицо каждого, специально не задерживаясь ни на одном более секунды, смазывая их физиономии в один шаржевый портрет. — А сейчас звоно-о-ок уже будет, — нараспев тянет Илья и улыбается. — Ай-ай-ай. Ира почему-то не может сдвинутся с места. Шастун снова молчит, словно у него берут в долг его язык, и Ире так и хочется дернуть его, чтобы он хотя бы сейчас проявил что-то большее, чем сухое любопытство о том, какой следующий урок или в каком они кабинете. Чтобы смотрел на нее, а не на доску: ничего интересного там не будет — ни сейчас, ни на уроке, когда Ирина Николаевна появится здесь, выбравшись из лаборантской. — Мне можно, — бросает Ира и, когда уже думает все-таки выйти в чертов коридор, бросает зачем-то: — Я хотя бы не ношусь, как дите малое. — Мы не малое дите, — отвечает Дима Журавлев. Ира скептично смотрит на его разукрашенное потом лицо и упирает одну руку в бок, вздыхая. — Конечно, потому что «мы» — это множественное число. Илья смеется, хлопает насупившегося Журавлева по плечу, а Шастун вдруг говорит: — Иди куда хотела. Ира опешивает. Она поднимает брови, приоткрывая рот, и думает: «Как же я… как же ты меня бесишь. Посмотрите на него — мистер я-самый-умный-на-свете, словно это я тут веду себя, как ребенок, словно это у меня шило в одном месте и это я возвращаюсь в кабинет, чуть не ломая себе ребра об углы кафедры!» — Серьезно? — прищуривается Ира. — Все-все, — пытается влезть Илья, но Ира сразу вытягивает ладонь, чтобы он стоял на месте. — Да все, реально. Стопэ. Че вы… Журавлев хранит молчание и правильно, мать твою, делает. — Серьезно — что? Как обычно — голос Шастуна звучит так, будто его заставили, будто его пытали, чтобы он открыл рот. Ира изумляется тому, как он точно каждый день решает вести себя по-разному: «Сегодня я буду нормальным, а завтра — говном на палочке за три рубля из киоска». Да Ира никогда в жизни мимо этого киоска не пойдет, если там будет продаваться это. Нахрен все эти двадцать минут гребанной перемены все хотят ее взбесить? — Почему ты не можешь нормально разговаривать? — Я нормально разговариваю. — Не видно. И, развернувшись, Ира сразу влетает в коридор. Еще один раз она позволит себе думать, что они могут вести себя нормально. Просто. Еще. Один. Раз. У нее нет времени на их безрассудное поведение. Ира же знает, теперь уверена в этом почти на сто процентов: Шастун — это тот человек, с которым адекватно-спокойный диалог получается раз в год, и, видимо, лимит Ира исчерпала еще летом, когда они пару раз переписывались, обсуждая экзамены. Видимо, Шастун нормальный только на расстоянии, только летом и только когда есть шанс, что они больше не встретятся — как было в июле, когда Ира металась между намерением оставить документы в школе или податься в колледж при вузе. Все они — практически вчетвером, если к ним все-таки присоединится Дима Позов, иногда отлынивающий от уроков и нормального поведения, — хулиганы. Были ими всегда, еще когда Ира была младше и наблюдала, как они бросаются в классе снежками, бегают по коридорам, как они занимаются подобной хренью каждый год, еще когда они пререкались в разговоре с учителями и когда думали, что им вообще все позволено. Конечно — они же самые умные, самые лучшие, вечно знающие, как надо. Видимо, как качественнее сорвать урок, как не раз было в девятом классе, и как потерять доверие со стороны учителей. Шастун, что, твою мать, максимально парадоксально, — самый выделяющийся человек из них четверых. Иру это бесит уже столько времени, что она сразу начинает беситься и на себя — как можно, будучи осведомленной о его поведении, о том, как грубо и пренебрежительно он может разговаривать, поступать, все еще… все еще чувствовать к нему что-то? Быть в него влюбленной как дура? Она правда настолько тупая? Это несправедливо. Ира бы давно забыла его имя, если бы это было возможно, если бы Артем, с которым она начала летом встречаться, мог затмить эту гадкую дыру около сердца — оставленную специально для гребанного Шастуна. Антона Шастуна, который плевать хотел на Иру, который даже не смотрит на нее, когда говорит — или делает это вскользь, будто ему вообще все равно, кто перед ним стоит. Самое раздражающее вот что: ему правда насрать. Ира вообще думает, что он не умеет испытывать что-то хорошее. Любить что-то. Может, у него стреляет это, как с разговорами, раз в год, а потом он стаскивает эту скрипящую, как латекс, маску любезности и превращается в себя. В того, кого Ира знает на практике лучше, чем любого другого Шастуна. В негласного лидера — того, кто пусть и неофициально, наверное, но ведет за собой остальных в их компании. Он не лезет, не говорит лишний раз что-то, но у Иры есть ощущение, что если Шастун что-то решит — за ним пойдут. Это тоже неимоверно бесит. Но — Ира бы обвела этот союз текстовыделителем — теперь есть нюанс. Нюанс в лице новых личностей: из «Б»-класса пришли другие мальчики, которые могут быть даже хуже. Ира знает их — ту тройку, где тоже есть такой молчун и два недораздолбая. К Ване у Иры претензий нет, он вообще никогда никуда не рвется, стоит в сторонке, выступая в позиции наблюдателя, а к Денису и Никите — есть, да еще какие. Прошла всего одна неделя, когда их «А» смешался с «Б». Всего одна хренова неделя, но Ире уже хочется возвращаться туда, где они были в прошлом году — без них. Один — пустоголовая обезьяна, другой — тот, кто этой обезьяной управляет. Шастун, Илья и Журавлев на их фоне — ангелы. Она, наверное, преувеличивает. Но Шастун… он действительно лучше, чем тот же Никита. Он хотя бы не пристает к каждой девочке, которая проходит мимо него, и не бегает как придурок по классу, отбирая у одноклассниц пеналы и дневники со словами: «Если надо — забирай». Ира бы дала ему в лобешник, если бы от этого был толк. В голове почти вырисовывается сравнительная таблица, какие они обычно чертят с Иваном Алексеевичем на истории, и тут Ира бы поставила сотню жирно-рвущих лист тетради минусов Шастуну, однако, если бы эта таблица была все-таки реальной, больше минусов досталось бы Никите. Остальным. Не Шастуну. Ира почему-то, несмотря на убежденность, что он редкостный идиот, все еще верит, что там есть что-то, куда можно пробраться и увидеть что-то более настоящее, чем эти грубость и насмешки. Насмешки и грубость. Они накладываются тонким слоем на его лицо и стирают… то самое сознательное, реальное, в которое Ира каждое утро начинает верить заново. Либо она окончательно свихнулась. Рапортичку со стуком ладони об стол она кладет прямо перед Ириной Михайловной — та бросает на Иру удивленный взгляд, спрашивает: — У тебя нормально все? — Да. Прошу прощения. За спиной бренчит прерывистый звонок, догоняя слух, пробравшись через открытую в кабинет завуча дверь. Сейчас — математика. Ира не может позволить себе окончательно пропасть в этих глупых эмоциях. Ей надо заниматься, надо выйти два раза к доске, потому что в среду Ирина Николаевна весь урок говорила ей опустить руку, потому что она знает, что Ира знает. Надо показать им всем, кто по-настоящему, а не напыщенно умный. Самый лучший. Лучшая. Дарина ждет Иру у входа в кабинет — она сразу убирает телефон в карман штанов и радостно улыбается, словно не ее Ира оставила одну с этими хмырями из радиорубки, не умеющими соблюдать банальные правила приличия и нормального диалога. — Ты чего тут? — Жду тебя, — сразу говорит Дарина, открывая им дверь. В кабинете — не так уж и громко, несмотря на то, что Ирина Николаевна так и не вылезла из темного царства лаборантской. — Я с ребятами поговорила. Они не будут больше такой балаган устраивать. — Еще бы, — хмыкает Ира, пропуская Дарину к своему месту и усаживаясь на стул. Она оглядывается: неудивительно, но Шастуна и компании снова нет. — Спасибо, что побыла там, — поворачивается она к Дарине, запрещая себе высматривать их. — Да ты чего? Все нормально, — Дарина коротко улыбается. — Даже Артем заходил, тебя искал. — В радиорубку? Артем обычно там не появляется. Он обычно пишет или звонит. Только сейчас Ира понимает, что телефон она с собой не брала — он так и остался, убранный, в маленьком кармашке рюкзака. — Да заглянул, со Стасом поговорил о чем-то. — О чем? — Я не помню, — хмурится Дарина. — Отвлеклась на что-то. А! Я думала о том, какой фильм бы я хотела снять. Периферию слуха задевает его голос. Ира выхватывает его из ядреной смеси смеха, насквозь протыкающего стены громкостью, и с усилием воли удерживает взгляд на лице Дарины. Не надо поворачиваться и смотреть на него. Пошел он в жопу. Пошел он нахер вообще. — Какой? — сипло спрашивает Ира и откашливается. Смех Шастуна приближается, готовится прыгнуть Ире на плечи, точно маленький зверек. Ее передергивает: неужели она настолько теряет голову, когда тот рядом? Придурок. — Про девочку-банши. — Дарина смеется, а потом, заглянув Ире в глаза, говорит: — Мне та-а-а-ак нравится Лидия из «Волчонка». Криповенько иногда, но-о-о… я бы хотела быть, как она. — Быть банши? — спрашивает Ира, разжав челюсти и стиснув кончиками пальцев парту. Хочется встряхнуться. Сделать трепанацию и вырезать все, что может породить мысли о Шастуне. И, о да, Ира прекрасно знает, что это не сработало бы на полном серьезе, но — когда же ее перестанет так трясти, когда он рядом? Дарина что-то отвечает, и Ира, упустив смысл, только улыбается, веря, что Дарине этого будет достаточно, что ей не особо нужны слова, потому что, если Ира сейчас что-то скажет, то адресатом станет Шастун, сейчас — Ира прислушивается — затихший и наверняка ковыряющийся в телефоне. Конечно, чем ему еще заниматься, когда он не выпендривается. Тряхнув головой, Ира садится прямо, открывает тетрадь, выводит число — восьмерка выходит косой — и, даже выдыхая от счастья, слышит, как позади скрипит дверь лаборантской. Все сразу замолкают, начинают возиться, а Ира только медленно кладет ручку рядом с незакрытым пеналом и, поставив локти на парту, жмет подбородок к ладоням. Первый элективный курс в этом году. Ира пока не знает точно, будет ли она сдавать профиль или базу, но, может, оптимальным вариантом будет делать все — лишним не станет. — Принесли тетрадки контрольные? — Ирина Николаевна заглядывает в одну из полок, где хранит и учебники, и тетради, достает оттуда тоненькую стопку, а у Иры невольно вырывается смешок и кривятся губы. Сколько лет она за этой сумятицей наблюдает, а никто никогда вовремя ничего так и не приносит. — Листочки я принимать не буду. — А у нас контрольная? Ира поворачивается, чтобы, конечно, посмотреть на Дениса, который за эту неделю уже не один раз проявил себя не как самый смышленый человек, но взор скашивается, будто раздвоившись, на Шастуна — тот, прижимая к груди рюкзак, роется в нем, как если бы он был бездонным. Сдержав улыбку, которую Ира бы никак не смогла охарактеризовать — добрую, злорадную, умиленную, господи, прости? — она переводит прямой взгляд на Ирину Николаевну, стучащую стопкой тетрадей по столу. — Тебе я устрою контрольную лично. Ир, соберешь? Если кто-то взял вообще. Она кивает, встает, одернув юбку, и прохаживается по классу, выхватывая, почти не разбираясь, протянутые в проемы между партами тетради. Кто-то перешептывается, занимает у другого тетрадки, а Ира — останавливаясь около парты Шастуна и Ильи — чувствует себя так, словно ровно до этой секунды, пока она обходила полукругом класс, все лица стирались из ее памяти, как замазкой, чтобы выхватить сейчас одно. — Я забыл, — произносит негромко Шастун. Ира выхватывает тетрадь у сидящего за Шастуном Коли и, молча положив стопку на стол Ирины Николаевны, которая, наверное, снова пытается починить постоянно заедающую ручку пластикового окна напротив кафедры, берет сумку и достает оттуда запасную тетрадь с двенадцатью листами в клеточку. Так же — молча, без единой эмоции на лице — кладет ее Шастуну на стол. — О, — сразу отзывается тот. — Спасибо. Я тебе принесу в понедельник. Ира только кивает и садится за парту. Дарина слабо ей улыбается, и Ира искренне пытается улыбнуться в ответ. Как же ее все это — то, что есть в школе, те, кто тут есть — достало. В понедельник Шастун подходит к ней даже до начала первого урока: еще по пути к ее парте он открывает рюкзак и через секунду вытаскивает оттуда обычную зеленую тетрадку. — Возвращаю долг. Сорян, без процентов. Ира смотрит ему в лицо, вглядывается в его глаза — совершенно не глупые ведь, сознательные, не пустые, господи, как же ее так угораздило-то, сука? — и кивает. В уголках рта скапливаются намеки на улыбку. Не забыл. Быстро заглянув в тетрадь, она в замешательстве замирает. Обернувшись на Антона, который уже приземляется на привычную вторую парту почти параллельно Ире, она хочет ему сказать: «Ты вообще видел, что ты брал?» — но отворачивается, продолжая пялиться на разметку отданной тетради. Большая клетка. Он… господи, он… Либо он идиот. Либо издевается. Либо что-то еще. Ира едва заметно качает головой и убирает тетрадь в рюкзак. Она все-таки надеется на «что-то еще».

***

Антон долго смотрит на Мишу, который сверлит взглядом маму и коротко мяукает в ее сторону. — В какой момент у него поехала крыша? Он сам не знает, зачем спрашивает это, — мама не особо разговорчивая сейчас. Утром они с Антоном столкнулись на улице, когда он шел на остановку, а мама возвращалась с ночной смены домой; когда Антон тоже оказался в родных хоромах и рухнул срубленным деревом на кухонный диван, мама только-только проснулась и выползла вниз — всего пару слов за этот вечер сказала. — Я имею в виду… он же не всегда был, — махнув рукой в сторону кота, Антон поворачивается в сторону щелкнувшего чайника, — ну, таким. Мама действительно ничего не отвечает, только поворачивается в сторону Миши и смотрит на него в ответ. Из коридора слышится грохот. Антон шагает к чайнику, бросая туда взгляд: на комоде у выхода сидит, поджав лапы, Милка. Уронила что-то. Только на полу ничего не оказывается — рядом только кроссовки Антона с развязанными шнурками и мамины серые кеды. Не кошка, а загадка. Мама продолжает молчать, словно Антон и не начинал разговор, и перемешивает, видимо, муку с разрыхлителем в глубокой тарелке. Кажется, кто-то на работе поделился с ней рецептом мятного печенья, и Антон ждет не дождется, чтобы попробовать его: он чувствует себя дедом, караулящим готовящуюся еду, чтобы отведать ее первым. Плеснув в кружку кипятка, Антон еще раз смотрит на снова мяукнувшего Мишу. Осознание прорезает разум, как игла — тонкую ткань: Мишу кастрировали. Это очень повлияло на него. Он еще несколько недель обижался, почти не ел и не разговаривал. Для Антона, который ловил Мишу, еще стоя под столом, и постоянно слушал его мурчание, это было непривычно. Просто пиздецки странно. Через несколько лет за ним, видимо, закрепились его новые черты. У Миши немного поехала крыша. Он стал прожорливым, ворчливым, капризным и… неожиданным. Антон Мишу чисто по-мужски понимает. Ему бы тоже было грустно, если бы у него яйца вырезали — ему нравится их трогать, когда он дрочит. — Дай мне яйцо одно. Вовремя. Антон тупит одну секунду, но уже через пару других вручает, как приз, с дурацким выражением лица сырое яйцо маме. Та хватает его испачканными в муке руками. — Ты че тут шароебишься? — Офигеть, — Антон ставит чай на стол и залезает с ногами на диван. Мама стоит напротив него и продолжает колдовать над мешаниной. Антон замечает, что уголок ее губ приподнят — значит, снова угорает. — Смотрю на мою любимую женщину. — А уроки кто делать будет? — Я все сделал. — Ага. Антон тянет возмущенное «эй» и делает первый глоток, обжигая язык. Зашипев, Антон высовывает его и специально громко дышит, как задолбавшаяся от жары собака. — Еще и калечит себя, — комментирует мама, на секунду глянув на него и зачем-то уходя в коридор. — Милка, блять! — вдруг кричит мама, и Антон замирает с высунутым языком. — Зараза мелкая! Милка выбегает из прихожей и, буксуя на повороте, залетает в зал — наверняка к деду погонит, если дверь в его обиталище открыта. — Духи уронила! Лежит еще на сумке моей. Все нормально у нее. Антон коротко смеется, мысленно решив, что перед сном обязательно утащит Милку к себе. Ему не хватило обниманий с ней утром, когда он положил ее на живот, накрыл одеялом и чуть не забыл, что будильник прозвенел еще минут двадцать назад, потому что не мог перестать гладить эту паучиху. Мама возвращается и снова начинает яростно намешивать массу в тарелке. — Это мятное печенье? — спрашивает Антон, чтобы спросить. — Че за вопрос. Я же сказала. — А вдруг ты решила из Милки пирог сделать. Антон протестует. Миша, который моментально заорал, уже сидя на краю дивана с Антоном, видимо, тоже — Милка единственная, с кем он практически не дерется. Он ее уважает. — Большая честь, — лыбится мама. Антон подмечает, что у нее улучшилось настроение — еще час назад она бы после вопроса про то, почему Антон тут «шароебится», выгнала бы его с пинком под зад в зал, чтобы не мешался. Губы изгибаются в улыбке. Антон делает еще один глоток, нащупывает рядом телефон и быстро смотрит на экран — Арсений ничего так и не прислал, хотя Антон вообще-то нормальную такую тему для разговора поднял: спросил, сильно ли нравится Арсению проводить время вне интернета. До этого они обсуждали гулянки как явление в принципе: Антон несколько раз вспомнил диалог с Арсением весной, когда, дебил, полез к нему с расспросами а-ля «любите ли вы гулять» (Антон просто орет с себя), а потом еще рассказал, что он не против шататься, только потом ему еще сутки хочется лежать. Арсений отправил стикер с улыбающимся котом Персиком и написал, что Антону наверняка нравится не только ходить, но и сидеть на лавочках — просто сидеть. Он прямо в яблочко, блять, попал. Желтое такое. Какое любит. Антон обожает лавочки. Просто сидеть, молчать, разглядывать что-то — красивых людей, здания вокруг, красивое небо. С Макаром не всегда получается уделить внимание этому, потому что тот в несколько тысяч раз активнее Антона, поэтому, если тот не в телефоне, Антон будет либо слушать Макара, либо ему отвечать. Если только он сам не начинает творить дичь и не болтать без остановки хоть минут сорок — потом язык лепится мертвой змеей к небу. Если Арсению тоже нравится сидение на лавочках… Антон не знает, какого хуя они все еще не ходят гулять. На свидания, да. Слава богам, блять, что они снова переписываются: неделю назад Арсений написал ему сам, когда Антон уже был готов превратиться в сточную воду и смыть себя вместе с отходами. Он тогда как раз пытался ножом соскрести наклейку с Соником с одного из выдвижных ящиков стола, проклинал себя-ребенка, который посчитал это невероятным актом дизайнерства. К блестящей собаке на шкафу у Антона претензий нет — она его друг, а Соник нет. Арсений написал, что наконец-то смог дорваться до диалога — хотя они виделись тогда в туалете и Антон почти потерся об арсеньевский бок в узком проходе, а еще успел учуять его запах (самый охуенный на свете — лучше, чем свежая слойка с вишней, ебать), Антон все равно сомневался, что диалог у них все-таки продолжится. Блять, да он постоянно сомневается — все это бесконечное перебрасывание текстом на белом фоне Контакта видится Антону чем-то… что может легко закончиться. Если Антон не ответит сразу — Арсений занесет Антона в черный список. Если Антон о себе не напомнит — Арсений забудет его имя. Забудет о его существовании. Во всем этом есть ебаные несостыковки. Главная — то, как Арсений общается с ним в реальности. Он не игнорирует Антона, который готовит себя к худшему каждый раз, когда намеревается открыть рот и что-то сказать, не делает вид, что Антон — это самое нелепое недоразумение в его жизни, которое Арсений случайно подобрал по дороге домой и забыл выбросить. Арсений… его Арсений, несмотря на очевидное, бля, смущение, которое Антона переебывает, ощущается, еще сильнее, на Антона тоже смотрит. С ним говорит. И начинает диалог спустя практически два дня тишины с обещанным разговором про кактус. Антон его, сука, обожает. Как его не обожать вообще? Антону не стыдно, что он почти оскорбил навыки Арсения по уходу за растениями. Он это сделал в шутку — хотел глянуть: посмеется или… Он не посмеялся. Антон сразу извинился, но сам заржал, как придурок, потому что, господи-боже-блять, этот человек на полном серьезе готов защищать честь своего кактуса! Он этим потом еще полчаса в переписке с Антоном занимался — в итоге они скатились до того, что Антон почти признал вину, как вдруг Арсений поделился тем, что правда переживает, что не может уследить за кактусом совсем. Антон тогда окончательно забыл, что у Соника на ящике до сих пор торчат два почти стершихся глаза и одна синяя рука. Пиздец. Мама, ворвавшаяся в мысли Антона вместе с кадром из реальности, где пахнет тестом, шумит вытяжка и слышен безнадежный вой ветра на улице, ведет диалог с орущим Мишей, а Антон снова пропадает — и снова тыкает в экран, будто Арсений мог ответить. И куда он пропал? Получив обещание, что мама позовет его, когда печенье приготовится, Антон убирает телефон в карман, идет за Милкой, находя ее свернувшейся в углу дивана, а затем, схватив кружку с недопитым чаем, возвращается к себе. В комнате холодрыга, как будто из-под кровати выселили антоновского монстра, которого заменил какой-нибудь Джек Фрост — Антон бы его назвал Саней Дубаком. Не хватает только окна нараспашку открыть, чтобы полностью этот сентябрьский бриз прочувствовать и чтобы Саня еще и друзей позвал. Бля. Откуда такой холод — еще даже половины сентября не прошло, ну блять! Вчера Антон ходил гулять с пацанами на стадион: он там окоченел, хотя ни дождя, ни сильного ветра не было. Макар предложил Антону спрятаться между его спиной и тканью ветровки, в то время как Журавль настаивал на разведении огня. — Цивилизация рухнула, мы теперь откатились по развитию назад, — сказал он, продолжая скакать перед сидящим на первом ряду трибун Антоном. — Че мы как эти. Давайте как мужики. — Сорри, конечно, но что «как мужики»? — заржал Макар, а Журавль показал ему кулак, так ничего и не объяснив. Макар снимал их на видео, приговаривая, что «Антоха мало жрет и не занимается спортом», на что Антон хотел возмущенно отреагировать, но его хватило только на слабо приподнятый уголок губ, искривленный в жалком подобии радости. — Я занимаюсь. — Погнали с нами на самбо? — Чтобы меня там укокошили? Нет, спасибо. — Журавля тоже чуть не укокошили в четверг, но ниче — живой вон, — опустил телефон Макар и сел рядом с Антоном: тот сразу придвинулся ближе и попросил Макара закинуть в себя побольше дров — он как печка был, блять. — Давай не при людях, Антох… — Бе-е-е, — прокомментировал Журавль, стоя перед ними, точно неудачно взятый на должность надзиратель. — И ты врешь. Макар пнул Журавля по голени, а потом они чуть не подрались — Антон наблюдал за этим, уткнувшись подбородком в воротник толстовки и пытаясь вжать голову в плечи. Мама его предупреждала. Бля, она всегда предупреждает, а в итоге Антон объебывается. Он останавливается посреди комнаты, упирает обе руки в бока и шмыгает. Чем бы заняться. Спать еще рано, помыться не получится — вода еще не нагрета, Арсений, блять, молчит… Че он делает реально? Он же должен быть дома? «Так он с девушкой, — любезно нашептывает внутренний голос, и Антон раздраженно взмахивает ладонью. — Она ему член сейчас сосет». Антон еле удерживается от того, чтобы себя ударить, смотрится быстро в зеркало, хмурится и садится за стол. Даже если она сосет ему член сейчас, Арсений сможет ответить ему на сообщение позже. Блять. А вот она… сосет, да. Ему нравится, да. Поэтому он и не может ответить — когда тебе делают минет, это типа неудобно, ага. Просто — блять. Почему Антон должен терпеть такое отношение к себе? Реально понимать, что у Арсения кто-то есть? Девушка, блять. И чувствовать, как внутренности карябает, как репейник, ревность, которую Антон постоянно пытается спрятать, а она все равно тут — облепляет костяшки, заставляя кулаки подрагивать и… сука. Антон ударяет сжатой ладонью по столу. Сука. Взгляд выцепляет лежащие около колонок маникюрные ножницы, которые Антон сразу берет. Усевшись на стул, он включает настольную лампу и вытягивает перед собой левую руку — ногти выглядят неаккуратно, где-то криво. Хочется срезать их под корень, блять, чтобы они росли нормально, а не продолжали путь разочарованных в жизни расслаивающихся ногтей и погрызенных заусенцев. Кожа плетется покраснениями и ранками: Антон так часто неосознанно берет пальцы в рот, что со стороны они выглядят так, словно их отфигачили ребристым ножом. У Арсения красивые ногти. Нормальные, ухоженные. Он их не грызет. Антон присматривается к каждому пальцу на левой руке и несколько раз их сгибает. Если он будет следить за собой, заметит ли это Арсений? Антон моется, причесывается, иногда даже духарится, если не бесится на резкие запахи дедовского одеколона, которым тот не пользуется, с утра пораньше, но ногти… пизда — просто бедолаги. Арсений бы наверняка зафукал, если бы обратил на них внимание. Хочется быть… привлекательным. Опрятным. И отстричь все неровные края ногтей нахуй. Этим Антон и занимается, чуть ли не высовывая язык и один раз даже едва не сваливаясь со стула. Голова кипит этим повторяющимся: «Надо быть опрятным», словно до этого Антон приходил в школу в кроссовках без подошвы, с дырками на жопе и старой растянутой водолазке, напоминающей брезентовый мешок. — Ну-у-у, — тянет Антон, отложив ножницы и посмотрев на более или менее адекватно подстриженные ногти, — норм. Норм. Шестнадцать лет их грыз, а теперь ради Арсения постриг. Отъехав на стуле к кровати, Антон стягивает с каретки толстовку, надевает ее и возвращается к столу — тот завален тетрадками, учебниками по английскому и математике, потому что Антон реально пытается хотя бы в первые две недели что-то нормальное делать, а то он знает себя — в октябре еще и прогуливать начать может. Звучит как план. Мотнув головой, Антон убирает в банку с Черепашками-ниндзя валяющиеся ручку и простой карандаш, как вдруг телефон вибрирует — два раза. Увидев «Арсений Попов» сверху оповещений, Антон скрещивает ноги, подгибая их под себя, и двигается ближе к столу. Объявился. Сердце заходится в оре: Антон почти слышит этот крик. У меня телефон екнулся. Прости! Пришлось его откачивать. Я хотел сразу ответить, но зарядка не подключалась почему-то (( насчет интернета.. символично, что ты спросил об этом и что я потом еще час-полтора вне интернета был, это точно знак 🤣 Мне больше нравится в реальности. Мне даже, если честно, иногда очень странно с тобой переписываться, потому что разговоры в настоящем я люблю больше )) сообщениям не всегда доверяю. Ой, я доверяю, я имею в виду, что живые эмоции- всегда лучше Один я тоже время провожу, конечно. Иногда приходится ))) Почему Арсений всегда пишет сообщения… вот так? Одним потоком? Антон уже не раз это замечал, и его это так… бля, как описать-то. Вроде и умиляет, как если бы Персик, например, умел разговаривать и много-много рассказывал о том, как прошел его день — он кажется Антону страшным болтуном, хотя практически рот не открывает, — а вроде и… так непривычно. Антон не сильно обращал внимание на то, как пишут сообщения Макар, Димка и Журавль, потому что ему это было не нужно?.. Но тут появился Арсений. Контраст всей его жизни. Может, он реально не врет, никто ему минет не делал, а телефон правда наебнулся? Но и не будет же Арсений рассказывать, как охуенно ему отсосали? Или как он кончил своей даме на лицо?.. В рот? Плечи? Статус «online» вынуждает Антона сцепить зубы и напечатать:

Да все ок, мой телефон тоже иногда жопится

Я тоже люблю больше в реальности

Но переписки тоже классные

Антон набирает «с вами», но в последний момент стирает и отправляет так. Так писать нельзя.

А чем один занимаетесь?

И что это за «приходится»? Это как-то связано с тем, что его девушка работает? Антон ведь помнит. В декабре. Даму с мешком картошки или свеклы. Арсений ее еще тащил, а потом даже с Антоном переглянулся, кажется. Бля. Ну бля. Ну Арсений. Почему же тебе «приходится»? В итоге Антон перемещается на кровать — не понятой и не сделанной до конца алгебры с ее методом математической индукции-херукции до завтрашнего урока не существует. Он закидывает ногу на ногу, отряхнув пятку об колено, притягивает ближе телефон и думает, что арсеньевское «печатает…» заколдовывает его подобно настоящему приворотному зелью. Каждое утро вместо чая бахает его, блять. До того, как Арсений присылает ответ, Антон успевает отправить ему фотку Милки, спящей в углу кровати, сделав кадр так, чтобы в него попал край ноги — с бледной пяткой, выделяющейся в полумраке, и краем штанины, обтягивающей резинкой щиколотку. Антон, конечно, не специально. Он подписывает ее как «видит сон» и еще минуту пялится на выпирающую из-за угла, как будто лишнюю собственную ногу. Вот нахуя он это сделал. Еще бы! Мне интересно с тобой разговаривать, поэтому общение в ВК для меня оптимально )) Я еще в Телеграме сижу, поэтому перебегаю )) По поводу провождения времени одному.. я много что делаю. В основном -читаю, что-то смотрю! Гуляю часто, да, как мы выяснили )) Моя мечта - погулять по крышам или провести вечер там. Может, когда-нибудь получится. Еще хотелось бы обучением заняться, но я не уверен, что я удаленно что-то найду, хотя, как мне друг сказал, это набирает обороты, хахахах Такой он… активный. Энерджайзер настоящий. Антону не зря всегда так казалось. Милка такая пушистая, завидую тебе! Погладь ее за меня :) Антон улыбается — щеки горят в темноте — и уже хочет ответить, как вдруг в диалоге всплывает фотография от Арсения: прямоугольная, будто шероховатая по бокам от отсутствия хорошего источника света, она настолько внезапно появляется у Антона перед глазами, что он открывает рот и, буквально слыша стук скакнувшего сердца где-то в районе ключиц, медленно опускает правую ногу на кровать — рядом с левой. Прижимая ребра ступней друг к другу. На снимке — господи, видимо, новом, блять, только-только сделанном — виднеется приоткрытая дверь, за которой плавает темнота, угол, наверное, двуспальной кровати со светлым постельным бельем (Антон пытается разглядеть узоры, но не получается — все размывается), а с другого боку фотографии… Антон втягивает через приоткрытый рот воздух и приближает масштаб. Нога Арсения, виднеющаяся не так явно, как антоновская, но Антону, сука, нихуя больше не надо. Он ведет взглядом по изгибу ступни, слегка отодвинутому вбок большому пальцу, снова возвращается ниже — по светлой коже к округлению пятки. Живот дергается, и Антон ложится набок, сгибая колени. Арсений скинул ему фотку. Фотку из спальни. С краем ноги. Это случайно? Не обратил даже внимания? Это специально? Стебется? Антон уже забыл, что тот написал выше, но ниже под фотографией висит невозмутимо-короткое: А у меня пусто )) Да он над ним орет, блять. Антон быстро сохраняет фотографию — вдруг Арсений удалит ее, когда Антон ляжет спать, — и, почти не думая, мысленно продолжая облизывать глазами эту голую пятку, пишет, до этого ответив на сообщение выше, что ему бы тоже хотелось погулять по крышам, если не будет холодно, и что у Арсения обязательно получится заняться чем-то, чего ему хочется:

Вы просто прячете кого-то, кто не в кадре

Девушку, например. Че, слабо рассказать? Антон только сейчас понимает, что у Арсения, в отличие от самого Антона, на щиколотке не видно края штанины. Он… он… он в трусах? В шортах? Лишь бы не голый. Лишь бы не голый. Антон сильно стискивает ноги, зажмурившись. Думает торопливо: да ты ебнутый, еще бы он в диалог с тобой голый зашел. Да закрой ты хлебало, блять. Тем более там еще нихуя не понятно: нога Арсения едва-едва заняла пару полосок-пикселей.

Как минимум, призрака, вдруг там до вас бабка умерла

Милая комната)

Обязательно [Ответ]

Я не верю в призраков, Антон, меня не сломить )) Но если ты прав.. Лучше не пугай меня [Ответ] А на первое не ответил. Ага. Вроде ничего такого же, хахахах. У тебя тоже! У нас фотографии случайно похожими вышли (но у тебя кошка -это выигрыш!!) - кровать, дверь попали в объектив [Ответ] Ноги. Еще ноги. Антон облизывает губы и прикрывает глаза. Если завтра, увидев Арсения, Антон не засосет его — это будет просто пушка. Никого в мире не будет с большей выдержкой, чем Антон Шастун из десятого-без-буквы, который взял себя в руки и не поцеловал Арсения Попова. Фамилия, бля, все еще суперская. Попов… Жопа у него реально охуенная. Не зря, не зря. Антон либо вручил бы себе награду «Самый Гениальный Гений Времени», либо выбросил бы себя в окно за такую незабываемую логическую цепочку.

Прям боитесь, если напугать?) [Ответ]

Там, где Милка, там победа

Но я отдам ее вам

Я, по-моему, говорил, что ничего не боюсь :) [Ответ] А я отдам ее тебе [Ответ] Антон скринит переписку, быстро отвечает приславшему мем Макару и возвращается к Арсению — тот ничего не печатает, но Антон надеется, что он все еще тут.

Точно) вы же храбрец

Я тоже ничего не боюсь

Не надо, оставьте себе [Ответ]

Вы заслужили

Губы разъезжаются в улыбке, когда сообщения сразу же числятся прочитанными. Арсений, Арсений… ох, бля. Снизу доносится крик: Антон слышит его эхом, не адресованным ему, поэтому не обращает внимания. 🤣🤣 [Ответ] Прямо совсем-совсем ничего? Антон ерзает ногой по простыне. Ждет, пока Арсений скажет что-то еще. Но ты заслужил не меньше, Антон [Ответ] Блять, зови меня по имени чаще. Просто по имени. Можешь просто отправлять сообщения и звать меня по имени. Антон готов только на «Антон» голосом Арсения… подрочить. Сдохнуть из-за этого.

) [Ответ]

Можем поделить награду

Если там есть голова, ее я отдам вам, себе хочу лапу

Пусть это будет серебряная статуэтка волка

В лесу премия пройдет

Многозначительно! [Ответ] У тебя будет лапка на удачу! Я согласен )) А голову я не хочу. Давай другую лапку Антон смеется, пишет «договорились» и сразу зевает. Смотрит на время и чуть не сваливается с кровати. Как, блять, уже девять вечера? Он же минут двадцать назад вернулся в комнату, а мама все еще наверняка готовит печенье. Сверху вдруг появляется оповещение из Вайбера — как раз от нее. Мама скинула фотку круглого зеленого печенья, написав, что Антон — глухомань и что больше она звать его не будет. Антон отправляет маме грустные смайлики и, как автоматом, переключается на вкладку с диалогом с Арсением:

Хотите мятное печенье?

Мама приготовила

Могу завтра принести вам

Арсений читает сообщение, но молчит. Антон застывает взглядом на диалоге, потом выходит из него, щелкает на беседу с пацанами — оповещения на ней он утром выключил, надо потом врубить, — где те разгоняют что-то про завтрашний день, Антон не особо вчитывается, потому что мысли — целиком на разговоре с Арсением. Тот продолжает молчать: Антон даже успел зайти к нему на страницу, пролистать ее до июля, вернуться и снова открыть диалог. Блять, он хуету полную предложил, да? Естественно. Слишком многого Антон хочет, блять. Может, ему еще ключи от арсеньевской квартиры дать? Антон явно преувеличивает, но ему похуй. В моменты часовых диалогов он реально отключает мозг и забывает, что они не друзья — и что все эти планы по просмотру Гарри Поттера, шутки и обсуждения не имеют ничего общего с настоящей жизнью, окружающей, как ядовитый пузырь, комнату Антона, когда тот позволяет себе из этой реальности выпасть. — Ты есть идешь? — спрашивает мама, когда Антон нажимает зеленую трубку, приняв вызов. Антон практически видит, как мама сидит за столом и уже хавает печенье — ждать его, естественно, никто не будет. — Пока нет. — Че ты делаешь? — Лежу, — отвечает Антон и зевает. — Дед все съест. Иди пробуй. Она сразу отключается, и Антону хватает минуты, чтобы оказаться на кухне и, игнорируя мамин взгляд, вытащить из огромного черного пакета бледно-розовый, целлофановый. Он кладет туда три печенья, хватает четвертое и, хрумкая им, наконец поднимает взор на маму. — Простите за кражу, — со слабой улыбкой говорит он. — Это че такое вообще? Ты куда попер? — Никуда, — хмыкает Антон и улыбается шире: — Накормлю банду завтра. Мама цыкает, крепче затягивает волосы в хвост и, глотнув чай, спрашивает: — Вкусно? — Очень, — быстро кивает он, доедая печенье. Охуенное. — Спасибо. Лишь бы Арсению понравилось. Возвращаться в комнату — страшно до ужаса. Антон в последний раз так дергался от неизвестности еще в августе, когда они с Арсением (они с Арсением — только вдуматься, охуеть) начали переписываться, а теперь, шагая по темному коридору второго этажа, он чувствует себя еще хуже. За дверью он либо упадет в нору, но не в страну Чудес, а в страну Кошмаров, где его сожрут два чувака с пуговицами вместо глаз, либо там на кровати будет прыгать Добби, который скажет Антону, что он удалил Арсению интернет, чтобы спасти Антона от опасности. Антон согласен на первое — Арсения трогать не надо. Он ни в чем не виноват. Толкнув дверь, Антон кладет пакет с печеньем на стол, двигает ровнее учебники и, обернувшись на кровать, медленно подходит к ней. Арсений спрашивал, чего он боится, да? Антон не знает. Слишком много всего, наверное, чтобы это можно было описать в сообщении. Лучше про это вообще не думать. Он берет телефон, невольно задерживая дыхание, и тыкает на экран. Легкие будто освобождают от сжимающих их до этого веревочных жгутов. Дышать легче. Арсений ответил. Сам он не в сети — вышел еще десять минут назад, пока Антон устраивал гонки на кухне, избегая тот факт, что рано или поздно ему придется взять телефон в руки. Бог, если ты есть, если ты наблюдаешь или если ты там где-то тусишь, но тебе похуй, просто спасибо за Арсения. Всем спасибо за Арсения. Арсению спасибо за него. Макаронному Монстру тоже — он наверняка тоже как-то повлиял. Антон улыбается и прижимается лбом к снова заблокированному экрану. А в голове одно. «С радостью попробую!» В голове только одно.