Дать задний ход

— Вот же сука. Пизды давно не получал. Ветер, свистящий, повисший волнами над городом, задувает шею. Антон приподнимает воротник ветровки, оглядывает кромку желтого рукава. Из приоткрытого окна шаурмичной долетает эхо чужого смеха. — Это… блять, ну так ваще… нельзя, — бурчит Макар, стряхивая пепел от зажженной сигареты об железное мусорное ведро. Остановка кишит малявками, которые освободились позднее, кажется, из-за каких-то репетиций ко дню учителя, и студентами из колледжа неподалеку — Антон мимолетно думает, что мог бы стать одним из них. — Вот ощущение, что в душу плюнули, а потом еще говнище это размазали. Нюхай, мол, бля. Антон спокойно спрашивает: — Слюни пахнут? Лицо Макара окрашивается гневно-красным. Он затягивается, быстро выдыхает дым — Антон слегка отворачивается, но не отходит, — и проговаривает: — У такого придурка — да. Я бы ему «Золотую малину» вручил. За все хорошее. Антон усмехается: этот еблан даже такого не заслуживает. Рука в кармане дергает край телефонного чехла, то стягивая, то возвращая его на место. Ощущение, что день начался еще вчера, что ночи не было — или что Антон прилег на одну секунду, а потом сразу пошел собираться на уроки. Как будто его выдернули из адекватной, уже привычной реальности и сунули в раскаленную печку: на, братан, наслаждайся. Гори-гори ясно, сука. Какого хуя настроение ему будет портить какой-то тупица, у которого вместо мозгов — разваренный пельмень без мяса. Макар молчит где-то минуту; за это время успевает приехать очередная не нужная Антону маршрутка и забрать галдящую толпу с собой. — Тебе похуй типа, реально? — Макар, я уже сказал. Антон уже сказал. Еще тогда — после физики, которая прошла мимо него так же, как и шанс спокойно прожить этот день. Он вышел из кабинета и, игнорируя два нахмуренных взгляда и один — ничего не понимающий (потому что Димка вернулся из радиорубки только к середине пятого урока), коротко сказал: «Я забил хуй, и вы забейте». Это были не слова — вымученные плевки, которые Антон бы с радостью, как выдал Макар, размазал кляксами по чужому лицу. С кривой ухмылкой, дергающимися бровями. Размазал после урока, в гардеробе, около ворот. Антон не знает, насколько долго сможет удерживать движущееся змеей в груди желание въебать ему — им всем, блять, потому что явно, блять, не один Никита его там обсуждал, — но пока — он только вздыхает, шумно сопя, и еще раз смотрит на край рукава ветровки с бледно-коричневыми пятнами, после того как она посушилась на трубе. — Я не буду плакать в подушку, — продолжает Антон, когда понимает, что Макар все еще настороженно пялит на него. Словно хочет незаметно вытянуть нити мыслей из его головы и втихаря узнать, наебывает Антон или нет. — Много чести. — Я тебе почему-то не верю. Антон выпускает еще один выдох из легких — долгий, но быстро съеденный шумом ветра. — Не верь. Мне реально фиолетово. — Да еб твою мать, блять, — вырывается у Макара, и он на секунду оборачивается, возможно, проверяя, едет ли их маршрутка. — Тебе прям похуй? Точно не хочешь разобраться? Антон зажимает между зубов кончик языка. Выруливает из копошащихся, как блохи в шерсти Чупы и Персика, мыслей, останавливается — без единой ошибки, спокойно, как будто знал заранее, где нужно притормозить, показать, что все просто заебись, — перед Макаром: с тусклой тенью улыбки и ударом ступни по сухому асфальту. — В чем разбираться-то. И так ясно, что они уроды ебучие. Может, если бы Антон видел смысл в том, чтобы пытаться что-то сделать, он бы сказал. Он не видит. Знает только, что, если что, разберется сам. Потому что нехуй. Мозг начинает отсчитывать еще одни сутки, разделившие понедельник на две части огромным кухонным ножом — таким обычно режут кусок говядины или замороженное сало. В первой половине Антон думает о доме и об Арсении. Во второй его мысли превращаются в груду камней, задавливающих тяжестью все, что было до. Что-то, хотя бы подающее признаки жизни. Антон хотел написать Арсению на ОБЖ, пока Ксения Олеговна снова пропала в недрах школьных коридоров. Он уже даже открыл Телеграм, потянулся кончиком пальца к плашке с «Надо», но в один миг психанул и заблокировал телефон, выключив интернет. Прокручивая в голове текст последнего присланного Арсением сообщения. Что-то о сломавшемся телевизоре. Да, что-то об этом. Антон ответит. Надо только подождать. Арсению просто не нужно видеть его таким. Бешеным. — Но Журавль реально готов стрелу устроить. Сказав это, Макар группируется и выставляет перед собой кулаки, начиная жесткую драку с воздухом. Антон видит, как на них косится какая-то девочка с рюкзаком за плечами и желтым пакетом, откуда неуважительно смотрят маленькие кроссовки, — в руке. — Удивительно, что он еще первого сентября не устроил ее. — Удивительно, — произносит Макар следом и, отойдя подальше от мусорного бака, вставая напротив высоких окон шаурмичной, наполовину скрытых баннером с огромным красным «скидка 10%», бросает внутрь сигарету. Показывает «козу» и поднимает согнутые в локтях руки. — Мощно. Антон улыбается — с Макаром тяжело не улыбаться. Когда тот из-за чего-то грустит или о чем-то переживает, Антон реально напрягается — но долго это не длится: Макар быстро приходит в условную норму, где он главный шутник этого города, хотя Антон сомневается, что тот всегда на таком веселе. Он сам же занимает почетную позицию главного клоуна — возможно, во всей области. Обычно Антон не ездит на старых маршрутках, которые раньше отличались пузатой формой и желтым цветом, а теперь — только формой, так как белый — новый хит сезона, — потому что они маленькие, неудобные, сжимающие людей в одном пространстве как в вакууме. Антон ненавидит передние места, ненавидит задние — любые, где можно оказаться напротив чужого человека и минут десять-пятнадцать от дороги смотреть друг на друга. Это чувство неловкости похоже только на то, какое испытываешь, когда приходишь в больницу, спрашиваешь, кто последний в очереди, а в ответ слышишь тишину, хотя народу дохуя. Новые маршрутки — наподобие автобусов, аккуратные и более просторные — нравятся Антону гораздо больше. Поэтому, когда приезжает именно такая, он мысленно радуется и запрыгивает в нее вместе с Макаром, усаживаясь возле окна. Тот оплачивает им проезд — Антон шутит о том, что нашел себе шугар-деда, а Макар кивает со словами: «Ищи себя в прошмандовках Мадагаскара». По пути к дому, когда впереди уже виднеются бордовые ворота, Антон вдруг думает, что он наверняка провонял сигаретами. А мама дома — она выходит на сутки только завтра. Бля. Идея залезть в комнату через яблочное дерево начинает казаться самой адекватной. От мамы ведь хер скроешься, она сама курит и любой намек на запах заметит, как эксперт по всякой вонючей дряни, — и Макара сдавать не хочется. Было бы прекрасно уйти к кому-нибудь, раз такие дела. К Арсению, например, но тот его не ждет. Ни сейчас, ни потом. Антон в этом уверен, несмотря на их переписки и слова Арсения, что они могли бы собраться у него, чтобы посмотреть фильмы. Да-а… было бы прикольно уйти к Арсению, но — еще одно «но», которое Антон бы сжег, облив его керосином, — нахуй ему воняющий сигаретами Антон? Он и так его игнорирует в буквальном смысле уже третий час где-то, блять. Двор — с собранной горой листьев, высохшими, еще не выкопанными цветами и открытой деревянной дверью на задний двор — встречает Антона тишиной. Радик почему-то не гавкает: только встает, расставив лапы, перед будкой и долго смотрит на Антона, точно его выселили из ячейки собачьей памяти, заменив его каким-нибудь Егором Кридом, — чтоб уж наверняка. — Ты чего? — спрашивает Антон у Радика, накидывая сверху прошлой идеи еще одну: о том, что Радик просто уже старичок и иногда тормозит. — Голодный? На подоконнике в зале он видит Персика — тот широко зевает и встает на две задние лапы, на несколько секунд прижимаясь к стеклу передними. Вот жопа рыжая, пачкает все. Проверив, есть ли у Радика вода, Антон поднимается по ступенькам ко входной двери, уже продумывая фразы-щиты на случай, если мама на кухне и у него не получится прошмыгнуть, но дом оказывается закрытым. — Не понял, — тихо говорит Антон и оглядывается. Радик все еще смотрит на него, виляя коротким хвостом. — Это ты придумал? Пес громко тявкает и уходит, гремя тяжелой цепью, нюхать яму около будки. Кухня, коридор, проход на второй этаж — все звучит одиночеством. Антон вытаскивает из кармана телефон, проездные билеты, помятый, уже стершийся чек из какого-то продуктового и две небольшие круглые серебряные монеты. Наверное, он кинет ветровку стираться, а сам достанет из гардероба куртку — мерзнуть, хотя еще даже октябрь не наступил, уже заебало. Запустив стиральную машинку и убрав с нее мамин «Фруктиз» и дедовский гребешок, Антон смотрит на запястье правой руки. Фенечка, круглая, аккуратная, затянутая под косточкой, выглядит странно. Теперь — странно. Антон крутит ее, просовывает под нее палец, чуть тянет на себя. Думает: бля, а вот розовый цвет — это же не окей, да? Такое вообще пацаны носят? Еще и Оксана подарила. Антон ненавидит загружаться. Он же, блять, не стиральная машинка, помещающая в себя шесть килограммов вещей, в него умещается гораздо больше — тонна тревоги, например. Он моет руки, плещет в лицо водой. Смотрит на себя в зеркало. Возле носа, если приглядеться, наливается воспалением белый прыщ. Губы сухие, какие-то… безжизненные. Антон проводит по ним языком, задерживаясь кончиком где-то на середине. Уставляется на блестящий след от слюны. Хочется пить. И выковать из себя это мерзкое ощущение, что что-то все еще не так. Антон не будет снимать фенечку. Пошли все нахуй. Оксана ее подарила, чтобы он, как ебаный трус, кинул ее на привезенный Димкой булыжник и начал чего-то бояться? Кого-то. Он коротко смеется одновременно с отражением. Рот — широкий, большой — похож на ракушку, из которой вместо звуков моря можно услышать только «как меня все заебало, блять». Тревога заебала, школа заебала, люди заебали. Еще и мама непонятно где. Первую секунду, пока Антон пытается загрузить Вайбер, он искренне недоумевает, какого хера ничего не грузится, а потом видит, что сверху горят только три значка — время, батарейка и будильник, заведенный с понедельника по пятницу на шесть тридцать и семь утра. Блякнув, Антон смотрит, как кружок сетевых данных загорается зеленым, и пишет:

Сын дома, а мама куда-то делась

Он оставляет телефон с включенным экраном и прямо на кухне, усевшись на край дивана, снимает штаны. Деда нет, наверное, уже с утра — он говорил, что поедет на рыбалку с Семенычем, а потом по делам. Вот он — кумир современной молодежи. Мысль об Арсении согревает: словно Антон коснулся кончиками пальцев вскипяченного электрического чайника. Он поглядывает на телефон, ожидая мамин ответ, и думает, что обязательно зайдет в диалог с Арсением, когда поест. Он соскучился. Если бы Арсений был здесь, Антон бы обязательно его обнял. Это желание вырастает откуда-то из глубины — тянущее и просящее, оно падает тоскливой тенью на сердце. Вряд ли бы оно исчезло, наверное, даже если бы у Антона была настоящая возможность заключить Арсения в объятия. Он в принципе ни с кем не обнимается толком, но с Арсением бы очень хотел. Тот кажется мягким и теплым. Любит ли Арсений обниматься? Обнимает ли его кто-то каждый день? Антон бы очень хотел. Он думает, что особенно сильно ему это было нужно прямо тогда — после хуйни, произошедшей в коридоре. Не идти на урок, а собрать вещи и свалить к Арсению — вот что действительно кажется правильным, наверное. Антон не понимает, почему все в нем орет об этом выкрученной на максимум громкостью, но — оно есть, и бессмысленно это отрицать. Арсений есть в телефоне — молчащий, может, ожидающий ответ. Антон не знает, чем он занимается сейчас, но надеется, что хотя бы раз или два Арсений о нем подумал. Надо будет узнать у него про телевизор. Мама отвечает Антону только тогда, когда он уже, полежав и позалипав в интернете, садится за стол с тарелкой куриного супа, потому что это единственное, что есть в холодильнике. От пятничного пиршества, о котором Антон даже вспоминать не хочет, осталась только открытая кабачковая икра. Пирог, который мама делала еще тогда днем, Антон так и не попробовал: до появления мужика она запретила Антону притрагиваться к нему, а после он сам не хотел всовывать в себя ни кусочка. До сих пор тошнит. Может, не из-за пятницы. По другой причине. Сын молодец, а я уехала

В монастырь, как и хотела?

Подальше от нас

Обязательно) Я с Валерой в магазине

А, понятно

Ну, главное, что маме заебись. Она с Валерой, а Антон — со слегка пересоленным куриным бульоном и заведенным, как собака на радиоуправлении, мозгом: его все еще кочевряжит от странного ощущения, что Антон где-то поступил неверно. Это в принципе не умирающее в нем предчувствие. Оно давно оформило договор на аренду его разума, но не платит деньги и устраивает из его черепа притон для тревожных мыслей — как сейчас, когда Антон замирает с ложкой возле рта и хмурится, думая, что, может, он мог бы носить фенечку, если бы она была не розовая. И если бы ее не подарила Оксана. Но это же бред. Хуйня из-под коня, одиноко жующего колоски, цикорий и полынь, пока никто не обращает на него внимания. Жаждущий внимания, стоящий в стороне конь. И что теперь делать. Антон проглатывает ложку супа — он даже половины не съел, — и отставляет тарелку в сторону. Смотрит на плавающую в бульоне картошку, прибившийся к краю кусок курицы и морщится: голод, казалось, готовый высосать весь желудочный сок, засыпает и начинает храпеть — из кухни хочется уйти. Антон чувствует себя истеричкой. Не хватает только схватить подушку и поколотить ей кровать или диван — лишь бы только перестать ощущать, что каждое его слово, действие может в одну секунду стать причиной чужого выебона или шутки. Что за хуйня вообще, какого хера ему сегодня на полном серьезе сказали, что, если он носит подарок от одноклассницы, — это позорно. Это, блять… это, блять, как. Логика схватила все монатки, купила билет и улетела нахуй на другой конец земли, зная, что здесь ей места просто нет. Арсений — хороший-хороший, бля, Антон так его обожает — залетает в сеть практически сразу: рассказывает, что телевизор, видимо, отправится в долгое путешествие и покинет его квартиру, потому что он окончательно «кикнулся», потом говорит, что сам бы с радостью смотался куда-нибудь с ним, затем — когда Антон пишет, что у телека, очевидно, огромные привилегии, — спрашивает, как дела у него самого. Нормально ли прошел день в школе, какое у Антона настроение. И снова — никто такого у Антона раньше не спрашивал. Сначала это воспринималось пиздец как странно, потому что… бля, серьезно, тебе это интересно? Ты спрашиваешь об этом не для того, чтобы потом рассказать о себе? И ответ ведь четкий, ясный: нет. Арсений редко переводит стрелки на себя — в диалоге они говорят о каждом из них по очереди в меру… наверное, возможностей, но Антон бы хотел говорить об Арсении чаще, чем о себе, потому что его задача — это веселить и узнавать Арсения, а о себе он мало что сказать может. Скорее всего. Иногда Антон не знает, что сказать, но очень хочет поделиться, как что-то подобное случалось у него — как когда Арсений писал, что в детстве очень хотел собаку, — и, как бы стыдно ему ни было, он так и отвечает. Это, наверное, неправильно, но Антон все равно старается чаще слушать Арсения, а не болтать только о себе — потому что это хуйня какая-то, Арсению же наверняка может стать неприятно. Ебаный парадокс. О самом себе хочется говорить мало, но получается, что в итоге об Арсении он знает совсем немного — картинка с ним продолжает только строиться в голове, и Антон не уверен, что у него получится собрать полноценный образ. Без дыр, со всеми закрашенными участками. А ведь они уже… сколько — полтора месяца общаются? Антон не считает: у него хорошая память, но он не обращает внимания на даты. Ему бы Арсения. Больше ничего не надо. Так непривычно было, что ты долго не отвечал.. я как-то, видимо, привык к тому, что ты частенько онлайн ))

Да?

Антон облизывает, втягивая в рот, нижнюю губу. Арсений читает и не отвечает — Антон, подумав, пишет дальше:

Это хорошо или плохо?

Привычка?

Угу

Не буду оценивать )) просто- это есть. Могу только сказать, что эта привычка не делает мне плохо - мне приятно с тобой общаться!

О, понимаю)

Хотя я уже говорил что я человек опасный, непредсказуемый, не поддающийся контролю

Ответ Арсения Антон встречает с улыбкой и громким чихом — он говорит сам себе «будь» и снова смотрит в экран. Ну конечно )) а кто спорит? Зачем тебе вообще поддаваться контролю? Антон зачем-то еще раз перечитывает сообщение про привычку — оно пришло ему через пару минут после того, как они обсудили дела Антона (у него, конечно, все заебись — нехуй лишний раз говорить о том, что было), и ловит до этого уматывающую от него подальше идею — ловит как за веревку: что, если Арсений так завуалированно хотел узнать, почему Антон не заходил? Он же реально всегда быстро отвечает. Антон сам нередко замечает разницу в периодичности ответов Арсения — когда тот пропадает на долгое время, Антон не просто начинает скучать. Он держит себя в шаге от того, чтобы не написать прямое «и куда ты делся», потому что это тоже непривычно. Арсению тоже. Офигеть. Так он… хотел узнать что-то? Или Антону кажется?

С какой целью интересуетесь, Арсений Сергеевич?

Это ты зачем ко мне так обратился?..

Просто

Так с какой целью?

Это был риторический вопрос, Антон... если бы я знал твое отчество, я бы его употребил

Я бы тоже

Ты не знаешь свое отчество?

Нет

Пипец.. необычно! А если ты станешь директором большой фирмы, как к тебе обращаться?

Мой лорд

Ну или повелитель

Я продолжу говорить «Антон», пожалуй.. 🤣🤣 Ага. Давай. Арсений шлет смеющиеся смайлики и говорит, что второе имя Антона — это Хохотун. «Антон Хохотун Шастун, как тебе?» — отправляет он следом, и Антон улыбается, мысленно меняя «Хохотун» на «Отморозок», потому что Антон иногда дебил и потому что он сейчас замерз — даже со спрятанными под небольшим пледом ногами. Дед бы сейчас сказал, что у Антона отвалится писька, если он продолжит сидеть под открытым окном. Мысли о Денисе исчезают где-то за горой того хлама, который рандомно приходит к Антону в голову в самый неподходящий момент: где-то между размышлениями по поводу мужицких членов и желанием начать вести дневник. 25 сентября: почему на сайте синонимов все еще нет синонима «Антон» рядом со словом «лох»? Почему еблан-Денис не утонул в канаве? Думал об Арсении. 24 сентября: не пустили в кино, черти. Подрочил на Арсения. Хочу засосаться с ним. 23 сентября: пришел к Лене, был позорно высмеян тем, что забыл всю математическую поеботу. Думал об Арсении. Как всегда. Вечер наступает медленно — разукрашивает голубой холст неба синим, потом — темно-фиолетовым, хотя еще даже семи часов нет. Мама домой так и не вернулась, но Антон не будет ей писать: он сам знает, как развлечься. Он отправляет три видеосообщения Арсению, где делает обзор на вещи, которые лежат у него на столе, кидает следом «продолжение следует», потому что у него еще дохуя ящиков, и наконец открывает тетрадь по математике — у Лены после лета открылась какая-то особая чакра, и она даже не задала ему миллион домашки. И все равно. Антон не знает, как избавиться от склизкого, мокро-отвратительного чувства тревоги; она сидит внутри, невидимая, неуловимая, но Антон все равно ощущает ее присутствие — потому что она постоянно напоминает о себе. Рассказать Арсению… наверное, было бы нормально. Тот бы не посмеялся — это ясно, но кто знает, как он сам считает: нормально ли мужикам принимать такие подарки — или в принципе подарки — от девушек, нормально ли носить розовые приколюхи с таким видом, будто так и должно быть? Сам Антон до этого дня даже ни разу не подумал, что что-то не так. Для него это то же самое, что и металлические или серебряные браслеты, валяющиеся на булыжнике. Просто украшение. Блять, вот нихуя особенного — это просто, грубо говоря, ебаная безделушка для красоты; как она делает его неправильным? Откуда он вообще взял эту мысль о неправильности? То, что говорил тот придурок, — это буквально блевотина, в которую наступаешь в темноте, когда идешь в ванную рано утром.

Оцени по десятибалльной шкале [Фотография]

Одноклассница подарила

Это четвертый снимок из сделанных шести — Антон фоткал запястье и с внутренней, и с внешней стороны, пытаясь выбрать удачный ракурс, но в итоге решил скинуть ту, где видны коленка и большой палец правой ноги. Арсений отвечает только спустя несколько минут — когда Антон как раз дорешивает неравенство и проверяет на компе, не разучился ли он считать. Из вкладки Контакта играет какая-то английская песня, где из названия Антон понял только «церковь», а под боком — на пододвинутом ближе кресле в виде панды — лежит Чупа и царапает во сне обивку. Как будто и не было того, что было утром. Пиздец бесконечный день. Вау! Красиво сплетено. Ставлю 11/10 )) Да. Антон, наверное, и не ожидал от Арсения того, что тот скажет, что это — еботня полная и что мальчики не должны носить такое. Не ожидал, что тот прокомментирует то, что это сделала Оксана, девочка, ага, но чувство облегчения накрывает Антона воздушно-мягким одеялом: под таким можно спрятаться и остаться вдалеке от призрачного страха и прячущегося под подушкой волнения, которое вылезет сразу же, когда Антон ляжет спать. Он так не хочет.

Мне тоже нравится

Это же норм?

Антон надеется, что звучит небрежно, почти равнодушно — спрашивает, просто чтобы спросить. Он не ждет от Арсения, что тот начнет расписывать, нормально ли это — что-то, что Антон даже не обозначил, — но взгляд все равно приковывается магнитом к экрану, где сверху всплывают уведомления из беседы с пацанами, но Антон ее игнорирует. Что именно? Блять, ну конечно, он спросит. Еще бы Арсений не спросил. Антон, ты дурень, ясно. Он чешет щеку, зажимая ее между зубов, и медленно набирает:

Носить такое

Ты про розовый цвет?

В том числе

Антон, конечно, нормально! Нормально. Антон выдыхает — все, что дергало, трескало, царапало его нервы весь ебаный день, уже заранее понимая, что его точно не отпустит полностью, что у него не получится вернуться в то же состояние, что было еще утром, потому что его мозг не умеет иначе, — но сейчас этого достаточно. Арсения и одного его «нормально» — достаточно. Как будто в комнате посветлело. Воздух стал свежее. Музыка заиграла громче, а не как из другой комнаты — зажатая между стен. Арсений считает это нормальным. И ему как будто верить хочется больше, чем каким-то ебланам. Почему ты спросил?..

Да так

Потом как-нибудь расскажу

Хорошо Антон не расскажет. Вряд ли расскажет. Господи, боже, блять, он не хочет видеть, как Арсений расстраивается или… еще что-то. Тот неравнодушен даже к левым детям в школе, постоянно рядом околачивается и спрашивает, все ли в порядке, — а тут Антон. Вот что-что, а в том, что Арсению на него не плевать, если выкинуть все шутки и клоунские замашки, когда Антон пытается не грустить из-за долгого отсутствия сообщений, он уверен — и не так, как уверен в самом себе. Гораздо-гораздо больше. Зачем Арсению это? Антон не хочет, чтобы он грустил. Антон только думает, глядя, как Арсений снова что-то ему пишет: Арсений даже не подозревает, как он одним маленьким словом обломил все то большое, готовое Антона сожрать изнутри. Как он замедлил, заглушил бессловесное, бесформенное ощущение тревоги. Никогда не получалось назвать, описать это нормально. Оно не поддается человеческому языку — либо Антон еще слишком далек от этого. Или просто туп. А Арсению все поддается — и Антон хочет, чтобы «нормально» задержалось в его комнате хотя бы на немного и уложило его спать. Накрыло тем самым одеялом и спрятало от громадного темного пятна за стеклом. Хочет, чтобы этот день закончился, а завтра все встало на свои места. Антон не будет каждые несколько минут возвращаться взглядом к фенечке, а затем слышать, как его рот произносит одну и ту же фразу — пластинкой: мне похуй. Мне похуй. Антону кажется, что Арсений знает, что он что-то умалчивает. Что ему похуй на эту ситуацию так же, как похуй на Арсения, — то есть не похуй совсем.

***

Первые несколько секунд пробуждения Антон считает себя самым адекватным и счастливым человеком. Когда рука нащупывает телефон, а глаза, прищуренно-сухие, ввинчиваются в экран, наступает следующая секунда — и ничего не встает на места. Только дождь долбит по стеклам, как по барабанам. Первое, что говорит мама, когда Антон спускается на кухню, уже одетый, сразу с рюкзаком и кислой миной, это: — Угадай, кто к нам приедет в следующем месяце? Антон приподнимает бровь, кидая рюкзак возле дверного проема в коридор, и берет с полки кружку с петухом. Молча вытаскивает из прямоугольной коробки пакетик с черным чаем. В горле отчего-то сухо. — Беляевы, — говорит мама, когда Антон, так и не раскрыв рта, проходит мимо нее и усаживается с ногами на диван. — В октябре? — В конце. — А че не в декабре сразу? Глаза мамы темнеют: она сводит брови и цыкает. Конечно, она недовольна. Конечно, ей нормально — она любит сборища, гостей, даже если на самом деле заебанная. Делает вид, что ей окей, переступает через себя. Антон — хотя бы здесь — притворяться не будет. — У тебя все равно каникулы будут. Поиграешь с мелким. Антон Семена, которому недавно, кажется, три года стукнуло, уважает, но не когда ему приходится сидеть с ним постоянно, как обычно бывает. Может, у него планы какие есть. У Семена, конечно. — А мои дела никого не волнуют? Мама, уже усевшаяся с Антоном за стол, отнимает взгляд от открытой пачки горького шоколада и прямолинейно-грубовато спрашивает: — Антон, ты нахер меня выводишь сейчас из себя? — Как я тебя вывожу? Ответа не следует — мама сжимает губы в тонкую полоску, напоминающую натянутую красную нитку. Шорох фольги и хруст ломающейся шоколадной плитки заставляют Антона вновь посмотреть в мамино лицо — явно раздраженное и не готовое к нормальному утреннему сотрудничеству. Антон с ней в этом вопросе полностью солидарен: заебали уже ставить его перед фактом и не спрашивать, не будет ли он занят. Может, он вообще к Макару съедет и они будут у него в комнате рубиться в «Фифу», в перерывах обворовывая запасы с пряниками и конфетами на кухне. Антон вообще у Макара давно не был — наверное, с весны. Или даже с зимы. Недавно он только ходил к Димке, чтобы отдать ему контурную карту, которую случайно стыбзил. Тогда Позу надо было срочно доделать домашку, а сам Антон был не против пройтись. Мама Димы предлагала остаться еще, а его отец сказал, что Антон стал еще выше в сравнении с мартом — мол, скоро перерастет их дом. Антон в итоге ушел: было видно, что Димке впадлу что-либо делать и общаться, а задания в контурной карте он выполнит с помощью говна и палок, как, собственно, и Антон. — Ты куда пешком собрался. Там ливень. Антон, уже стоя в коридоре и напяливая куртку, слегка жмущую в плечах, вопросительно поворачивается к маме. Она выглядит так, будто Антон должен был прочитать ее мысли, и она в ахуе, что он до сих пор этого не сделал. Еле-еле сдержавшись от маленькой словесной язвы, он только выдавливает: — У нас ковер-самолет есть? Секунда, еще одна. Мама закатывает глаза, выглядывает в окно и притрагивается ладонью ко лбу. Антон только сейчас понимает, что деда дома почему-то снова нет. — Тебя Валера отвезет. Он уже за двором. Бам. Еще одна прекрасная новость. Антон кривит губы и, схватив рюкзак, ключи, так и не застегнувшись, выходит наружу. Радик не обращает на него внимания, вылизывая кастрюлю, забив на дождь, а Антон прошлепывает по двору, чувствуя, как ему не хватает одной только причины для высшей точки раздражения, чтобы вцепиться ногтями в мир и исцарапать ему лицо, прекрасно, сука, понимая, что мир не заставит себя ждать — он никогда не даст себя в обиду. Перед воротами стоит черная «Тойота», а за рулем, водя по нему кончиками пальцев, сидит мамин мужик — он же машет ему, когда Антон быстро шагает к передней двери. Он же здоровается, спрашивает, как у Антона и мамы дела, улучшилось ли у него настроение с пятницы. Антон мог бы послать его в жопу, потому что не надо с ним по утрам вообще разговаривать — особенно когда он толком не выспался, особенно чужим людям, — но он коротко улыбается и произносит: — Все нормально. Спасибо, что подобрали. — Да я сам предложил, мне просто на работу, а я все равно мимо еду. Антон оглядывает салон, трясущуюся фигурку с петухом — они его преследуют, потому что хотят выклевать Антону мозг, как ворона из одного его сна, — подставку для напитков, кучу проводов около автомата и большой бардачок. Тачка деда в сравнении с этим кажется телегой без колес — едет на добром слове. — Спасибо, — повторяет он и сжимает крепче телефон. Они доезжают до поворота на главную дорогу, когда: — Не выспался? Да блять. Это какой-то новый уровень любезности? Они что, друзьяшки? Антон бы, наверное, смог сжать фальшь в пальцах: не кажется ему эта доброжелательность искренней — больше вынужденной. Антон отмахивается от мысленного аргумента, что идея приехать реально принадлежала не маме — та бы хотя бы как-то сказала об этом заранее, а не впритык. По стеклу беспрерывно стучат тяжелые капли: они бы смогли въебать Антону по лицу, если бы он все-таки обожрался говна и пошел пешком — чисто за маму, потому что потом где-нибудь между гардеробом и кабинетом русского его бы накрыло волной-убийцей. Смесью из злости и стыда — за последние недели привычного. — Пойдет. Мужик с именем Валера — мама упрямо талдычит его, видимо, надеясь, что Антон перестанет вести себя как придурок, — внезапно хохочет. — Все мы через это проходили. У Антона проблем нет. Ему заебись, если маме заебись, — но от этого непонятного чела очень странные… флюиды. Как будто где-то когда-нибудь бахнет, если Антон расслабится. — Я тоже в твоем возрасте вообще не спал, мы еще уматывали из дома втихаря, тыркались по дворам — нас даже как-то поймали. Антон негромко фыркает, на секунду глянув на Валеру-мужика — на его густую щетину, полуовальное ухо и дернувшийся в улыбке уголок рта. Потом пялит на дорогу — мокрую, сияющую лужами, потемневшую, — примерно подсчитывая, через сколько загорится зеленым светофор вдалеке. Еще пробки не хватало. Ему тепло, физически комфортно, очень удобно, но если бы внутреннее не перекрывало внешнее, Антон бы был счастлив как минимум двенадцать часов в день — когда лежит в постели под одеялом и, если такова его бренная судьба, едет в салоне с чуваком, которого видел всего пару раз в жизни. Мама знает его с конца июля, кажется, и сначала Антон относился к ее интрижкам вообще без особых эмоций — ему интересно, ему не похуй, но сильно проникаться чужаками желания нет и не было, но теперь, когда он стал все чаще и чаще появляться на пороге их дома, не способного укрыть Антона от всякой ненужной хероборы из реального мира, отношение, как если бы кто-то сверху или снизу потянул рычаг «не трогать», резко меняется. Он эгоист, да? Блять, да? — Полиция? — Еще бы, — ржет мужик, перестраиваясь в правый ряд, чтобы свернуть: автобус всегда едет по огибающему маршруту, собирая как можно больше остановок, поэтому путь напрямик — это роскошь в подобные времена. — Какие-то соседи. Потом в углу стояли еще два дня. — Ужас. — С перерывами на поесть, поспать, сходить на уроки, естественно. Мужик начинает болтать дальше — упоминает, что в старших классах он уже образумился, что ему, в отличие от его друзей, повезло: никто не мог разбить ему сердце, потому что он никого не любил, — и что в те времена в школах люди были менее строгими, но более вовлеченными в образовательный процесс. Антон слушает — не то чтобы его неожиданно околдовало интересом, но речь у мужика не настолько отталкивающая, какой бы могла быть. Она обычная. Нормальная. Но: не то чтобы Антона в принципе устраивает происходящее. Бля, если бы его по утрам забирал Арсений, Антон бы вообще не пикнул. Ну, может, заорал бы от счастья, но так, чтобы Арсений не узнал: в машине он бы вел себя адекватно. Наверное. Отправив Арсению пожелание с коротким «утро» и пожаловавшись на дождь, Антон блокирует телефон, сжимает его в обеих ладонях и утыкается взором в фенечку — та наполовину спряталась под рукавом куртки. Антон уже на автомате тянет к ней руку, чтобы поправить, но в последний момент задвигает ее обратно. Валера-мужик убавляет музыку и, не отрывая взгляд от дороги, все еще что-то активно рассказывает Антону — видимо, этот чел из тех, кому необязательно в разговоре нужно прямое участие другого человека. Антон бы не сказал, что он такой же, потому что, даже если он хоть час будет разглагольствовать на тему падений и шрамов, полученных в детстве, ему будет неприятно, если он поймет, что все только делали вид, что слушали его. Что его слова — интересные. Арсений бы слушал, наверное. У Антона, правда, никогда не было шанса, и вряд ли он будет, чтобы убедиться, способен ли Арсений слушать его болтовню, когда у Антона есть желание вытащить из себя все знания, факты, шутки и истории, когда из него буквально хлещут, как вода из-под сломавшегося крана, слова, смех, куча странных звуков, — когда он не молчит и не прячется под маской грустно-злого серого волка. Арсений был бы зайцем. Антон стирает улыбку о плечо, размазывая ее слюнями по куртке, и думает, что они похожи. Мягкий, теплый, хороший заяц. — Я тебя тогда высажу прямо около школы уже, ага? А то куда ты пошуруешь. Кивок выходит автоматическим: до этого Антон смог выдавить из себя пару фраз, разок посмеяться, а потом уже сидел и смотрел в окно. Проводил взглядом автобус, оставшийся позади, и кучку детей под яркими зонтами, больше похожими на внезапные разноцветные кляксы посреди темной фотографии, — со временем и они станут мрачнее. На завороте — прямо около остановки, на которой Антон обычно ловит маршрутку на обратном пути и по которой они с Арсением в прошлую пятницу шли, приехав утром вместе, — Антон застегивает куртку, вспоминая маму и чувствуя, как чувство вины уже колупает ребра, убирает телефон, все еще улыбаясь натянутым вверх уголком губ от сообщений Арсения. Тот написал, что погода сегодня неулыбчивая и что нужно попробовать устроить веселуху в честь «благословенного дождя», который очистит их карму, — Антон не знает, ржет тот или нет, но потом Арсений добавил, что его карме ничего не поможет, и Антон был готов написать ему «я тебя обожаю». Сдержался. Сдерживается. Нельзя. Но — блять — Арсений такой классный чувак. Везет его близким: уже не раз эта мысль протыкала его мозг — не острым, а мягким наконечником, потому что Арсений… он… сам он не может вызвать в Антоне ничего неприятного. Когда Антон злится на что-то, это никогда не Арсений: он это прекрасно понимает, потому что все раздражение, ревность, сука, абсолютно все его загоны и волнения, не один раз задевшие его сердце, — это только его. Арсений хороший. У Арсения теплые руки, мягкие улыбки и самый красивый на свете смех — он не делает Антону плохо. Пока от «Пятерочки» отъезжает зеленая тачка, больше похожая цветом из-за пыли и грязи на болотистую, а мужик-Валера пропускает его, Антон трет пальцами брови, широко зевает и краем глаза замечает кого-то. Высокого и быстрого. Бля. Это действует как внутренняя сирена. — Я здесь выйду, — говорит он, отстегиваясь и уже готовясь открыть машину, но мужик хмурится, явно теряется и удивленно поднимает брови. Нет времени объяснять, блять. Антон быстро глядит на удаляющееся пятно, теряющееся за болотистой машиной впереди. Куда ты, бля, так гонишь, просто подожди одну секунду. — Да зачем, я все равно разворачиваться буду. — Здесь можно тоже развернуться. Мне в магазин надо. Антон быстро улыбается, чтобы не выглядеть бешеным псом, которого не кормили примерно вечность, а потом бросили одну-единственную кость — кость, ради которой он побежит, видимо, куда угодно. — А… Оу. Ладно. Антон вылезает из салона, накидывает рюкзак, надеясь, что не пожалеет и не пробежится под дождем просто так, выглядя как безмозглый идиот, — без Арсения, с застрявшими под языком словами. Он бросает: — Спасибо еще раз, что подвезли, — и захлопывает дверь. Хватает одной гребанной секунды, одного сигнала клаксона от мужика и одного взгляда на удаляющегося Арсения, чтобы понять, почему тот — с добрым утром, ебать — так торопится: он без зонта, небо решило разреветься как в последний раз, а ветер готов погнуть все деревья. Даже ели, кучкой стоящие внизу склона вдоль школьного забора, будто находятся в одном шаге, чтобы сдаться. Перебежав на другую сторону, чтобы не вызвать лишних вопросов и сомнений, что Антон реально собрался в магазин, он оборачивается, проверяет, насколько мамин мужик далеко уехал, а потом — буквально сорвавшись с места и наверняка испачкав края джинсов — бежит. В лицо дует чуть ли не ураган, Антона едва не сбивает выезжающая со стороны высоток машина, левый бок переменчиво покалывает, но он все равно несется, зная, что у него будет где-то полторы минуты. Полторы минуты на хотя-бы-блять-что-нибудь. Если догонит. Арсений вдруг притормаживает, зачем-то стучит ногой по асфальту, а потом садится на корточки, и Антон, щурясь от дождя и ударов ветра по замерзшим щекам, словно оказывается в фильме — когда время замедляется и когда где-то сбоку кадра выступает только два слова, пронесшиеся над его головой быстрой птицей, пытающейся спрятаться от дождя. Два слова. Это шанс. Не проеби. Антон ускоряется, уже открывает рот, чтобы позвать Арсения, но слова свертываются между губ, спрыгивая обратно на язык, трусливые, дрожащие, потому что — Антон не знает, как обращаться к Арсению. Арсений Сергеевич. Арсений. Арсений? Как тебя называть? Тот уже поднимается, убирает что-то в карман и снова делает шаг. Второй, третий. Арсений целиком мокрый, наверняка замерзший, холодный. Антон видит, как по его куртке стекают капли, как Арсений уже несколько раз проводит ладонью по влажным волосам, и Антону вдруг становится так жаль, что он не может ничего сделать, — только идти сзади в попытке догнать. Не знать, как согреть. Не иметь возможности утащить его в тепло. Обнять. Между ними буквально пару метров, ощущающиеся огромным спортивным стадионом, когда Арсений бежит в одном углу, а Антон — ровно по диагонали. Когда можно поймать Арсения, если только тот остановится сам. Сейчас. Антон судорожно вдыхает, трясет головой и дотягивается до Арсения. Хватает его, ощущая, как пальцы вжимаются в чужую одежду. Под подушечками — мокрая куртка и очертания плеча. Арсений дергается, останавливается с широко распахнутыми глазами. Антон сглатывает. В ушах шумит ветер, щеки готовы покрыться ледовой коркой, а челюсти уже потихоньку начинают стучать — как будто Антон просидел полчаса перед открытым окном в мороз. Выглядывал кого-то. Одного конкретного человека. — Я напугал? — спрашивает он сипло, уже во второй раз скатываясь взглядом по кончику носа сразу к губам. Влажным. Таким влажным от дождя. Наверняка ледяным. Антон, вставая ровно перед Арсением, стискивает пальцы в кармане, чувствуя, как карябает замочек куртки запястье — и как низ живота дрожит. Арсений быстро-быстро моргает, несколько раз оборачивается. Его щеки мокрые, лицо — точно только окунувшееся в воду, и у Антона внезапно нет ни одной горячей, ебнуто-извращенной ассоциации, сука, просто ни одной. Только злость. На дождь. На то, что они просто замерли посреди дороги. На то, что Арсений мерзнет. Пиздохал без зонта. Что-то еще умудрился уронить. Антон смотрит на плечо, которое еще несколько секунд назад схватил. Куртка в месте касания слегка примята — похоже на небольшую ямку, которую заливает дождь, образуя лужу, где-то посреди дороги. — Пойдем скорее, — говорит ему Арсений, отмирая. Голос приглушенный, и Антон не сразу понимает, о чем речь: он лупился Арсению в лицо — красивое в любую погоду. В любых обстоятельствах. Антон, еще раз сглотнув слюни, смотрит на его ладонь. Арсений, кажется, ловит взгляд. — Замерз? Он спрашивает это ласково, ровно в ту же секунду, когда они начинают спускаться дальше по склону, рядом друг с другом — не касаясь плечами, но и не отходя далеко. У Антона, кажется, сейчас выпрыгнет сердце: он забудет его в луже, и оно, испачканное, долбящее, тарабанящее, так и будет валяться здесь. — А ты? — Я первый спросил, — чуть громче отвечает Арсений и пару секунд рассматривает его лицо. Антон вытаскивает правую руку из кармана, видя, что Арсений не убирает в карман левую. Внутри все сжимается. — Я немножко замерз. — Немножко? — хмыкает Антон и показательно оглядывает Арсения. — Вы выглядите так, словно пешком шли от самого дома. Арсений, конечно, смеется, и его смех словно накладывают на звук дождя — Антон бы слушал такое в наушниках. — Неожиданно накрыло, да? Антон чуть не выпаливает тупое «чего», но потом до него доходит, что Арсений о погоде — самой что ни на есть осенней. Антон такого ливня не помнит с прошлого года. Кажется, завтра он проснется с простудой, потому что капли лупасят его по щекам, лбу и шее, как бы Антон ни пытался вжимать подбородок в воротник, но Антон к этому морально готов — лишь бы оставаться тут с Арсением. Он не видит людей вокруг, ему плевать, кто едет на машине, а кто бежит с остановки мимо них, так похуй, как будто уже через несколько минут вселенная расколется, и у Антона больше никогда не будет шанса быть здесь — рядом, почти-почти касаясь пальцев Арсения, с ветром в голове и в сердце. Вот бы потрогать его руку. Антон облизывает губы, смотрит Арсению в щеку. Тот поднимает взгляд, и его глаза отсвечивают темно-синим — таким бы могло быть небо, если бы его не прятали серые тучи. — Я помню, что вы… — Антон хмыкает, видит улыбку Арсения, который поглядывает на него, и продолжает: — Что ты говорил, что не сильно дождь жалуешь. — А слова-то какие! — смеется Арсений. Антон дергает бровью, улыбается в ответ, надеясь, что не выглядит как чупакабра: на самом деле его пиздец трясет — что от холода, что от Арсения. Они уже почти дошли до школьных ворот, и Антон, кажется, даже видел то ли Оксану, то ли Катю, пробежавшую мимо под зонтом. — Вообще, — шелестит Арсений, снова сбавляя тон на пару уровней, поэтому Антон чуть наклоняется, — я готов гулять под дождем, просто… Антон вспоминает историю Арсения, когда он мотался где-то под ливнем. Когда это было? Весной, кажется, да?.. Пиздец: куда летит время? Вроде только вчера получил аттестат, только вчера получил сообщение от Арсения о дне лягушек, а уже — все, вот здесь. В конце сентября, во втором дне очередной недели. Шагают рядом вдоль луж-озер, перескакивают через участки с грязью, почти касаются рук друг друга. Тыльная сторона арсеньевской ладони задевает антоновские пальцы всего один раз, но у Антона в этот момент все внутри выстреливает петардами — самыми дорогущими из магазина возле городского парка. Б-бля. — Что — просто? Арсений мнется: поправляет мокрую прядь двумя пальцами правой руки, быстро-быстро моргает, а потом мягко улыбается. Произносит: — В компании мне всегда лучше. Антон выдыхает одно-единственное: — О. Его больше нет. Он вперивается взглядом куда-то Арсению в кончик носа — Антон бы пошутил, что его покусали лягушки, но он не уверен, что Арсению нужны приколы про его нос. Мысли устремляются в сторону жопы — потому что думать о внешности Арсения приятнее, чем понимать, что тот только что сказал, что в компании гулять ему нравится больше. Нет, даже не так: что идти в компании Антона ему нравится. Нравится тоже. Антон не видит второго дна, не пытается сейчас убедить себя в обратном, не ищет намека на то, что Арсений просто стебется. Он берет — и просто верит. Впервые, сука, не копает себе могилу одной только арсеньевской фразой, какой бы она ни была. Антон уже думает, что бы ему сказать, как Арсений, до этого раза три успевший на него поглазеть — пока Антон был в ахуе, периферией зрения он все равно за Арсением наблюдал, — касается его локтя. Они притормаживают около входа в школу. Антон сглатывает, громко выдыхает. Арсений сразу убирает ладонь, сжимает пальцы в кулак, а потом негромко спрашивает: — Тебе не понравились мои слова? По виску точно ударяют железным половником. — Что? Нет. Нет. Почему вы так подумали? — Ты замолчал просто, — слегка улыбается Арсений. Антон смотрит ему то в правый, то в левый глаз, облизывает губы, пока мозг судорожно перебирает и выбрасывает десятки и сотни слов — таких неправильных, неподходящих, совсем не тех. — Я имел в виду, что… мне приятно от твоей компании. Вот. Антон сгибает брови, чувствуя, как все в нем — руки, голова, тело целиком — тянется к Арсению. Это был бы почти идеальный момент, чтобы его поцеловать, но — Антон не будет. Он уже как-то раз так объебался, пошел на поводу ебанувшегося в один миг контроля ситуации, но теперь у него буквально нет такого варианта. Арсения целовать нельзя. Но можно сказать: — Я понял. Мне тоже, — медленно проговаривает он. Мимо них проходят какие-то дети, и Арсений делает небольшой шаг к Антону, вставая рядом. Потом он обязательно подумает, что Арсений не торопится в школу, хотя явно замерз как цуцик, что он остановил Антона здесь — и что он продолжает разговор. Один вывод, заставляющий голосовые связки дрожать: Арсений ему вообще не врет. Ему правда нравится. — Правда. Мне тоже. — Хорошо. Арсений улыбается. Потом — в одно мгновение странное ощущение, что мир уже раскололся и остались только они вдвоем, рассеивается — он трясет головой, еще раз улыбается, одергивает блестящую от капель куртку и, бросив мягкое «пойдем», заходит внутрь. Антон тормозит, чувствуя, как ебашит в груди сердце, и забегает следом. Они расходятся сразу же, словно ничего и не было — Антон проплывает мимо вахты, жмет руку физруку, наблюдая, как Арсений уже о чем-то щебечет с директрисой, и шагает в гардероб. Сердце замирает где-то в горле — но Антона не тошнит. Почему никто не умеет перематывать время? Решив, что, когда поднимется на этаж, напишет Арсению сообщение, Антон бросает рюкзак на полки для обуви, служащие еще и как лавочки, и снимает куртку. От него, кажется, уже воняет потом, хотя он купался вечером и надел чистую рубашку. Ну сука. Еще и мокрое все такое, неприятное. Заебись. Он как раз стоит напротив зеркала, пытаясь нормально уложить торчащую челку, когда мимо пролетает Макар — уже, видимо, давно тусующийся тут — и толкает Антона в плечо. — Я чуть, нахуй, не умер. Как всегда — многообещающе. Антон морщится, психованно водит пятерней по волосам и вопросительно мычит. — Я тут один с половины восьмого утра. — Нахер? Антон даже не уточняет, но Макару достаточно — тот разводит руками, криво улыбается и объясняет: — Бате рано на работу, а маман болеет. А я ведь не самоубийца — ты видел, че на улице творится? Это пиздец! Ща выйти, там пробки километровые будут, так что я лучше тут посидел, поспал. А батя такой еще вчера: «Я тогда один завтра еду?» Я чуть из дома не ушел, нахуй. Предательство сотого левела. Антон прищуривается, зачесывает волосы назад — ладно, сойдет, один хуй Арсений уже оценил его горгону на башке, — а потом выходит с Макаром из гардероба. Тот, размахивая руками и широко шагая по коридору, задевает какого-то пацана, извиняется коротким «сорян», здоровается с ним, пока Антон смотрит расписание на день, и жужжит дальше. Голос Макара действует успокаивающе, хотя Антон бы с таким же успехом мог поставить его на будильник — мертвого поднимет. Антон пока еще не мертвый, но такими темпами ему недолго осталось: кровь уже готова застыть в нем монументом в память о тех деньках, когда его никто не заебывал или когда он этого не осознавал. На телефон приходит оповещение — тот жужжит в заднем кармане штанов. «Это вряд ли Арсений, — сразу думает Антон. — Ему не до меня». Он воображает, как Арсений сейчас либо стоит рядом с учителями — Антон не посмотрел, когда выходил из гардеробной, потому что его бы снесло, как сугробищной лавиной, детьми, — либо раздевается у себя в кабинете. Вешает мокрую куртку, поправляет одежду, волосы, может, пьет воду; разгоряченный, покрасневший от тепла в здании, он вызывает в Антоне что-то… очень теплое. Почти нежное. Как если бы Антон проглотил электрическую грелку — и больше бы никогда не мерз. Она бы перешла в порог максимальных восьми-девяти градусов и сожгла ему сердце. Макар тем временем все еще ни разу не упомянул вчерашнее — Антон пиздецки ему благодарен. — И, короче, я ему сказал, что сегодня улечу на Сейшелы за такое суровое предательство моей личности. Антон смеется, поглядывая на Макара. Вставляет: — А почему не на Остров собак? Макар непонимающе смотрит на него — его лицо перекашивается вопросом. Антон быстро формулирует в мыслях ответ, вспоминая все, что загрузил себе в башку накануне вечером, когда снова рыскал по интернету как человек, который не может прожить день без нового интересного факта. Кажется, в какой-то момент его мозг отключится, понимая, что знает, почему у тутовых шелкопрядов очень грустная участь, но не имеет даже обывательского представления о тонкостях квантовых явлений. Анастасия Павловна просто не понимает, что шелкопряды не заслуживают, чтобы их так нагло использовали для создания шелка, а потом еще, может, и сжирали. — Канары так называют, — объясняет Антон, поворачивая с Макаром в сторону лестниц. В коридоре веет чьими-то сильными духами, которые напоминают то ли тухлый пирожок с вишней, то ли забродившее вино, и хлоркой — из туалета. — Там что-то с латинским происхождением. Типа оно переводится так с латинского. — Общаюсь с гением, — хлопает ладонями Макар, обгоняя его и прыгая по ступеням. Он сегодня приперся в форме — видимо, специально, чтобы потом сказать, что рубашка и брюки стали грязными из-за дождя. Рыжевато-русые волосы пушатся: скоро они будут наравне плеч. — Когда ты все успеваешь, братишка? — Я правильно расставляю приоритеты, — ухмыляется Антон и делает вид, что поправляет очки. — Занимаюсь спортом четыре часа, питаюсь патиссонами, сплю двадцать часов в день, а потом еще час читаю, как быть самым умным. Макара это смешит, и Антон улыбается, уже чувствуя, как запыхался, поднимаясь на четвертый этаж. Хотелось бы посмотреть на календарь и увидеть май, но — тот далек так же, как возможность Антона оказаться на Земле собак рядом с собаками. Лучше без собак — Антон, наверное, только Радику доверяет. — Ты еще и полтора часа в сутках добавил себе. Это заслуживает уважения. Антон притормаживает на лестничном пролете между третьим и четвертым этажом. Макар быстро кланяется раз пять или шесть, и Антон дергает его за самую длинную прядь волос — Макар сразу отскакивает. — Ты неправильно считаешь. Эх, молодежь, — проговаривает Антон. — Я патиссоны не полчаса ем. Мне же еще прожевать надо. — Прости меня, олуха нерасторопного. — Я подумаю. На первом уроке Антон запрещает Макару называть себя олухом и дает ему новое прозвище — ротозей, потому что тот любит болтать и местоимение «они» в английском. Потом Макар в углу распечатанного теста по русскому с прототипами первого задания, где их пытаются развести как тупых лохов и заставить найти предложение с основной идеей текста, рисует кривой квадрат, на котором написано «как знатно выебнуться». — Знатно? — шепотом спрашивает Антон, наклоняясь ближе к листку, лежащему посреди парты. Наталья Валентиновна очень внимательно наблюдает за каждым, чтобы никто не списывал, но Антон уже видел телефоны на коленях и между ними как минимум у пятерых людей. За окном продолжает шуровать ливень — Антон бы назвал эту погоду «дождливой песней», но он не романтик, а клоун, поэтому он просто представляет, что у дождя терки с солнцем и он решил использовать тяжелую артиллерию. Затопить их город, к примеру. — Че тебе не нравится? — шипит Макар и дорисовывает книге тень в виде штриха, затем подписывая в углу ебанувшегося прямоугольника две маленькие «а» и «ш». — Ты автор, между прочим. — Я бы никогда не выбрал слово «знатно». Память подкидывает реакцию Арсения на «жалуешь», и от этого в центре солнечного сплетения расплывается горячая жижа. Слышится скрип чьего-то стула. Возможно, кого-то из них двоих. Возможно, самого Антона, потому что у него жопа за первый урок успела превратиться в плоскую льдянку для катаний по снежным горкам. На такой далеко не уедешь — только въебешься куда-нибудь. — Да шикарное слово, че ты приебался? — шепотом орет Макар, а потом замирает. Наталья Валентиновна уже смотрит на них. Уже встает, уже пересекает половину класса и встает рядом — сука, прямо со стороны Антона. Тот дергается и поднимает голову; весь класс оборачивается на них — Антона это почему-то веселит. Макар быстро-быстро зачеркивает книгу, создавая волнистые вихри синими чернилами. Блять, им въебут. — У вас детство в одном месте заиграло? — Извините, — булькает Макар, — мне надо было срочно показать Антону, как выглядел мой любимый словарь русского… — Илья, прекрати. Ладно, она реально недовольна — бывает такое, что на шутки она хотя бы немного улыбается, а теперь возвышается над ними Шанхайской башней. Но — Антон еле-еле заставляет себя сжать зубы, чтобы не улыбнуться, и не быть первой жертвой — если он встанет, Наталья Валентиновна не будет смотреть на него сверху вниз. — Я же сказала не рисовать на тестах, ну что это такое. — Давайте я копии вам сделаю, — продолжает рыть себе могилу Макар, и Антон, все еще не сказавший ни слова, только прикладывает ко лбу ладонь, опираясь локтем на парту. Фенечка щекочет веко. — У меня принтер и… — Макаров, я сказала прекратить цирк. Мы сдаем тесты уже через десять минут, если вы забыли, и если ваших не будет — ставлю двойки в журнал. — Антон жмет губы, тыкает на экран телефона, зная, что Наталья Валентиновна все еще рядом. Что она видит, что Антон делает. Но он отчего-то уверен, что она не прикопается. Так и происходит. Но Антону уже похуй — его будто обливают кипятком. Сука, он забыл о том, что ему еще час назад пришло чье-то сообщение — и это был Арсений! Да блять. Блять. Он просто так отвлекся на разговоры с пацанами и журавлевские истории о том, как прошла его ночь с братом на одном диване, потому к ним кто-то снова приехал, что закинул телефон в карман и ни разу не трогал его, даже когда положил на парту. Сука. Как же он себя бесит: как можно быть таким безалаберным и забывчивым? Арсений вряд ли сильно ждал его ответа, но Антону все равно теперь грустно — он хочет, чтобы все ушли, а он залез на парту, лег и поспал. И чтобы его потом разбудил Арсений, а не физрук, который жить без Антона на тренировках не может. Ладно: Антон реально был уверен, что это не Арсений, но теперь оповещение от «Надо» мозолит ему взгляд, потому что экран, как назло, не потухает вообще. Яркость сбавлена до минимума, но Антон все равно видит очертания нужного контакта и фотки-кружка — она темная, поэтому непонятно, что Арсений там в черных очках, белой футболке и на фоне фиолетовой стены. — Это все твое пренебрежение к «знатно», — бубнит шепотом Макар, стоит Наталье Валентиновне прикопаться к кому-то на задних партах. Антон согласно мычит, хмуро выставляя в колонку цифры от двенадцати до двадцати на листочке в широкую линию. — Ты обиделся? Макар спрашивает уже серьезно, и Антон, подписав угол вырванного тетрадного листа, сразу смотрит на него. На выгнутые дугой брови и большие глаза. — С дубу рухнул? — А вдруг, — расслабляется Макар. — Ты непредсказуемый. Антон пожимает плечами и двигает ближе тест с черным пятном вверху — похоже на паука, который зарос и принципиально отказался расчесываться. Мысль долбятся вокруг имени «Арсений», и Антон думает о нем и каком-то его сообщении, даже когда читает текст о музее имени Достоевского. Когда ставит в ответ единицу и слышит девчачий шепот откуда-то спереди. Димка и Журавль вообще ни слова не сказали — их схема с работой сообща продолжает охуенно работать еще с того года; когда Димка делает, а Журавль невозмутимо списывает. Бля. Что Арсений написал? Что он хотел? Было ли там что-то важное? Может, он переживает из-за их разговора на улице? Антон сам еще ни разу не скатился в размышления о нем — побыть одному возможности у него больше не было. Стоило ему метафорически отпустить арсеньевскую руку, как его сразу же за плечо схватил Макар и потащил в людское общество. Выход оттуда замурован амортизирующими материалами — до Арсения и до одиночества Антону не добраться. Вообще, Антон ни о чем нихуя не жалеет. Да, выбежал из машины в ливень. Да, завтра, возможно, сляжет от боли в горле и температуры. Да, постоял под дождем и дернул Арсения. Да, он такой. У него даже секунды на размышления не было. Стоило ему заметить в утреннем серовато-ветреном тумане арсеньевский силуэт, теряющийся между машин и деревьев, мозг подал сигнал — беги за ним. Догони. Сделай, сука, хотя бы что-нибудь, чтобы потом не думать, какой ты лошара. Разговор был смятый — Антон, думая о том, что он по-настоящему мог взять Арсения за руку, не мог собирать слова в нормальные предложения, и они рассыпались песком в лужах, превращаясь в глину, раздавленную их ботинками. Он бы никогда не осмелился это сделать. Блять, просто никогда. Но… Антон судорожно вдыхает, промаргиваясь и пытаясь понять, почему слово «укажите» кажется таким странным, после того как перечитаешь его раз пятнадцать. …но он мог. Он мог что угодно. Схватить его за плечо и не отпустить, а только прижаться и… поцеловать. Засунуть язык в его рот. Согреть губы. Открыть глаза и посмотреть, прикрыл ли веки Арсений. Тот бы наверняка охуел — прямо как тогда. Но Антон бы уже не смог сбежать. Прямо как тогда. Поцелуй под дождем — нихуя не романтично. Ты стоишь весь мокрый, грязный, замерзший, вспотевший, и в Антоне это вызывает примерно ноль желания сосаться с кем-то, когда идет ливень. Есть только одно уже пробившее дно антоновских попыток отрицать это «но»: если бы Арсений поцеловал его сам — прямо там, под дождем, или в любой другой день, — Антон бы ни одну мысль в голову не запустил. Выгнал бы их из теремка разума, закрыл его на несколько ключей, даже если те не подходят, и поцеловал бы Арсения еще раз — уже закрыв глаза. Он думает об этом долго. Ощущение, что фантомно горящие губы и явно покрасневшие щеки выдают его с головой. Да, охуеть, я думаю о поцелуе с вашим любимым Арсением Сергеевичем, съели? Обосрались? А не похуй ли вам? Всем же похуй. Всем бы только найти тему для обсуждения на ближайшую недельку-другую, а потом все забьют хуй, наверное, — потому что (все еще) всем просто-напросто наплевать на Антона, на его жизнь и на его мысли. Все будут притворяться вовлеченными в одну хуевую, реально хуевую, если кто-то узнает, ситуацию, но потом наступит вечер — и все вернутся домой, пойдут жрать, срать, мыться и готовиться спать. Никто не будет думать, нормально ли все у Антона. Никто даже не будет думать, что он — ебанутый, потому что всем поебать. Антону, наверное, тоже. Да… ему бы хотелось, чтобы тоже. И поцеловать Арсения. Вот чего бы ему хотелось. Правда, всем снова нет до этого дела. Скользнувшее с языка «до свидания» — тихое. Наталья Валентиновна смотрит на него с каким-то подозрением во взгляде — Антон бы хотел стереть его мокрой тряпкой для доски, но тогда у Натальи Валентиновны наверняка будет ожог и она на какое-то время лишится зрения. Он зачем-то докручивает эту ситуацию, точно это фильм, до следующей сцены, где он, с тряпкой в руках, с испуганным выражением, пялит на жмурящуюся и орущую Наталью Валентиновну, а потом мотает головой. — Шастун, в последний раз. Она не уточняет, что именно — в последний раз. И голос ее звучит как-то… неестественно, механически, словно ей самой не хотелось этого говорить. Антон кивает, видит, как Макар бросает листок с собственным тестом поверх других и, попрощавшись, выбегает в коридор. Антон идет следом, сжимая в ладони телефон. Голова болит — мозг, видимо, заебался, пока Антон снова пытал его дебильными мыслями и переживаниями. Когда-нибудь он точно успокоится. Вот прямо точно. Поймает дзен и окажется в лучшем мире — ничто не сломает его. Никакой придурок не намекнет, что он ебнутый, потому что никто не имеет права говорить, что он ебнутый, кроме него самого. Антон не спускается в конкретику: ощущение, что эта мысль не пускает прямые имена, даты и даже предположения, — ощущение, что она выстраивает вокруг них высокий штакетник, оборачивает его цепями и электрическими шипами. Это… странно. Антон не помнит, было ли когда-то такое: чтобы мозг просто не дал додумать что-то, а делал что угодно — крутил, вертел и выворачивал мысль, но не доводил ее до логичного завершения. Как было вчера, когда Антона ситуация в коридоре вытрахала настолько, что он был готов свалиться замертво в постели, даже несмотря на диалог с Арсением. Как было сегодня, когда Антон зачем-то подумал, что кто-то узнает, что он хочет поцеловать Арсения. Паника бессмысленная, слабая, но она окрасила все вокруг сепией — лишила мир яркости. Что с его мозгом не так? На выходе из кабинета Антон сталкивается с Ирой — она врезается в его бок, тоже желая выйти, и уже замирает, видимо, готовая к тому, что Антон решит пойти первым. Он вздыхает. Делает шаг в сторону, уводя взгляд в потолок. Ира — он чувствует колыхание воздуха — шагает в коридор только спустя секунды две, и запах ее духов наносится тонким слоем на слизистую. Это почему-то заставляет Антона очухаться. Оглядеться. Понять: то, что в его голове, — оно вообще и наполовину не покрывает реальность. Его мозг не рисует других людей, голоса, он не думает о них — он позволяет остаться там только нескольким. Маме, деду, Арсению, пацанам. Еще парочке — девочкам и давним знакомым. Там нет одноклассниц Антона, с которыми он вообще не общается, а только изредка перекидывается комментариями в беседе. Нет другой компашки из парней в их классе. Нет учителей, нет рандомных людей на улице, даже если Антон выхватывает что-то из их одежды или еще чего-то красивого. Он… ему это все не нужно. Но мозг все равно фокусирует внимание на всем, что только можно. На трещине на стене. На слое пыли на рамке картины. На звуке шарканья собственной обуви. На чужом смехе и голосах. Точно ли оно ему не надо? Что вообще с его головой? О чем он вообще, блять, думает? Он не выходит — выпрыгивает в коридор, ищет взглядом кого-то из пацанов, а потом снимает с телефона блокировку, вставая в стороне: возле двери в женский туалет. «был(-а) в сети 6 минут назад». Понятно. Блин! А ты тоже сегодня на автобусе ехал? Антон перечитывает это сообщение два раза. Потом поднимает голову, выдыхает. Его пришибает осознанием, что, когда бы он ни зашел в сеть, сообщение бы было тут — и вряд ли Арсений подумает, что Антон ебанутый придурок, раз не ответил сразу.

Неа

А что?

Диалог он не закрывает. Нажимает на иконку с фотографией — разглядывает арсеньевское лицо, солнечный луч, криво полоснувший его футболку, и думает, что, наверное, этот снимок сделал кто-то из его близких еще летом. Арсений говорит, что любит гулять — и что с компанией ему нравится больше. Наверное, там все-таки был кто-то. Да. Это логично, доброе утро. Гений. Поджав губы, Антон листает дальше — за последней аватаркой следуют еще три. Зимняя, сделанная возле «скелета» от искусственной елки, на котором осталась гирлянда, — вокруг Арсения все белое, и только его лицо, розоватое, восторженное, светит ярче. Потом — селфи, которое Антон как-то раз видел в его истории и которое хранится под слоем других снимков, начиная где-то с марта. Как раз тогда Арсений… затих. Антон вспоминает об этом и почти слышит, как что-то в нем хрустит, как стекло. Не хочется проводить параллели, но мозг делает это за него сам — и Антон глубоко вдыхает, сдерживая матерщину между зубов. Перед последней аватаркой — что-то из лета. Тоже солнечное, яркое, свободное. Арсений там — другой. Такой, какой он бывает с близкими, потому что здесь Антон не сомневается, что его фотографировал кто-то другой, — в левом углу виднеется обрывок чужой тусклой тени. Арсений улыбается, и Антон вдруг думает, что хотел бы, чтобы на его телефоне была такая же фотография, но сделанная им самим — и Арсений там улыбался бы не просто ради… кадра. А улыбался бы ему. Сердце Антона — волк: оно воет и скребет ребра когтями, веря, что у него получится вырваться на волю и добраться до Арсения. Но волки — они волки, и они одиночки, а одиночки — это волки, к которым бояться подходить. Вот так и к Антону никто не подойдет. Арсений все равно когда-нибудь испугается и сбежит — нахер ему общение с помешанным на нем человеком? Антон трет брови большим пальцем и вжимает ноготь в переносицу. Нет смысла. Нахуя он сейчас вообще об этом думает, когда знает, что настроение теперь — говно полное, а позитив решил спрятаться за холодными трубами кабинета русского, потому что оттуда живым еще никто не выходил. Ой! Я просто удивился еще утром, почему ты внезапно за мной оказался )) ты же вроде бы в другой стороне живешь Антон выдыхает. Арсений и его непосредственность, легкость, окутывающая каждое сообщение, вынуждают его чувствовать… то самое. Когда хочется кричать, прыгать на месте и неконтролируемо жмуриться. Когда вместо холодного отпечатка от загребущих лапищ тревоги в груди остается только белесый след — как если бы кто-то внезапно вытащил ее из Антона к хуям.

В другой, да) но меня просто привезли

Не довезли

А почему?

Так и сказать?

Да.. или это секретик? Антон прыскает и закрывает глаза рукой, улыбнувшись. Потом, все еще прижимаясь спиной к стене и пока даже не собираясь уходить с уже нагретого места к пацанам — те как раз толпятся около одного из окон и иногда оглядываются на него, — сразу печатает:

Да, но так уж и быть

Тебе расскажу

Только обещайте, что никто не узнает

Арсений, не выходя из диалога, сразу отправляет стикер с улыбающимся Чебурашкой и короткое «обещаю». Все. На этом карьера Антона-пикапера закончена. Арсений убил его одним только стикером. Что он… за человек вообще. Антон в ахуе и он влюблен — по голову. Зыбучие пески, болото и водовороты не так опасны.

Я тебя увидел

Сердце, подскочившее, как если бы участвовало в соревнованиях по прыжкам, щекочет небо. Сообщение — пиздецкий риск. Просто охуеть какой риск. Потому что, каким бы Арсений не был теплым и понимающим, здесь он может охуеть и не выхуеть обратно. Но Антон все равно жмет на стрелку, имея только одну секунду на то, чтобы отменить отправку, пока интернет, словно предупреждая, тупит. Но — поздно. Сообщение загорается двумя тонкими галочками. Антон блокирует экран и жмурится. Волнение подступает как тошнота — медленно и постепенно. Сначала ты его практически не ощущаешь, а потом вдруг хочешь свалиться нахуй и больше никогда не функционировать, потому что слишком — слишком — много всего. И Антон — полный дурак, потому что он прекрасно понимал, что его пришибет собственным поступком, но все равно это сделал. Потому что мог. Потому что захотел. Потому что, когда дело касается Арсения, мозг дает команду «не останавливайся». И это пиздец. Сообщение Антон читает только спустя пару мгновений: сначала сдерживается от моментной разблокировки, а потом еще тупит взглядом в уголок дисплея, не давая себе опустить взгляд. Вроде — ну, ничего такого. А его буквально трясет. Телефон, сжатый в ладонях, дрожит. Ему было нужно это написать. Все. Это секрет или ты шутишь? И понимай как хочешь. Антон, блять, не понимает. Ни тональности, ни настроения Арсения. Хочется бросить телефон в унитаз, смыть с рук ощущение, что он охуел в край, и пойти на третий этаж — ворваться в триста восьмой кабинет и спросить в лицо: «Я совсем охуел, да? Ты не знаешь, что мне сказать?» Я же не тупой. Я знал, что такое сообщение тебе не понравится. Вернее… что тебе это не надо. Да, Арсений? Он вздыхает и, поджав губы, печатает:

Не воспринимаешь мои слова всерьез?

И ждет. У Антона нет привычки считать секунды, но счет запускается сам — как будто это на что-то влияет. На его иллюзию спокойствия, например. Воспринимаю. Просто я не ожидал, я подумал, что машина заглохла и всякое такое.. мало ли что..

Я с утра сказал, что мне тоже нравится твоя компания

Ну, поэтому и пошел

Причинно-следственные связи они такие

Антон, это правда мило У тебя есть тренировка сегодня?

Ага

А что?

Антон пытается делать вид, что короткое «это правда мило» не проехалось по внутренности тупым лезвием. Арсений, может, правда так считает, но у Антона чувство, что он придурок. Придурок, который внезапно решил, что может нанести слой фантазии на реальность. В реальности Арсений не скажет большего. Не позволит себе большего. Потому что Антон… кто он для него? И примерно еще сотня вопросов. Придешь ко мне после нее? Если хочешь, конечно! И если не будешь чувствовать себя устало и все такое.. А если ты будешь голодный, я тебя покормлю, чай погрею Антон оглядывается, сглатывает слюну и прокашливается. В эту же секунду прилетает еще одно сообщение. Необязательно со мной до конца рабочего дня сидеть!! Но можно просто время провести, если тебе не надо много уроков делать.. и еще планов нет, вот Антон, продолжая смотреть в экран, задевает взглядом не меняющееся «в сети» и только спустя несколько секунд, ощущая, как странно покалывает кончик языка, отвечает одним маленьким в сравнении с другими сообщениями «хорошо». И будто все затихает. Антон просит мозг, заебывающий его мыслями о том, что он в чем-то перед Арсением виноват, закрыть ебало и убирает телефон в карман — потому что Арсений печатает такое же «хорошо» и шлет улыбающийся смайлик. Потому что у Антона вдруг весь игнорируемый им мир сужается до понимания, что до их встречи в кабинете осталось несколько часов. Несколько часов. Это… это что-то, что никогда не станет для Антона нормой. Даже если это станет чем-то… регулярным, сука, бля, он все равно продолжит охуевать. Арсений зовет его к себе. Не домой, но в кабинет — а это же пиздец. Будет вечереть. Школа опустеет. Никто их не дернет. Тряхнув башкой, Антон поправляет волосы, по привычке трогает телефон и идет к пацанам. Ему надо только немного потерпеть. Совсем чуть-чуть. Потом будет нормально. Потом он не будет думать, что сделал что-то не так, потому что — Антон пытается это вдолбить себе в голову — тогда бы Арсений не предложил это. Все те безумные идеи, что Арсений мог бы послать его нахуй, давно рассыпались прахом антоновских представлений об Арсении, потому что тот явно не такой. Может, если бы он и хотел Антона послать, он бы сделал это аккуратнее. Антон, если злится, слова не подбирает, а Арсений кажется другим. Во многом другим. Умный — пиздец. Хочется залезть в его голову. Теперь надо подождать. Антон подлетает к Макару со спины и виснет на нем. Димка шутит, что Антон решил все важные бизнес-вопросы и вернулся к обычным смертным, а Антон смеется — потому что все важные вопросы он пока что действительно решил. Тренировка начинается на полчаса раньше, и Антон не знает, как доживает до нее: ощущение, что он еще два урока назад впал в летаргический сон. Физрук орет, что они опоздали, хотя у них даже учеба еще в то время не закончилась. В итоге он сваливает к себе в пещеру, сказав, чтобы они разминались, потому что «хватит бить баклуши и друг друга, совсем уже одеревенели», хотя еще вчера тот восхищался тем, как многие из них долго стоят в планке. — Ра-а-аз, — покачивая бедрами, тянет Макар, — два-а-а, три-и-и. — Знаешь, бесконечно смотреть на три вещи: как течет огонь, как горит вода и как Илья Макаронов демонстрирует задницу, — говорит Антон, с философским видом почесывая подбородок. Александр Николаевич, наверное, и не подозревает о том, что его славные «рабы-подопечные» устроили лекцию по физкультурным соблазнениям. Антон бы хотел, чтобы их снимала камера, — потому что это было бы самое популярное шоу во всей стране, он уверен. — Во-о-от та-а-к. Макар снова комично вертит тазом, а голос его становится все больше и больше похожим на голос женщины за пятьдесят — не хватает только пучка на голове и махрового спортивного костюма. Антон несколько секунд смотрит в угол, продолжая разминать голеностоп и представляя Арсения в шортах и футболке прямо тут — делающего разминку и собирающегося тренироваться с ними. Пиздец, такой он секси, прямо… да. Антон хочет с ним потрахаться. Он облизывает губы и поднимает глаза — взгляд поплывший, фокусирующийся не сразу. Он не сразу понимает, что сжал кулак настолько сильно, что костяшки побледнели. В какой-то момент Макар, все это время подобием женского голоса озвучивающий счет, убирает руки с пояса и уходит в другой конец спортивного зала. Антон с заинтригованной улыбкой на лице смотрит ему в обтянутую темно-зеленой футболкой спину, а затем, когда Макар разворачивается к нему лицом, начинает громко хохотать. — Так, ну я не поняла, а чего, собственно, смешного, молодой человек? — повышая голос, произносит Макар, когда подплывает ближе. У него под футболкой два баскетбольных мяча, а уложенная на бок ладонь только сильнее веселит Антона. — Тамара Константиновна, — смеясь, произносит Журавлев, столбом стоящий рядом, — а вы что тут делаете? — На мальчиков пришла посмотреть. Антон откашливается, похлопывает себя по груди и выгибает спину, чтобы через мгновение взглянуть на остальных. Другие ребята реально тренируются — только они втроем и пара одиннадцатиклассников занимаются хренью, как будто не им каждую тренировку стабильно угрожает Александр Николаевич. Антон надеется, что их не заставят сегодня делать силовые упражнения: ощущение, что школа превратилась для него в фитнес-клуб, между занятиями в котором он пытается развиваться духовно. То есть общается с Арсением и пялится на его жопу. Антон считает, что все справедливо. На самом деле сейчас настроение Антона входит в категорию «неплохо»: это и не хорошо, но так-то и не совсем плохо. Утренние переживания скинулись на съебыч и уехали бухать — Антон надеется, что их увезут в лес и они потеряются там. В голове все крутится и крутится план проникновения в кабинет Арсения, а заходить туда с лицом, словно он навернул ложку говна, он точно не собирается. Вдруг раздается басистый голос физрука, появившегося словно из ниоткуда, — Антон аж дергается и с испуганным видом оборачивается на него. — Так я не понял, это че? — А-а-а… Мы просто, вот, — произносит Макар, пытаясь вытащить из-под футболки мячи, — водичку хотели попить. Устали разминаться. — Какую водичку, бл-. — Александр Николаевич подходит ближе к Макару, и Антон неиронично боится за его здоровье, но физрук только бьет сверху мячи, и те выскакивают из-под макаровской футболки. Глухо стукаются об пол. — Не водичка, а вода. По-мужски. Сильно. Аж выебать что-то захотелось. Его голос звучит устрашающе: Антон, сдерживая смех, сразу встает ровно и поднимает высоко голову. Физрук показывает ему кулак и дергает рукой, пока Макар скачет вокруг него с бутылкой, приговаривая, как давно никто не указывал ему «путь истинный». Журавль очень громко вздыхает и пинает баскетбольный мяч с таким видом, словно китайский вампир высосал у него всю энергию Ци. — Шастун, будешь разыгрывать сегодня? Антон поднимает брови: обычно на этой позиции стоит Макар — у него больше навыков, опыта, и он более быстрый и изворотливый, чем сам Антон, который привык вместе с Журавлем и другими пацанами быть в нападении. Разыгрывающий защитник — это не хухры-мухры. С другой стороны, о каких хухрах речь, когда они играют в обычной МБОУ «СОШ», а не на площадке в каком-нибудь Нью-Йорке. Там из хухров-мухров только мухры, облаченные в золото, и инкрустированные алмазами сетки и корзины. Макар открывает рот. — Это типа смена тактики? — выпаливает тот, и они с Антоном переглядываются. В глазах Макара один кривой вопрос. — Да не ссы ты, — машет рукой физрук, забирая мяч у Журавля и кидая его Антону: тот быстро хватает его и несколько раз отбивает от пола то левой, то правой рукой, — вон. Только сегодня, посмотреть хочу, как это будет. А то че-то вы заскучали. — Я не заскучал, — говорит Журавль и, как назло, зевает. Макар, Антон и кто-то еще из парней ржут. — Да ты ваще весельчак по жизни, — бурчит Александр Николаевич и принимает привычную стойку — с расставленными ногами и руками на груди. Антон ждет, когда тот нахмурится, и… вот, да, это происходит: как по команде. — Короче. Все, Илюх, сегодня играешь третьим. Антоха вряд ли фору тебе даст. Антон ухмыляется: он не сможет заменить Макара, потому что тот объективно пиздато играет, но и сам нихуя не простачок — пусть только кто попробует усомниться. Журавль снова громко вздыхает. Физрук вдруг орет: — Ты че там делаешь? Алле, нах-! Санек! Че ты с этим мячом там сделать хочешь? Они все оборачиваются — тот самый Санек, чье лицо превратилось в гранат, крепко прижимает к груди второй баскетбольный мяч и чуть не роняет его, когда Александр Николаевич еще громче говорит убрать его в угол «от греха подальше». Антон тихо шепчет Макару: — На что мы тратим свою жизнь? Макар застывает с широко раскрытыми глазами, словно его внезапно догнал экзистенциальный кризис и решил забрать его душу. Этим все сказано. Небо за окном заметно темнеет: Антон помнит проблески света, когда они только-только зашли в спортзал, и даже подумал, что дождь все-таки закончился, но, когда физрук свистит и хлопает руками над головой, говоря, что на сегодня они заканчиваются, ливень все еще лупасит землю и стекла. Бахает гром, и громко завывает ветер — Антон не представляет, насколько сильно на улице холодно. Он вытирает со лба пот, упирается руками в колени, наблюдая за о чем-то разговаривающими в углу физруком и Макаром, и думает, что сегодня он точно заслужил Арсения — хотя бы час или два с ним. Он обязательно осознает, что это действительно случится, но не сейчас — пока что от него воняет, как от обоссанной макаки, и он выглядит как избитая кракозябра. Вряд ли ситуацию исправят влажные салфетки, форма — Антон приперся в рубашке и джинсах, — и умывание, но он сделает максимум. Арсений же должен был понимать, что он не сможет блистать, когда его полтора-два часа пытал физрук. Может, это только одному Антону и нужно: нахер Арсению знать, что Антон реально — сука, реально — старается, чтобы быть красивым для него? — Ты мощь, — говорит Макар, пока они спускаются на первый этаж по узкой лестнице. Журавль уже давно убежал в раздевалку; Антон решил подождать Макара — ему нужно отвести от себя подозрения, что ему куда-то срочно надо. Да и вообще… Макар тоже всегда его ждет. — Затащил. — Заебался, пиздец, — отвечает Антон, не зная, стоит ли говорить Макару спасибо. — А бог спорта это ты. — Не, серьезно. Мне кажется, тебе надо всегда на первой стоять. — Да ты че? Макарчик, — улыбается Антон, проходя мимо теннисного стола и зачем-то постучав пальцами по его углу, — тебя никто не заменит. Антон, наверное, мог бы сказать так о многом — Макар даже примерного представления не имеет, какой он классный. Если только тысяча его знакомых не говорит ему этого каждый день. В таком случае Антон потребует, чтобы первым, кому он верил-отвечал, был он сам — потому что не по-пацански это, ну. Антон тут не просто так словами разбрасывается. — Ну да-а… мне просто физрук, — бодрым голосом болтает тот, пропуская Антона в раздевалку первым; тот замечает Журавля, стоящего в одних трусах и убирающего какую-то поеботу со штанов, — сказал, что можно меня поставить в атаку на главной, а тебя оставить на первом. Антон замирает. — В смысле? Он норм? — Да. И ни намека на шутку. Серьезный тон сбивает Антона: он открывает рот. — И… Э-э. Чего. Как так? — Он сказал типа, что подумает еще, но ты реально хорошо ведешь и в защите раскрылся, — улыбается Макар и пожимает плечами. Кто-то в раздевалке громко чихает, и за этим следуют тихие «будь здоров» из разных углов. Журавль чешет макушку, наконец надевает штаны и заинтересованно вытягивает шею: слушает их разговор. Антон вдруг думает, что тот может расстроиться, — его игру особо не выделяют, а он многое к сердцу близко воспринимает. Поэтому, выдохнув, Антон только хмыкает и все-таки вытаскивает влажные салфетки и запасные носки. Надо было еще одеколон взять… сука, если бы он только знал, что Арсений предложит ему прийти к нему в кабинет — никогда бы не убирал его из рюкзака. — Мне это не нравится, — проговаривает он спустя пару минут, когда многие из парней прощаются и уходят. Журавль успел еще раз снять штаны и все-таки надеть те, в которых был на тренировке, — те, мол, в какой-то херне испачкались. — Ты объективно, — выделяет он, — играешь лучше. — И че? — просто спрашивает Макар. Он мотает головой, а потом проводит пятерней по волосам. Антон уже хочет сказать, что физрук просто не вовремя эксперименты ставит, как вдруг Журавль выдает: — Шаст, ты че выебываешься? Это звучит не жестко — тон совсем обычный, но Антон все равно охуевает от неожиданности и замирает посреди раздевалки, в незастегнутой рубашке и с мотыляющейся бляшкой от ремня. — Да никто не выебывается, — сразу отвечает Макар, — я понимаю, че ты дергаешься, — обращается он уже к Антону, молча проглотившему едкость со стороны Журавля: у него нет настроения сраться сейчас — и так заебался уже, — но ты просто подумай. Тебя ж никто не заставит. — Как же. Не заставит. Макар смеется и хлопает его по плечу. Антон не понимает, расстроен тот или нет, — не то чтобы в баскетболе есть какие-то супер более важные позиции, но… все равно странно. Как будто Антон своровал у Макара приставку, а тот только рад: «Шаст, тебе же нужнее». Бля. Как странно-то. — Погнали? Журавль прячет взгляд, когда Антон смотрит на него. Ладно. Вечером спишутся как ни в чем не бывало — разбираться, в чем его проблема, Антон не хочет: если что, потом все равно всплывет — всякая хуйня тревожная всегда всплывает, кем бы ты ни был и что бы ни делал. Макар уже собирается свернуть в гардероб, но Антон притормаживает — за пару метров до вахты. Пацаны без слов спрашивают, что у него случилось, но Антон, облизнув губы, только говорит: — Да меня старшеклассник просил к нему зайти. Помочь че-то там. Звучит странно и непривычно. Антон настолько отвык от этого слова в адрес Арсения, что сам чувствует, как неестественно ворочается язык, проезжаясь по деснам и щекам, после того, как «старшеклассник» оказалось снаружи, — Арсений для него только Арсений и никто больше. Он знает, почему сказал это, а не «Арсений Сергеевич» и «психолог». Не чтобы тетя Зоя или кто-то еще, кто может быть неподалеку, не поняли, а чтобы… казаться как можно более равнодушным и никакущим в принципе. Так, чтобы это можно было ощутить в воздухе, сжать в ладони, как настоящий предмет. Макар выдает одно только: — Ого. И через секунду: — А че он? Журавль в очередной раз зевает и не закрывает рот. Антон пожимает плечами и поправляет фенечку, пряча ее под манжеты рубашки. — Хрен знает. Там что-то с компом. — Эксплуататор, — фыркает Журавль. Макар разводит руками. — Давайте все будут делать свое дело. Он — мозгоправить, а мы — чинить компы. Антон, улыбнувшись, съезжает взглядом куда-то в сторону горшков с цветами на месте, где обычно перед праздниками устраивают фотозону: один из папоротников настолько в ахуе с антоновской невозмутимости, что наполовину лежит на полу. — Потом маякни, че он там. — Обязательно. Он пожимает пацанам руки и сразу уходит в сторону лестниц. Пиздец. Все внутри так натянуто, что удивительно, как его от напряжения не разорвало прямо там — в холле школы. Достав телефон, Антон читает все сообщения Арсения — до тренировки они успели попереписываться, и Антон рассказывал о том, что его дед профессиональный художник, поэтому сейчас он улыбается, проглядывая, что Арсений писал о своих навыках в живописи. «Я в этом направлении развиваю только искусство написания портретов земноводных», — мудренно пишет Арсений, вызывая у Антона смешки и что-то очень-очень греющее в груди. Он печатает:

А я не умею лягушек рисовать

Третий этаж пустует: кажется совсем неживым, но откуда-то доносятся шорохи — Антон хочет думать, что это Арсений там у себя шебуршит, как мышь, и жмурится, застывая прямо посреди коридора. Ощущение, что прямо сейчас его жизнь окунает его в воды самого теплого океана в мире — и им правит Арсений. Сообщение, пришедшее секундой позже, заставляет Антона сильно сжать в руке телефон. Что Арсений с ним делает? Это… так вообще бывает? Он перечитывает то, что прислал Арсений, и сворачивает в нужный закуток кабинета третьего этажа. Дверь в триста восьмой кабинет распахнута.