Дать задний ход

Арсений стоит к нему спиной. Кабинет похож на комнату в старинном поместье на отшибе Великобритании — мрачную, бесцветную, одинокую. Но с отличием: настольная лампа, горящая мягко-теплым светом, перекрывает это ощущение наряду с самим Арсением, который даже сейчас не сидит на месте. Антон, пытаясь не шаркать и не издавать лишних звуков, замирает на пороге, между дверными косяками — сдвигающимися стенами. Стенами, которые хотят сделать из него фарш, распластать его по кабинету, обрызгать его кровью зеркало. Затылок зудит, губы сохнут — Антон уже в который раз проводит по ним языком, смачивая слюной, и наверняка выглядит хуже, чем было минут десять назад, когда он пожимал руку физруку и протирал футболкой лицо. Он тянет момент. Буквально слышит тиканье каждой ебаной секунды, но все еще не издает ни звука. За него все делают дождь — тот, видимо, намеревается потопить их город к хуям собачьим, как Атлантиду, — и арсеньевское шебуршание с бумажками. Тот перекладывает что-то из одного угла подоконника в другой, один раз потягивается и два раза — хлопает ладонью по стопке файлов. Неужели реально не слышал, что Антон пришел? Боже. Бля. Его телефон лежит на краю стола — Антон смотрит на него расфокусированным взглядом, потом тихо-тихо выдыхает и прищуривается: экран горит перепиской с кем-то, и Антон, уже не сдерживая улыбки, понимает, что это переписка с ним самим. Яркость выкручена на полную; фон переписки и плашки с сообщениями — не стандартно бело-зеленые, а темные. Антон разглядывает дальше: и арсеньевский телефон, и его дисплей, поцарапанный в уголках, и круглую кнопку снизу, и уголок черного чехла. Несмотря на то, что Арсений у Антона ассоциируется со светлыми, пастельными оттенками, с чем-то между зеленым и небесно-голубым, понимать, что он иногда предпочитает, видимо, темные цвета, не странно. Как-то раз он пришел в черном бадлоне, и Антон чуть не сдох — все мечтал о беспалевной фотке из-за угла. Антон виделся с Арсением утром. Они стояли под дождем. Потом пару минут поговорили под крышей школы. Потом — столкнулись в коридоре и переписывались. Антон уже несколько, сука, часов знает, что Арсений ждет его, что он пригласил… бля, пригласил, реально, к себе — сюда, в кабинет, — но его трясет, как перед свиданкой. Это нихуя не свиданка, но что это, блять, меняет, когда у него еще сильнее вспотели ладони, покраснели уши и в очередной раз покрылись сухой пленкой губы? Нихуя не свиданка. Конечно, ага. Бегу и падаю. Да Антон бы прямо сейчас взял и засосал его. Вот бросил рюкзак, наверняка бы напугал этим Арсения, а потом подошел к нему, схватил за плечо и… — О боже! Антон вздрагивает и дергается на месте. Арсений прижимает ладонь к груди и смотрит на него огроменными, как крышка от железной банки с краской, глазами. Краска — синючая, попавшая под влияние игры света. Сейчас — под воздействие желто-оранжевых волн от лампы. Сука. Опять опозорился. — Я напугал? — спрашивает Арсений, зацепляясь кончиками пальцев за подоконник и прижимаясь к нему поясницей. Антон смотрит на его бедро и мимолетно думает, что там наверняка рядом дует сквозняк. Потом, облизав губы и медленно сняв с плеча рюкзак, говорит: — Нет, а я? Он обосрался до чертиков — те сейчас со страху разбежались по углам и уничтожили всех пауков, обустроивших себе здесь жизнь. — Немножко, — шелестит Арсений. Антон пялится ему в глаза. — Почему прятался? Антон ведет плечом, оборачивается и захлопывает молча дверь, секундой позже наблюдая за реакцией Арсения: тот все так же стоит на месте и, наверное, водит пальцами по подоконнику — видно, как у него шевелятся предплечье и локоть. Антон привычно кладет рюкзак на стул и шумно вздыхает. Отвечает, собрав слова в одно нормальное предложение: — Выслеживал жертву. Или не слишком нормальное. Еблан. Но Арсений смеется и кивает с таким видом, словно ждал этого всю жизнь. Антон фыркает, разглядывая его забавную мимику — приподнятые брови, дергающийся уголок губ и лучики-паутинки возле глаз, — и еще раз вздыхает. — Не думаешь, что все подозрения бы сразу на тебя упали? В коридоре же камеры. — А я, может, вырубил всех на первом этаже. — Какой ты опасный, — смеется Арсений. Антон улыбается — широко и довольно. Грудь распирает странное, непривычное чувство, что он чуть ли не впервые там, где по-настоящему должен быть. Сука, точно. Он должен быть здесь. Смотреть Арсению в лицо, шутить, веселить его и знать, что между ними — один гребанный стол, который можно пересечь в одно мгновение. Иметь возможность сделать, нахуй, что угодно. Антон был прав: его удерживает одно доброе слово — и осознание, что вряд ли Арсений простит его еще раз за какую-то импульсивную хуйню. — Вы один выживший. Через секунду Антон исправляется: — Ты. Он намеренно делает голос более низким, давящим. Он так ни с кем не разговаривает — только с Арсением из него, как из автоматического механизма, работающего по команде «если увидишь Арсения и если вы одни», вырывается что-то охереть странное. Как сейчас. Когда он зачем-то упирается кончиками пальцев в стол и чуть наклоняется вперед. Ебануться. Хочется сказать себе остановиться, но. — Обязательно от меня избавляться? — щурится Арсений. — Конечно, вы же тогда доложите на меня в полицию. — Я не доложу. Антон усмехается: — Так я и поверил. Секунда. Одна, вторая, третья. Они смотрят друг на друга безотрывно, и Антон еще ни разу не моргнул, пока арсеньевские ресницы трепещут просто без остановки — щекочут ему нижнее веко. Антон бы потрогал его лицо, поводил по нему подушечками, губами, языком, выдохнул в ухо и сжал… бок. Другой бок. Не вовремя. Поворот не сюда. Антон невольно открывает рот, когда Арсений начинает смеяться — этот звук схлопывает стук дождя. Он смеется, улыбается и потом закрывает руками лицо, и Антон сам не понимает, что произошло, но голова пустеет, как будто все мысли подорвало миной, а живот уже содрогается в смешках — хриплых, отрывистых, неконтролируемых. — Это очень смешно, — хихикает Арсений, — ты пришел меня убить, о нет. Антон еще раз встречается с Арсением взглядами, и они смеются снова. Насколько вероятно, что после того, как Антон окажется дома, он обсосет это примерно триста пятьдесят восемь триллионов раз? Мозг готов сделать это уже сейчас, но он обрубает любые порывы пропасть из реальности прямо с растущим из воздуха корнем — потому что нехуй отвлекаться, бро, ты сюда для чего пришел вообще? — На самом деле я просто завис, — признается Антон. — Переклинило. — Почему? Арсений вдруг отталкивается от подоконника и садится на рабочий стул. Антон опускает взгляд, лупится ему в переносицу сверху вниз и прикусывает нижнюю губу. Действительно: почему завис? Его трясло еще пару минут назад — кажется, он был даже готов в любой момент повернуться и сбежать нахер, потому что испугался, что не будет знать, что говорить, как себя вести, когда нет никакого ограничения в десять-пятнадцать минут, когда никто Антона за стеной, за закрытой дверью не ждет, но… он уже здесь. Все. Арсений — настоящий, не выросший на грядке его фантазий и представлений в цикле «что будет, если…» — сейчас смотрит на него и слушает. Ждет. Антон понимает, что то, что он все еще стоит, как дурак, — тупо, но садиться сейчас не хочется. Язык почти выбрасывает изо рта шутку, но на последнем рывке притормаживает. И Антон говорит — спокойно и с легкой улыбкой: — Представь, что внезапно, вот прям супер внезапно, — повторяет он, взмахнув руками и медленно скользя взглядом по арсеньевскому лицу, — происходит что-то, чего очень хотелось, а ты нифига не знаешь, как себя вести. Хотя офигеть как хотелось этого поскорее. Арсений улыбается и отводит взгляд. Сердце плашмя бухает вниз. Антон сглатывает и договаривает: — Типа та же… штука. Прикольно чувствовать себя самым смелым, а потом сидеть и трусить. — Я понял… понял твою аллегорию, — тихо отвечает Арсений сразу, — и как… сейчас? Знаешь, как себя вести? Антон сказал бы: да. Сказал бы: да, пиздец, знаю — хочу наклониться и поцеловать тебя. Но он медленно качает головой, приподнимая уголок губ. Слова Арсения звучат успокаивающе, как-то… расслабляюще, ощущение, что он умеет одной только фразой забрать половину переживаний себе, материализовать их и спрятать у себя за пазухой — Антон ощущал похожую штуку вчера, когда спрашивал у него о том, нормально ли, что он носит фенечку, подаренную девочкой. Еще и розовую. Это как если бы его схватили за шкирку, но не тыкнули в собственное дерьмо или блевотину, а сразу же отпустили и положили на мягкий диван, укрыли пледом и погладили за ушами. Б-бля, бля. Разум, словно издеваясь, подмечает: Антону хватит одного только движения руки, чтобы дотронуться до арсеньевского лица. Сука, сядь и не нарывайся. — Когда ты с друзьями видишься, ты переживаешь о том, что не знаешь, как себя повести? — Конечно нет, — фыркает Антон. — Это другое. — Правда, другое, — кивает Арсений и откидывается на спинку кресла. Антон невольно бросает взгляд на его шею: слегка румяную, в родинках, с жилками, — и прикусывает щеку, в то же время надавливая кончиком языка на передние зубы. — Но ведь так было не всегда… да? Антон вскидывает взор выше и ощущает, как начинают гореть уши. Придурок, тебя видно. Сядь. Арсений уже сто раз увидел, как ты плывешь, можешь перестать. Пожалуйста, блять? Он садится и, не зная, куда деть руки, сцепляет их в замок. — Да. — Ну вот. И у нас… похожая штука. Все формируется естественно. По секрету, — почти шепотом говорит Арсений, и у Антона, кажется, сразу все внутренние радары переключаются на мигающую красным точку «Арсений», — я тоже пипец как переживаю. Антон поднимает брови. — Из-за меня? — Ам-м… нет, из-за нашего общения. В том плане, что… — Арсений улыбается, пару раз уводит взгляд в сторону, давая Антону возможность тупо пялиться на него: на разукрашенные румянцем щеки и суховатые губы. Когда Арсений вновь смотрит, Антон сразу спохватывается, промаргивается и уставляется в глаза, — я же тоже не знаю, как оно и… что дальше. Мне… нравится твоя компания. Поэтому мы тут, вот. Тебе же тоже нравится, да? Это… бля, вроде те же самые слова, что и утром, но Антон нормально, полноценно вдумывается в них только сейчас — когда Арсений говорит спокойно, так негромко, что есть мысль, что Антона просто глюки ебнули, а сам он давно едет в далекое путешествие на реанимобиле, говорит без спешки, когда его голос четкий, а не приглушенный дождем. Когда они вот так — только друг с другом. Это просто пиздец. — Да. С утра ничего не поменялось. Все то же понятное и однозначное «да». Антон хочет произносить его всегда. Теперь, когда он видит, как Арсений реагирует, как, блять, радуется этому — реально, сука, радуется? — Антон хочет, чтобы каждое его слово могло вызывать улыбку на его лице и что-то очень теплое в глазах — снова светлых, блестящих, пиздецки красивых. — Не переживай сильно, — произносит Арсений через пару секунд. — Хотя бы попробуй, хорошо? — Ты тоже. Не надо грустить. — Я не грущу, — упирается Арсений, и Антон снова улыбается — не может не. Вокруг сердца точно оборачивают гирлянду, искрящуюся пастельно-голубым цветом. — Я, кстати, не думал, что ты согласишься прийти — мне еще так внезапно захотелось тебя позвать! Я подумал давно еще об этом, но подумал сегодня, что нам правда клево общаться вживую, блин, а не постоянно переписками… а ты согласился, и я… я очень рад, — тараторит Арсений, а Антон внимательно вслушивается в каждое слово, даже если где-то Арсений съедает окончания или не заканчивает мысль. Ему просто охуенно. Он тут. С Арсением. Никуда не надо. Звонка не будет, никто не напишет ему что-то типа «куда ты пропал», и не нужно дергаться, что кто-то зайдет внутрь: школа почти вся пустая. — Только — правда! — ты не обязан со мной сидеть до последнего, ты же устал, да? Антон тихо выдыхает и с улыбкой наблюдает, как Арсений медленно затихает — даже голос к последней фразе стал более… неуловимым, менее звонким. Словно кто-то шикнул на него и попросил быть тише. Антон не просил. — Да нет, — отмахивается он. — Все норм. Я, — Антон ставит локоть правой руки на стол и поправляет лезущую в глаза челку, — бы щас просто домой пошел, а так… короче, даже лучше. Дома я на тебя посмотреть не могу. Он проводит ладонью по лбу и сразу спрашивает: — Позовете еще на огонек? — Ты так спрашиваешь, будто уже уходишь, — смеется Арсений, пододвигаясь ближе. Антон несколько секунд оглядывает стол — телефон Арсений уже отодвинул к открытому ноутбуку, а все бумажки съезжающей стопкой лежат на самом углу. — Не, мне просто… надо знать. Пиздец как надо. Арсений, слава богам, ты не знаешь, насколько сильно. — Конечно, — тихо отвечает тот. — Но ты можешь и сам… спрашивать. — Хорошо. — Хорошо. Арсеньевский голос, звучащий практически одновременно с голосом Антона, — это ебаный коллапс. Землетрясение. Конец света. И Антону похуй, насколько тупо это может выглядеть со стороны — то, как он залипает не только на самого Арсения, но и на то, как и что он говорит, потому что это явно уже не что-то нормальное, наверное, — потому что сейчас он думает об этом мягком «хорошо», в котором даже буква «р» не рычит, а начинает мурчать. Молчание длится недолго — Арсений какое-то время задумчиво покусывает губу, глядя в угол, туда, где стоит зеркало, а Антон наблюдает за ним, сжимая и разжимая кулак. Кабинет перестает казаться темным: то ли Антон привык к свету от лампы и теперь та словно фантомно подсвечивает каждый уголок, то ли небо за окном стало светлее — но это вряд ли: жалюзи у Арсения открыты лишь наполовину. Уже в который раз. И даже когда здесь не так ярко и, может, солнечно, все равно есть ощущение какой-то… м-м, приветливости, да: точно Арсений на каждый предмет налепил наклейку со смайликом и «привет». — Сколько времени? — спрашивает Антон. Телефон он убрал в карман: доставать его не хочется. Арсений трепыхается: быстро моргает, торопливо ведет взглядом по кабинету, и Антон невольно умиляется — не удерживается от улыбки, которую не получается скрыть от Арсения. И даже не хочется этого делать. Нахуй ему строить из себя ледяной замок, когда уже давно ясно, что тот растает, стоит Арсению только к нему повернуться? — Половина четвертого! — О, всего полтора часа осталось до конца рабочего дня? — Ага-а… но я бы даже пораньше ушел. Я так частенько делаю, — щебечет Арсений, негромко посмеиваясь. — Блин, ну просто я не вижу смысла сидеть, когда я все срочное сделал, а все остальные… уже тоже давно ушли. Мне кажется, я до сих пор не привык к факту, что я прямо работаю. Антон кивает в ответ на его слова, фыркает, представляя, как Арсений пытается втихаря свалить раньше пяти часов, и озвучивая одну мысль: — У меня почему-то ощущение, что это легче, чем учеба. Любая типа. Домашки же нет. — О-о-о! Я тоже так думал, но… блин, я бы вообще не сравнивал. Когда я только сюда пришел, я думал, что, елки-палки, все, мне каюк. — Антон прыскает. Он хочет слушать Арсения долго-долго, выхватывать каждую фразу, потому что тот звучит настолько… необычно, забавно, совершенно непредсказуемо, что хочется записывать его слова на диктофон. «Каюк», нахуй. — Потому что столько всего! Нового, да! А в итоге… привыкаешь, и уже не получается думать, что университет был легче. Или та же школа. Тут же еще многое от навыков зависит… мне нравится думать, что возраст совсем не при чем — дело в опыте и привычках. — То есть чисто теоретически я сейчас могу осилить программу университета? — Ты точно можешь, — мягко говорит Арсений, и Антон плавится — как шоколад на водяной бане. Очень хочется взять Арсения за руку: он сложил их на груди, изредка поднимая ладонь и трогая волосы. — Если будешь стараться. — Че, серьезно? — А я шучу, по-твоему? — Может, это ваш… твой коварный план, как заставить меня в себя поверить. Смех Арсения тихий; он растворяется, раздается не на полную мощь, и Антону бы попросить Арсения не сдерживаться, потому что он ведется на эти звуки, потому что ему мало всего — с каждой секундой хочется больше и больше. Пахнет киселем и чаем с бергамотом. Сладкий арсеньевский запах пробивается через эти ощущения, липнет к слизистой: если Антон сейчас наклонится и уткнется носом Арсению в шею, он точно не сможет перестать вдыхать его. Сука. Сколько они уже сидят… минут десять-пятнадцать? На сколько Антона еще хватит? Сможет ли Антон уйти раньше? Сдалось ли ему это, а? На самом деле — нет. Домой ему не хочется совсем. Если только не к Арсению. — А ты в себя не веришь? Вопрос, вопрос, вопрос. Друг за дружкой. Арсений всегда интересуется. Всегда все спрашивает. Антон думал, что самый охуевший здесь он. И… это так. Потому что то, как Арсений о чем-то спрашивает, что-то уточняет, звучит всегда, блять, аккуратно и адекватно: так, наверное, звучат люди, у которых не произошел сдвиг по фазе и которые не хотят облазить чужую голову в каком-то безумном приступе. У Антона он, видимо, сердечный. — Вроде верю. Слова — как ходьба по тонкому льду на речке. Когда хочется верить, что не провалишься, а внутри все равно все клокочет. Арсений глазеет ему в лицо. Ставит локти на стол, облокачивается одной щекой на ладонь. Антон скатывается взглядом по его запястью с красной ниточкой — он ее уже долгое время не снимает. Он зависает — Арсений молчит, видимо, понимая, что Антон точно найдет еще слова, которые сейчас забились под язык, как будто Антон будет их резать, — и вспоминает, как Илюха сказал ему о том, что Антона, возможно, поставят на первую позицию. Еще раз: это такая же ответственность, никто не главнее и не круче. Еще, сука, раз: все практически то же самое — только немного иначе. Но Антон все равно не может воспринять это спокойно — как просто обычную новость. Как новость об отмене первого урока или о том, что мама снова задержится на работе. Была бы его воля, он бы пошел к физруку и сказал, что не хочет ничего менять. Пусть все будет как прежде. Он заебись себя чувствует и в атаке: он привык к этому, у него стало лучше получаться, он даже пару раз похвалил себя, но — блять, физруку обязательно надо пошатнуть только-только построенную Антоном плотину. Ни один бобер так не ебался с ней, как Антон. Ни один человек в его окружении не знает, как ему пиздецки страшно бросать одно и переходить к совершенно другому. Не то чтобы у Антона в жизни в принципе было много подобного. Он-то никуда не вылезает обычно. Сидит у себя в гроте, учится огонь разводить, по деревьям лазит. А потом к нему врываются какие-то левые пиздрики и говорят ему, что то, где он сейчас, — это хуйня. Все по новой, меняем. Создаем общину и строим убежище. Ладно. Окей, ладно. Он все еще ненавидит загоняться. Антон вдавливает пальцы в брови и поднимает взгляд на Арсения. Тот жует нижнюю губу и кажется самым понимающим человеком на свете — в эту секунду точно. — Мне сегодня предложили играть на другой позиции. В баскетболе. Ты же знаешь правила? Сейчас «ты» вырывается изо рта настолько быстро, что Антон сам себе удивляется. — Конечно, — несколько раз кивает Арсений и подается корпусом вперед. Антон облизывает губы, секунду смотрит в потолок и едва заметно качает головой. Он не знает, сможет ли сказать о таком Макару. Не знает, есть ли вообще в чем-то из этого смысл, вечно теряющийся, никому не доверяющий, — но Арсений вроде бы слушает, и ему вроде бы не поебать. — М-м, так вот. Короче. Мне Макар сказал, что физрук думает о том, чтобы я был на первой линии. Под кольцом, да. А я… не хочу. Нет, я имею в виду я хочу, но там до этого был сам Макар, а он так отреагировал… будто ему зашибись вообще. А я не верю. — То есть, по-твоему, Илья на самом деле скрыл, что ему обидно? — Типа того, — морщится Антон, буквально заставляя себя смотреть Арсению в глаза. Полумрак, Арсений, их нахождение в метре друг от друга, ненавязчиво-сладкий запах — все это действует как успокоительное. Словно Антону можно лечь здесь спать. Словно никто его не разбудит до утра, никто его не потревожит. И мир вне этого кабинета перестал быть таким… отвратительным и порой заебывающим — как будто иначе он просто не умеет. Антон бы отсюда вообще не уходил. — И я сам не понимаю, реально ли я хочу или это просто… Просто. — А как можно хотеть не реально? — улыбается Арсений. Антон сейчас его обнимет, блять, если он не прекратит делать вот это. Вот это свое… арсеньевское. Он снова сцепляет руки в замок и упирается затылком в стену; в поясницу жмется рюкзак. — Анто-о-он, — вдруг тянет Арсений, и Антон переводит на него взгляд — пялит в глаза, на длинные ресницы, в переносицу. Такое чувство, что его сейчас разорвет на части, — никто не заставит тебя играть там, где ты не хочешь. Даже… Александр Николаевич. Они смеются, и смех Арсения звучит громче — у Антона же смешки похожи на бульканье. Он не знает, как так вечно получается, что переживания могут перекрыть любое хорошее настроение, а хорошее настроение переживание перекрыть не может никогда — только если это не клоунская фаза. Заебало, честно. — Но если дело только в том, что ты… не уверен, что ты можешь попробовать силы… в этой роли, то надо подумать еще разок об этом. — Мама мне говорила, типа можно сказать себе, что «я подумаю об этом завтра», но тут это… фиговый план. Арсений едва слышно выдыхает и, уже уперевшись подбородком в сцепленные руки и слегка перекатившись по ним правой щекой, отвечает: — Сегодня ты точно можешь так сказать. Не каждый день такое предлагают. М-да. Антон поджимает губы: ничего почетного не произошло — его не позвали играть в сборную, не пригласили в другую страну. Физрук, которого он знает больше, чем себя — потому что Александр Николаевич застал даже те времена, когда Антон был тупым маленьким ребенком, — просто предложил, еще и не «официально», другую позицию, а Антон воспринимает это как тотальный жизненный поворот. Ага, нахуй, умник. — Видимо, в себя я не верю. Он говорит это, а кончик языка отчего-то горчит — точно его обмазали перцем. Он чувствует себя странно. И неестественно. Хотя это Арсений — они каждый день общаются. Арсений не говорит грубых вещей, в отличие от самого Антона иногда, Арсений не ведет себя как мудак, Арсений даже сейчас ни на что не отвлекается, а все еще с ним говорит. Гений. Он тебя для этого и позвал. — Ну ты чего? Все хорошо. Правда. Хороший, добрый Арсений. Антон не уверен, что заслужил его. — Я в том плане, что не всегда… получается быть супер уверенным во всем. — У тебя тоже? — Тем более у меня, — как-то грустно произносит Арсений и опускает взгляд. — Но ты… ты очень крутой. У Антона что-то откололось внутри — может, кусок от сердца. А может, оно просто окончательно сдало позиции. Ты крутой. Очень крутой. Бля. Антон сглатывает и врезается взглядом Арсению в глаза — светлые, искренние, искрящиеся, они сейчас похожи на маленькие, еще не выросшие до конца солнечные лучи. В будущем те накроют собой всю землю — и, наверное, заденут и Антона. Как сейчас. — Спасибо, — говорит он, выдыхая — поры либо смущения, либо растерянности, потому что Антон все еще не знает, как нормально на такое реагировать. — Вы… ты тоже. Антон припечатывает улыбку Арсения к щеке — мысленно. Слышит: — Поэтому мы и спелись… — Да. Страх, что тем для разговора не найдется, испаряется. Встает из-за стола, закатывает глаза и уматывает из кабинета. Антон вообще не следит за временем, происходящим снаружи, за тем, звонила ли ему мама, писал ли ему кто-то: он только удобнее усаживается и кивает, когда Арсений предлагает налить чай. Тот буквально порхает — легко, быстро встает, щелкает на кнопку чайника, достает с полки кружки — черную и белую. При этом он рассказывает о том, как когда-то страдал в кабинете без личного электрического чайника — бегал в учительскую, где его постоянно задерживали другие учителя и о чем-то спрашивали, словно им был только нужен повод, чтобы его подергать. Антон смеется — Арсения совсем здесь заманали уже. Тот как раз пересказывает историю о том, как долго думал, как обустроить кабинет, — у него даже была мысль полностью поменять мебель, но деньги нужно было, естественно, выделять свои, с чем он категорично не согласен. Антон так ржет: он почему-то другого от Арсения и не ожидал, — как и того, что в итоге тот потратился только на зеркало, чайник и стул. Потом Арсений спрашивает о книжках — начал ли Антон перечитывать с самого начала или пошел дальше оттуда, откуда остановился. Антон… Антон пиздец как счастлив сейчас. С момента его прихода, оказывается, прошел целый час — наверное, один из самых лучших в его жизни. Пиздец: это просто то, ради чего стоит шуровать по ней дальше. Арсений вдруг останавливается: — Белый или черный? В руках он держит кружки среднего размера. Антон прищуривается, залипая на узловатые пальцы. — А ты какую хочешь? — Я первый спросил! — Нет. Ты сначала ответь. Он ждет. Арсений мнется, отводит взгляд, рассматривает обе кружки. Антон жалеет, что у него нет в руках телефона — какая бы прикольная фотка вышла. Как будто с Арсением бывает иначе. — Черную, — проговаривает тот, приподняв уголок губ. — Но это ничего не значит! — Хорошо. Конечно, вообще ничего не значит. Антон же просто так узнал. Он поднимается со стула, поправляя наполовину свалившийся рюкзак, и обходит стол, останавливаясь напротив Арсения. Первое: Антону охуенно осознавать, что они одного роста. Второе: Арсений даже не дергается, не отступает — все так же удерживает обе кружки между пальцев, крутит ими, видимо, уже намереваясь вручить одну из них Антону. Раньше их не было: Антон помнит граненые стаканы и чашку, которую сюда притащил Димка, когда они часто тусовались здесь пару лет назад. За закрытой дверцей высокого шкафа у окна всегда находились печенья, конфеты и пряники; отчего-то Антон не сомневается, что, если заглянет туда, все будет на своих местах — Арсений говорил, что любит сладкое, хотя и старается сейчас есть его меньше. Антон смотрит Арсению в глаза — следит за ним. — Я хочу белую. — Почему мне кажется, что ты это сказал специально, чтобы я взял черную? Может, я тебя обманул! Антон приподнимает бровь. Спрашивает без слов: серьезно? Но Арсений фыркает, улыбается и прячет белую кружку за спиной. М-м. Понятно. Антон сверлит взглядом заведенную назад руку Арсения, думает, может ли он, не касаясь, вытащить ее, а потом вновь вздергивает взор выше — цепляется им за губы, как крючком. Дает себе всего несколько секунд на тихое залипание. Арсений слегка поджимает их — потом прикусывает. Все видит. — Я не буду пить чай из черной. Это вызывает замыкание — Арсений растерянно моргает, приоткрывает губы. Потом произносит, точно отрепетировав эти слова в голове: — Я тоже не буду пить из нее. Антон ухмыляется. — Я могу и из одной попить. Раз такие пироги. — С вишней? — Если хочешь, — серьезно кивает Антон. — Хочешь? — Не отказался бы, — так же задумчиво шепчет Арсений. Кожу затылка и лопаток тревожат маленькие мурашки: Антон еле сдерживается от того, чтобы не передернуться. Он представляет, как они выглядят со стороны. Между ними — сантиметров двадцать-тридцать, Антон не отрываясь лупится ему в лицо, постоянно соскальзывая взглядом на рот, на губы с трещинками, на мелькающий при каких-то словах язык. А Арсений никуда не отходит — и дышит чуть громче, и грудь у него ходуном. Возможно, утром, когда они стояли у дверей в школу, Арсений дышал так же громко, но Антон не слышал. Пиздец. Антон… сейчас сдохнет. Прямо здесь. Если Арсению на него похуй в романтическом плане, что очевидно, он не может отрицать, в каком странном положении они находятся. Антон бы назвал это чем-то странным, но в то же время — ему охуенно. Еще полгода назад он не мог даже вообразить своей глупой, наивной, поехавшей башкой, что такое может случиться в реальности. Несправедливой, часто очень грубой и равнодушной реальности. В какой-то другой галактике планеты сегодня точно выстроились в ряд. — Мне тоже такие нравятся, — тихо говорит Антон после паузы. Голос звучит хрипловато — словно он сжег связки никотином. — У меня мама обычно его делает, когда я домой к ним приезжаю. Антон улыбается. Арсений еще никогда не упоминал при нем кого-то из его родственников. Из родителей. Это осознание отдается глубинной дрожью: если бы человеческое сердце не стучало и не качало кровь само по себе, сейчас бы оно точно запустилось. — Это твой любимый пирог? — Я хочу сказать «да», но у меня есть еще куча любимой еды… и пирогов, — смущенно улыбается Арсений. — А тебе какой нравится? Антон одно мгновение смотрит в сторону руки за спиной. Просчитывает. — Люблю все с песочным тестом. Чтобы оно примерно такого цвета было, — уточняет он и тыкает пальцем в шкаф позади Арсения. Тот, все еще улыбаясь, оборачивается, и Антон быстро выхватывает у него кружку — пальцы Арсения были расслабленные и даже не сжимали ее. Тот хлопает ресницами, открывает рот и с охуеванием в глазах смотрит на Антона. Тот же сдерживает себя от того, чтобы потрогать арсеньевский нос. Или чмокнуть его. — Один-один. — И когда я успел один балл заработать? Арсений не звучит расстроенно: только, кажется, смущается — снова. Антон хочет его поцеловать. Он все еще помнит, что Арсений должен ему желание. Не забыл ли об этом он сам? Антона тянет ответить, что Арсений перманентно на шаг впереди, потому что он неугомонный энерджайзер и потому что Антону нравится смотреть на него со спины тоже, но только выдает: — Когда заманили меня в эту ловушку. Звучит неоднозначно, но Антону плевать. Он ржет, когда Арсений делает страшное лицо и, громко клацнув зубами, поворачивается к чайнику, ставя черную кружку на подоконник и наливая в нее кипяток. — Ты не шути со мной, — грозно говорит он, а потом улыбается — будто долго держался. — Достаточно устрашающе? — Очень. Я аж забыл свое имя. Этот локальный прикол с тем, кто из них на самом деле чудище заморское и кто по ночам питается человеческой кровью и плотью, развозит Антона как бутылка самогона, который он когда-то попробовал с Димкой. Он когда-то переживал, что его шутки — это херобора, помноженная на тупизм, но Арсений смеется, и Антон не знает, есть ли что-то, что дернуло бы его сердце сильнее. — Тебя зовут Антон, а теперь давай сюда кружку. — О да, спасибо. Я Антон. — Антон опускает кружку с тихим глухим звуком на подоконник. — А тебя зовут… Арсений. Вот она — ебаная беспокойность. Потому что Антон, хотя и смог сказать «Арсений» — без отчества, без увиливаний — вслух, все равно чувствует себя так, будто весь мир, все миллиарды людей сразу посмотрели на него. Засвистели, захлопали, кто-то засмеялся, а кто-то — просто отвернулся, потому что почувствовал гребаный испанский стыд, но одно лицо, выученное Антоном лучше, чем собственный язык, никуда не девается: появляется в центре, прямо в ядре толпы, с улыбкой и бесконечным, не имеющим словесных аналогов чувством, что — все так и надо. По крайней мере Арсений, видимо, искренне рад. — Кстати, тебе нравится обращаться по имени к кому-то? — спрашивает тот, протянув Антону белую кружку с чайным пакетиком внутри. По краям собираются капли конденсата. — Я не думал об этом. Ага. Пиздеж. Не думал он. — А сейчас? Я просто… — Арсений делает глоток, а потом слегка морщится: кипяток же. Антон с сочувствием смотрит на Арсения. — Блин. Просто я в какой-то момент понял, что мне нравятся человеческие имена. Даже не так… мне нравится, знаешь, произносить их, а потом видеть, что поведение человека напротив немножко меняется — я знаю, что это работает даже на психологическом уровне, доверия больше, внимания там… но сам факт! Это необыкновенно. Я люблю… имена. Антон заслушивается. Прислоняется боком к подоконнику, поглядывая на Арсения, и водит носком кроссовки по полу. Записывает где-то на подкорке: их обувь расположена очень близко друг к другу. Если Антон шаркнет подошвой вперед, уткнется ей в ботинок Арсения, приподнимет — сможет дотронуться до края его штанин. Понимание этого пришибает его чуть ли не коленями к полу. Какая это уже подобная мысль за последний час? Кажется, выдержка решила самоубиться — мол, смысла терпеть больше нет. Антон сглатывает, облизывает губы и медленно проговаривает: — Поэтому ты обращаешься ко всем по имени? — Ты замечал? — улыбается Арсений. Да. Антон кивает. — Это уже на автомате происходит! — Арсений снова приближает к губам кружку, но так и не пьет. Он стоит прямо напротив, но облокачивается не на подоконник, а на стену — прогал между шкафом и окном. Красивый. Свет, падающий на него из-за спины Антона, делает его лицо более мягким. Антон бы сказал… нежным. Такое хочется трогать еще сильнее. — И кто-то мне говорил, еще когда я в университете учился, что это все манипулятивные штуки и все такое… но, блин, а если нет? А если я говорю это потому, что мне нравится? — Нравится воздействовать на людей? — фыркает Антон, а потом, не опуская взгляда с арсеньевских глаз, впервые делает глоток чая. Тот все еще горячий, хотя Антон и дал ему остыть; Арсений вообще сразу с места в карьер. Теперь наверняка на языке ожог. — Ну не-е-ет. Мне правда нравится обращаться по имени… — А если имя не нравится? Антон бросает взгляд на улицу: темно-серая, дождливая, она так и показывает, что Антону туда лучше не соваться вообще. И хуй с ней. Арсений задумывается. Водит кончиком пальца по ручке кружки туда-сюда. — Наверное… у меня такого не было. Если имя у кого-то будет сложное, я просто спрошу, может, сокращение? Или предложу придумать его. Антон кивает. Спрашивает вдобавок: — Но ведь может быть такое, что и звучание не нравится. Просто не нравится. — Я встречал людей, которые не любят сочетание некоторых букв, кстати! — Арсений переводит на Антона взгляд — такой мягкий, расслабленный, что Антон открывает рот, чувствуя, как язык безвольно повисает посередине ротовой полости. — У меня был такой знакомый. Ему «ч» совсем не нравилась… Его Славой зовут, а он никогда не любил, когда его называли Вячеславом. Антон думает о Макаре: тот редко позволяет кому-то называть себя Ильей — если только ты не учитель и не кто-то из взрослых, кто приебется на ровном месте, даже не выслушав. Точной причины Антон до сих пор не знает: может, Макару просто не в кайф это имя. — Почему «был»? Арсений несколько секунд со странной улыбкой смотрит в сторону двери, а затем, коснувшись большим пальцем уголка рта, тихо говорит: — Мы уже не общаемся. Интересно. Антон думает, как бы узнать, насколько они близки, но решает забить — не время. Блять. — М. — Он ставит кружку на подоконник и пару раз тыкается языком в нижний ряд зубов. Произносит: — Ты сказал о сокращениях. А «Арсений» можно считать сложным именем? Тот прерывисто смеется. Антон прижимает ладонь к подоконнику, представляя, как припечатывается губами к арсеньевскому рту и ловит его смех. — Кому как. Наверное, нет?.. Я люблю свое имя. Кто-то меня называет «Арсом» иногда. — Кто? Друзья? И девушка, ага. Антон все еще помнит о ней. Мысль о ней закована в наручники. Каждый раз, когда Арсений пишет «спокойной ночи», он не может хотя бы на несколько секунд не представлять, как Арсений откладывает телефон на тумбочку, ставит будильник, а потом обнимает, уже засыпая, свою даму. В какой-то момент фантазии о том, как она отсасывает ему или как Арсений ее трахает, сменяются другими картинками — с поцелуями в щеки, переплетенными пальцами и объятиями перед сном. — Да-а-а, — врывается в его голову Арсений, словно размахивая руками, чтобы не задохнуться, и возвращая Антона в реальность, — наверное, правда так легче произносить. Ты не думаешь? — Что «Арс» легче? Арс. Ар-р-рс. Антон, кажется, дает всему, что в нем жило почти год, выйти вместе с этим именем. С коротким, цепким «Арс». Каждый звук — звонко-шипящий, островатый. Зубы не смыкаются до конца, а язык на секунду упирается в альвеолы, напряженный, готовый сразу врезаться в верхние зубы. И, несмотря на все это, Антон ощущает мягкость — вложенную в это имя носителем. Тот быстро кивает. Улыбается. Антон на секунду прикрывает глаза, потому что: эхом все еще звучит «Арс». Не полная форма, не имя с отчеством, а одно-единственное «Арс». Он точно пробует это сокращение, каждый его уголок. Знает: ему так говорить нельзя. Знает: хотя очень бы хотелось. Бери от жизни все. Делай из лимонов лимонад. Или как там говорят. — Возможно. Не знаю, — пожимает плечами Антон, — вроде и «Арсений», и «Арс» хорошо звучит. — Хорошо, — выдыхает Арсений. Антон слегка подается вперед, сильнее вжимая ладонь в подоконник. В нем скоро что-то точно лопнет, и Арсений уже ничего не сделает. — А твое имя? Тебе оно нравится? Еще одно попадание — об этом Антон практически не думал. Имя как имя. Иногда себя хотелось сожрать и посоветовать всем избегать людей с таким именем, но — хуйня полная: он, наверное, еще не настолько пропащий. — Есть такое. Не Афанасий — и на том спасибо. — Афанасий Шастун… — Какой ужас, — ржет Антон, согнувшись на пару секунд. — Спасибо маме. Арсений тоже смеется, а потом постепенно затихает. Скользит взглядом от одного глаза к другому. Что-то высматривает, и Антону внезапно хочется закрыться: чтобы Арсений не увидел чего-то лишнего, хотя он даже не представляет, что за этим «лишним» прячется. — Меня хотели назвать Андреем, — зачем-то говорит он следом. Думает, что Арсений сейчас может спросить о причинах, и сразу продолжает: — Или Михаилом. Как деда. — Который художник? — Да, — отвечает Антон. — Может, тогда и я бы стал им. — Я уверен, что у тебя есть творческие наклонности. — Да нет. — Да да, — упрямо талдычит Арсений, — на сто процентов уверен. На сто и один. Антон закатывает глаза, не скрывая улыбки. Вспоминает их разговор в Телеграме, когда Антон еще шел сюда — о рисунках и… — Но лягушек я все равно не нарисую. Поэтому я жду теперь обещанный мастер-класс. Антон не знает, почему так разделяет фразы: возможно, он только чувствует, что, если начнет говорить беспрерывно, все смешается и станет похоже на словесную каляку-маляку — нихуя понятного. Наверное, только с пацанами у него получается иногда становиться клоуном, которому поебать на речь и на то, нормально ли он звучит. Сейчас — не поебать вообще. Тут же Арсений. Арсений. Арс. Антон словно надевает и снимает беруши — настолько прерывисто-глуховатым, неуловимым становится стук сердца. — Обязательно устроим, — мягко говорит Арсений и одним махом допивает чай. — Блин, уже остыл. — Погреть еще, может? Арсений оборачивается, глядит в окно: такой красивый, выделяющийся на фоне сгустка дождливой мрачности неба, в которое пытаются уткнуться ели и деревья. С Арсения надо писать картины. И никому потом их не отдавать, не продавать. Как нарисованный, оживший на полотне, он говорит: — Скоро уже пойдем. — Уже? — Ты хочешь дождаться темноты? — поворачивается Арсений к нему. Антон дергает бровью, приподнимает уголок губ. Он бы дождался. Бля, честно — даже предложил бы пешком сходить до дома Арсения. В темноте многого не видно; фонари не подсветят скрытого. — Мне все равно. — Антон вздыхает. — А как же… Уроки, мама, домашка, уборка, коты? — Что. — Отдохнуть?.. Ты же с самого утра тут. — Как и ты, — бросает Антон, наблюдая, как у Арсения растягивается на губах улыбка. Очередная. Контрольная. «Ты» ложится на язык естественно — словно «вы» запуталось в паутине покинувших дом пауков в кабинете Арсения. — Мне зашибись. Арсений трется виском об стену. Похож на антоновских котов — ласковых, мягких, пушистых. Наверное, больше всего на Милку: та никогда не шлет Антона нахуй, даже если уже несколько раз поела и ей словно ничего от него не нужно. В стенах дома она — самая добрая и самая лучшая кошка на свете. Антон думает о ней с нежностью. В эту нежность медленно вплетается и Арсений — внезапно кажущийся уставшим. — Может, сейчас пошли? — предлагает он, удерживая себя от еще одного шага вперед. Тогда между ним и Арсением останутся только быстро погибающие молекулы-щиты: такие Антона уже не удержат. Стой на месте. — Сейчас… — Арсений наклоняется и смотрит на настенные часы. Слегка прищуривается. Антон понимает, что тот в линзах: они же и бликали в его глазах, когда Арсений сидел за столом и свет лампы ровно задевал его лицо, — еще полчаса есть. Ты со мной? Антон судорожно выдыхает. Кивает, мол, да. Я подожду. Думает, мол, да. С тобой. В итоге они садятся за стол: Арсений все-таки включается в работу, параллельно болтая о том, что ему нужно успеть сделать и что он, вероятно, будет заканчивать дома. Антон вновь глядит на него с сочувствием — потому что Арсений кажется очень ответственным человеком, на которого взваливают какую-то хуйню. Организовывать праздники — это точно туда. — Зато, когда главный там ты, все эти тусовки нормальными получаются. А не как всегда — из жопы косули. Арсений фыркает и отнимает взгляд от монитора: — Почему именно косули? — Потому что она самая беззащитная. На большее у нас в школе не способны. Арсений пялит на него несколько молчаливых секунд. Антон уже думает, что сказал полную поеботу, за которую успел себя сварить в котле с кипящей блевотиной и двумя головками чеснока, как вдруг до его слуха доносится: — А у меня чья?.. Жопа, — говорит Арсений гораздо тише, будто постеснявшись. Антон громко прыскает. Наконец-то — Антон уже думал, что Арсений вообще никаких «плохих» слов не произносит. — Может, чистокровной лошади? — То есть у меня настолько высокая планка? — Ну как бы да. Не сомневайся. Арсений улыбается. И краснеет. Антон умирает внутри. Он сидит напротив, лупится на работающего Арсения, иногда вкидывая в ответ на его слова шутки, и все еще не знает, что будет делать, когда вернется домой. Кажется, бросит рюкзак и побежит обратно — потому что это слишком хорошо. Слишком охуенно. Слишком — слишком. Под конец, когда время на часах показывает уже без пяти пять, Арсений вытаскивает из тумбочки батончик «Баунти» — и протягивает половинку из маленькой упаковки Антону. Тот кивает и со смехом интересуется: — Сами выращивали? — У меня плантации кокоса в Бразилии. Антон зажимает между зубов шутку о коксе — тоже не сюда. Рано. Или вообще никогда. Кабинет теплый, очень уютный. Когда Арсений встает, чтобы надеть куртку, Антон разглядывает сначала его самого, высокого, немного уставшего, будто разморенного этим днем, а потом водит взором по полкам над столом: тут все еще лежат стопки книжек, какие-то разноцветные папки, шкатулка с внутренним, вероятно, музыкальным механизмом, и разные статуэтки — раньше была одна лягушка, а теперь появилась и еще маленькая Эйфелева башня. Антон думает спросить о ней, но не хочет перебивать — Арсений болтает о последнем просмотренном фильме. Антон ненавидит мозг: тот упрямо подсовывает, как карточки с изображениями, мысли о том, что вряд ли Арсений делал это один. Сам же говорил. Он говорит о «Джипперс Крипперс». Объясняет, почему ему не очень понравилась первая часть, рассказывает, как пару раз пугался, но в основном сидел ровно — Антон ему завидует: он пиздец ссыкло на ужастиках, как бы перед кем ни выпендривался. — Ты смотрел? — Ага, с мамой, — кивает Антон, проверяя, меняется ли у Арсения лицо. Словно тот сразу же скажет, один он зырил фильм или нет. — Мне тоже не сильно зашло. Арсений застегивает куртку, одергивает ее. Какой же он пиздатый. Валить и… Антон заторможенно понимает, что его вещи в гардеробе. — А маме? — Не помню. Ее уже ничем не удивишь. Повидавшая жизнь женщина. Арсений смеется — но так ничего о том, один он смотрел или нет, не говорит. Антон не хочет вытаскивать это из него, но если бы от его слов и решения зависело, раскроет ли Арсений эту ставню жизни за пределами работы, он бы вряд ли промолчал. В коридоре Антон накидывает рюкзак на плечо, улыбается, когда Арсений вновь забегает в кабинет, забыв вытащить из розетки зарядку от ноутбука, и прокручивает последние минут пятнадцать, не веря, что просидел здесь гораздо больше, — как Антон ходил мыть кружки, выхватив их у Арсения, как Арсений закрывал до конца жалюзи, болтая о том, что всю жизнь имел желание переночевать в школе или университете, а потом Антон помогал запихивать ему ноутбук в чехол, потому что Арсений испачкал руки в уже подтаявшем батончике «Баунти». — Не понимаю, идет дождь или нет, — говорит он, спускаясь чуть быстрее Антона. На его плече мотыляется черная небольшая сумка, а в руках он держит сероватый прямоугольный чехол. Утром он был без него. — Идет, — отвечает Антон, представляя, как сейчас может ускориться, обхватить Арсения за шею и вдохнуть запах его волос, слегка лохматых, пушистых. Он все еще не знает, какие они на ощупь. Потеря века, серьезно. — Посейдон гневается. — Может, Зевс? Антон пожимает плечами, хотя Арсений его и не видит: вприпрыжку спускается на первый этаж. Коридоры темные, блеклые, потерявшие цвета: и не скажешь, что не сожрут тебя, если туда сунуться. — Мне кажется, что Посейдон. Все-таки он за мировые запасы воды отвечает. Главный водопроводчик. Антон ждет — и Арсений смешливо фыркает. — Но Зевс ответственен за гром и молнии. Это на небе. — Гром сегодня был? Арсений растерянно притормаживает, дожидается Антона у края верхней ступеньки лестницы, ведущей на первый этаж. Антон замирает рядом, глядя Арсению прямо в глаза. Они снова близко. — Вроде… нет. Только дождь. Молний… тоже не было. Голос, близкий к шепоту. От стекол позади тянет прохладой — сквозняки вихрятся в углах подоконников. — Я думаю, — тихо проговаривает Антон, специально растягивая каждую гласную; почему-то быть громче не хочется совсем, — что у них договор. Зевс врубает рубильник, поливает города, а Посейдон все контролирует. Арсений быстро облизывает губы, смотрит Антону за спину — в квадратное окно. Антон слегка сводит брови, отслеживая движение его языка. Когда они вновь начинают идти, Арсений говорит: — Разве не Зевс — главный бог? — Мое мнение: это слухи. Он сидит там у себя на Олимпе, в горах, высовывается, когда только пи-... — сука, вот поэтому надо себя контролировать, — жопа какая-то назревает, а потом выкобенивается, типа че герои против богов восстали. Посейдон вообще крутой чел. — Он же убийца. — А Зевс — нет? — Он… тоже. — Арсений смотрит на Антона. Его куртка шуршит — почти хрустит. Звук более четкий, не заглушенный пока дождем. Впереди виднеется сидящая на вахте тетя Зоя: наверное, как обычно разгадывает сканворды. — Но если Зевс выше, то разве не логично, что он главнее? В этом же явно символика. — Резонно. Только не уверен, что он в какой-то момент не будет… если его в какой-то момент волны не съедят. — Разве бога могут съесть волны? Антон задумывается — они как раз доходят до гардероба. Он просит его подождать — Арсений улыбается, кивает и встает около выхода. Тетя Зоя поднимает на них равнодушный взгляд, чему-то цыкает — Антон скептично смотрит на нее, обернувшись, — и продолжает что-то писать. Из комнаты охраны играет какая-то старая песня начала двухтысячных: Антон не помнит названия. Можно ли убить бога физической силой? Морской стихией? Молнии — смесь воды и льда в облаках. Посейдон управляет водой. Антон, может, видит связь там, где ее нихера нет, но логика в этом точно есть — Посейдон с Зевсом связаны. Если кто-то из них решит ебнуть другого, шанс, что их битва станет фатальной, выше в несколько раз, чем шанс, что с крыши жилого дома на Антона прыгнет орангутан или что Арсений поцелует его во дворе. Слава богу, Антона, а не орангутана, но, блять, вероятность любого из этих предположений не равна нулю. Может, этот примат Арсению нравится больше, чем Антон. Напялив куртку, он смотрится в зеркало и приглаживает растрепанную челку. Улицу заливает ливнем, поэтому домой он в любом случае вернется — в лучшем случае — как косплейщик на решившего нырнуть с головой в речку бездомного пса. — Короче, я понял. Волны его не съедят. Но Посейдон все равно могущественный — капец. Зевсу просто не выгодно с ним воевать и тратить силы. М-м… прикинь, если они устроят войну друг против друга? Антон говорит это сразу же, как выходит из гардеробной, забивая болт на развесившую уши тетю Зою — она аж голову подняла и не отрывала от Антона взгляд все то время, пока он открывал дверь наружу и пропускал Арсения вперед. Совсем делать нечего. Арсений тем временем выглядит как человек, который озабочен только одним вопросом: Зевс или Посейдон? Антон хочет потрогать его сведенные в задумчивости брови и чмокнуть место между ними. — Будет ничья? — спрашивает Арсений, накинув на голову капюшон. Антон щупает карманы куртки: он думал, что у него с собой есть деньги на проезд, но, видимо, блять, он их забыл на комоде в коридоре — когда убегал из дома как бешеный. Заебись. Теперь пешком идти. — Возможно. Причем в самом ужасном смысле. Типа… буквально ничья. Мне так кажется. — Мне нравится, как ты мыслишь, — с улыбкой говорит Арсений. — Интересно. Антон поворачивает голову к нему, смотрит почти неверяще — потом ловит взгляд: внимательный, заинтересованный, ясный, как безоблачное небо с солнцем в зените. Такой… наполненный чем-то живым, настоящим, что у Антона не остается сомнений, почти как сегодня утром, — Арсений не шутит. Что он как будто даже может коснуться этого. Они вдвоем выходят за пределы школьного двора. Антон останавливается возле одной-единственной стоящей здесь черной машины — не знает, как ему быть. — Пойдем? Или что-то случилось? Антон раздраженно выдыхает — сам же себе все испортил. Арсений поднимает голову, и на его лицо накрапывают капли холодного дождя — стекают неровными линиями по щекам. — Да, пойдем, — говорит он, залипнув и вовремя поймав себя на том, что язык скользнул по нижней губе и замер там. Он хочет спросить, не мерзнет ли Арсений, но тот улыбается и кивает в сторону склона — того же, по которому они сегодня спускались. Все повторяется: ливень, мокрые дороги, холод и они вдвоем. И только ветер стих — спрятался в почти раздевшихся деревьях. Антон в ахуе, что это действительно произошло. Не хочется, чтобы этот день заканчивался. Завтра он вряд ли так же сможет к Арсению прийти. Но сегодня… каждый момент в кабинете Арсения проткнул его маленькими иголочками с мягкими наконечниками. Он смотрит на арсеньевскую улыбку, когда тот, несмотря на капающий дождь, выглядит как самый довольный человек — человек, которого надо всегда держать за руку. Вот что Антон считает. Но ему этого нельзя. Он может только смотреть — как в музее. Как на витрине буржуйского магазина. Как в тайных архивах, ключ к которым он вырвал буквально с мясом. И… какой же Арсений красивый. Антон слушает его — голос, обгоняющий дождь, слабые порывы ветра, машины, сотрясающие дороги уровнем выше: там, где остановка, где шаурмичная, там, где они с Арсением разойдутся — потому что Антон дает себе последнее. Хотя бы его проводить и подождать, пока тот сядет в автобус. — Ощущение, что я могу сейчас даже на гору залезть, — смеется Арсений. Антон проводит мокрой ладонью по щеке и заглядывает в его лицо. Он вроде решил для себя, мол, все, я знаю его наизусть — но нихуя он не знает. Каждый раз — как в первый. Ебашит его точно как в первый. — Настроение такое хорошее. — О да, — говорит Антон, невольно улыбнувшись, — это все чай. Арсений смеется: — Что же в нем такого было, кроме двух ложек сахара? — Не расскажу, — загадочно отвечает Антон. Они проходят мимо «Пятерочки»: в ней горит тусклый свет. Антон только сейчас понимает, что до остановки осталось буквально минуты три-четыре — и они разойдутся. От этого что-то трещит в районе солнечного сплетения. — А может, это все Антон Шастун? Блять. Внутри снова начинает дрожать. — А может, это все Арсений Попов? — Я так не думаю. — И я так не думаю. Голосую за Арсения. — А я — за Антона! — Это безнадежно, — вздыхает Антон с фальшиво разочарованным видом. Арсений прячет свободную руку в карман. Замерз, наверное. Бедный. Антон вытягивает шею и проверяет, не стоит ли на остановке автобус. Он не думает о том, что ему все равно придется спускаться обратно к школе, потому что так идти до дома удобнее, не думает и о дожде: сейчас хочется только проводить Арсения. — Нет, правда. Мне кажется, это была очень хорошая… замечательная встреча! Антон сглатывает и прячет улыбку, поджав губы. В горле чешется желание сказать, что это был самый охуенный день — в этом году точно. Но он молчит: неуверенность щиплет кончик языка, небрежно щелкает по нему, не давая ни одному слову вырваться. — Мне тоже. Арсений кивает, а потом показывает на провода — с заливистым смехом рассказывает, как когда-то в детстве думал, что на них можно повиснуть, как на турнике, и надеялся быть как маленькие птицы, которые иногда на них садятся. Антон очень громко смеется, потому что Арсений очень забавно говорит и потому что — ему хорошо. Пока что точно. Арсений стал чаще пускать его дальше — во что-то сугубо личное. Антон не знает детских историй из жизни других учителей, потому что ему это не нужно и потому что из всего педагогического состава его интересует только один человек. Который сейчас останавливается, чтобы сфотографировать упавшее с дерева гнездо. Антон зажимает между пальцев телефон, сдерживая себя от того, чтобы не сфоткать Арсения. Сам он это гнездо снял еще пару дней назад. До сих пор тут валяется. Крыша шаурмечной уже появляется в поле зрения. Забегаловку наполовину скрывают огромная грузовая машина и растущие рядом рябины. Мимо них проходят, наверное, студенты колледжа, о чем-то переговариваясь, прячась от дождя под козырьком шаурмичной или быстрее открывая зонты. Антон переводит взгляд на молчащего Арсения. Тот сразу же вскидывает взгляд на него. Антон хочет сказать: сука, какой же ты красивый. Как же сильно я от тебя тащусь. Хочет показать: я хочу провести этот день с тобой до конца. Но только слегка улыбается и спрашивает от балды: — Почему никого из учителей не было в школе? Они все смотались реально? Арсений как будто этого не ожидал — он пару раз моргает, а потом качает головой. — Скорее всего… Чаще всего последними остаемся мы с Мартой Олеговной. М-м. Антон уже и забыл, что она — и все остальные училки — существует. — Понятно. Да подавись ты своей ревностью, еблан. Он глубоко вдыхает и практически сразу добавляет: — Домой не хочу. Прикольно было. Арсений сгибает брови, мягко улыбается. — Мы еще повторим обязательно. И вот. Одна только фраза. Одна фраза — и Антону уже окончательно поебать на все, что дергало его мысли, как за тесемочки, тревогой и волнением, что больше у него такого шанса не будет. На остановке они останавливаются практически у самой дороги. Антон вспоминает, как они с Макаром в прошлом году дурили тут водителей маршруток, делая вид, что им нужна именно их маршрутка, а потом с задумчивыми видами отходили подальше — мол, ошиблись. Арсений слушает эту историю со смехом, а потом спрашивает: — Это риск, да? — Что они рано или поздно выйдут и дадут нам по щам? Да. Но было весело. Тем более, — пожимает плечами он, — не было такой газели, в которую никто вообще не сел тут. Только Антон договаривает эту фразу, как вдруг впереди показывается автобус: большой, желто-красный, с кучей объявлений сбоку, он подъезжает к остановке и ударяется колесами прямо в грязную жижу недалеко от Антона и Арсения. Тот уже, видимо, собирается заходить, но Антон говорит ему в спину: — Я пешком. — Что?.. Арсений оборачивается и заметно теряется. Хмурится, быстро-быстро моргает. Антон разводит руками, не понимая, почему его вдруг вштырило тем, как у Арсения мгновенно изменилось лицо. — Хочу прогуляться. — Но… дождь? Антон пожимает плечами. На фоне автобуса Арсений все равно выглядит высоким. Хочется обнять его сейчас, поцеловать и позвать с собой — куда угодно. — Я с ним разберусь. Арсений опускает взгляд, перехватывает сумку с ноутбуком и вновь поднимает глаза — со следом улыбки в уголках рта. — Хорошо. Он протягивает свободную руку. Антон сразу же хватает ее. Не пожимает даже — только держит. — Пока? — говорит он, зная, что у них еще буквально пару секунд: автобус уже закрыл задние двери. На этой остановке он всегда стоит дольше обычного. Антон даже дождь уже не чувствует. Не слышит его. Ничего не слышит. Наплевать. Арсений слабо сжимает его руку, а потом улыбается — широко-широко. — Пока! И запрыгивает в автобус. Антон отходит от дороги и смотрит, как Арсений садится на место недалеко у выхода, но с другой стороны. В животе — точно большая дыра после столкновения с метеоритом, но Антон не уверен, что она сделает ему плохо: она воспринимается как что-то нормальное — когда точно знаешь, что скоро засыплешь ее землей, песком и грунтом. Когда точно знаешь, что будет «повторим». И просто разворачиваешься и идешь домой. Небо сверкает молниями. Антон отсчитывает несколько секунд — и слышится гром.

***

Арсений не может перестать думать о нем. Это мог бы быть кто угодно. Один человек или другой. Этот или тот. Девушки, парни, с которыми Арсений иногда переписывается в Тиндере. Кто-то незнакомый, но притягивающий взгляд — кто-то очень красивый, цепляющий. Кто угодно. Друг, не друг. И мысли бы обвивали образ того человека мягкими бархатными лентами. Они бы собирали отпечатки его мыслей, взглядов, идей и интересов — Арсений бы брал эти ленты в руки, прижимал бы их к лицу и… чувствовал, как ему становится хорошо. «Я узнаю нового человека». «А он узнает меня». «Мы узнаем друг друга». Больше никого вокруг нет. Никого и не было — школа опустела, будто, блин, нарочно. Никто, как иногда бывало, не врывался в кабинет, не предлагал выпить в учительской чай, не щебетал на ухо какие-то слухи и сплетни: все ушли, или спрятались за углами, или надели мантии-невидимки. Когда Антон зашел внутрь, когда он какое-то время стоял за спиной, хотя Арсений прекрасно, елки-палки, знал, что он уже здесь, здание школы превратилось в звукоизолированную комнату тишины. Непробиваемые стекла, намертво закрытые двери, эластичные стены, точно крючками зацепившиеся за друг друга и намертво сомкнувшиеся на несколько часов. Антон. Арсений едва ли понимает, куда скользят его мысли. Голову словно набили ватой. Примяли ее, сделали из нее облака — в таких нестрашно лежать, но Арсений знает, что будет, если он посмотрит на соседнее облако: пушистое, светлое, оно похоже на лежанку для еще одного человека. Для Антона. Арсений едва ли понимает, как оплачивает проезд, как достает из сумки наушники, как минуту возится с ней и с ноутбуком, чтобы не уронить его. Все такое… эфемерное, расплывчатое, в один миг замедлившееся — словно Арсений выпил несколько бокалов домашнего вина. Сердце не пытается ускорить пульс, ничего особо не меняется; только белесая пелена перед глазами, отсутствие ощущения, что все вокруг — привычно, обхватывают поперек груди и слегка сжимают. Не пытаются задушить, но показывают: «Мы здесь». Первая реакция — улыбка. Это постоянное. Арсений даже не удивляется, что, когда Антон появляется в его голове, прыгает с одного облака мысли на другое, ему хочется улыбаться: совершенно по-дурацки, без весомой на то причины. Арсений еще вчера думал, что похожие штуки у него происходят при влюбленностях — он даже не начал сразу паниковать, а разложил все по маленьким полочкам, поднявшись по мысленной стремянке. Во-первых, когда Арсений начал встречаться с Женей, у него такого не было. Тепло, нежность, желание обниматься и трогать — они тут как тут, но прилепившаяся суперклеем улыбка… нет!.. Обошлось! Может, теперь Арсений иначе ощущает влюбленность? Реакциям, восприятию эмоций, паттернам поведения свойственно меняться: можно всю жизнь… например, любить целоваться, а потом обнаружить, что вообще нафиг это не надо! Арсению, конечно, надо… он целоваться просто обожает. Губы людей, которые ему нравятся, созданы для его поцелуев — маленьких, коротких, глубоких и длинных. Сладких — с привкусом мороженого или торта, — и терпко-горьких, от алкоголя. Мягких, нежных — и хаотичных, горячих, с языком. Блин! Он так давно не целовался… Его звал к себе один парень, но Арсений отказался — они с Антоном договаривались списаться тем вечером, чтобы поболтать, поэтому Арсений сказал потенциальному сексу нет… Теперь надо найти кого-нибудь еще бы… Во-вторых! Улыбка — это отличная реакция. Просто чудесная! Она не может символизировать влюбленность — она показывает радость, счастье, удовольствие, легкую привязанность. Арсений чувствует, что влюбленности в нем нет. В сердцевинке механизма, отвечающего за романтические чувства, вакантное место: Женя там задержался ненадолго — Арсений боится, что его в принципе надо исключить из выборки, потому что там даже чувств особо не было… Очень странно-некомфортно спустя столько месяцев быть с собой искренним — понимать, что тогда ему хотелось хотя бы какой-то близости. Особенно физической — секса, лежаний в обнимку, держания за руки, поцелуев и чужих касаний. Когда Арсений сделал минет Жене в первый раз, он, кажется, был даже больше доволен, чем Женя, лежащий на спине и с открытым ртом смотрящий в потолок. Арсений как сейчас помнит — низ живота привычно затянуло от одного только осознания, что он довел до оргазма человека только ртом. Немного — руками. Это капец! Когда у него были длительные отношения, он же тоже чувствовал это — мандраж от желания сделать хорошо. А что теперь?.. «Чего я хочу сейчас? — спрашивает себя Арсений, глядя на улицу так, словно это пленка с проматывающимися за мгновения кадрами. Не улавливая ни одной вывески, ни одной проезжающей мимо машины. — Хочу ли я еще влюбиться по-настоящему? Почему я стараюсь быть открытым с другими людьми, но все еще ни с кем не встречаюсь? Я же хороший, да? Я нравлюсь?» Секс с ним точно клевый — ему не один раз об этом говорили и девушки, и парни. Но сейчас… все такое странное. Вроде — вроде, блин! — все то же самое. Те же маршруты, те же люди и та же реальность, но каждый день все меняется. Цвета, слова, лица, звуки — все хочется изучать как в первый раз. Арсений помнит: эта осень будет другой. Она уже — другая, совершенно не похожая на остальные, выделяющаяся. То ли он сам очень изменился, то ли и во внешнем пласте жизни все стало другим. Арсений не привык считать какое-то время года заведомо ужасным, но, боже, блин, сколько времени ему понадобилось, чтобы убрать такое… стигматизированное представление об осени только из-за того, какой она была тяжелой в четырнадцатом году, когда они с Левой разошлись. Наверное, впервые за все осени, через которые он прошел без него, он может сказать точно — несмотря на тоскливое ощущение одиночества и иррациональный страх, что так будет до конца его жизни, эта осень правда замечательная. Ей хочется доверять. Сбросить с себя все обязательства — и смотреть, какой бывает жизнь, когда пробуешь говорить себе, что без всеобъемлющего контроля тоже можно двигаться вперед. И снова! Снова мозг бросается с одного края скалы на другой! Арсений бы лучше прыгнул с него в пропасть — но с уверенностью, что его поймают внизу. Антон… Антон Шастун… такая фамилия у него… интересная. Арсений приоткрывает рот и беззвучно, еле шевеля губами проговаривает: — Шастун. Шастун. На кончике языка скапливаются слюни. Он на секунду прикусывает его и медленно выдыхает. Господи, Арсения пронизывает дрожью прямо изнутри: он вспоминает, как его трясло, когда он ждал антоновского прихода, как переживал, когда звал его к себе после его тренировки, как хотел, чтобы все это не закончилось. Он, блин, уже столько лет сознательно подходит к тому факту, что все встречи рано или поздно скрываются под покрывалом времени — и короткие, и длинные, — но сегодня неожиданно был к этому не готов. Арсений осознал это, когда понял, что Антон с ним не поедет до нужной ему остановки. «Я пойду пешком». Это он сказал?.. Арсений уже не помнит — залюбовался тем, как у Антона зеленый драгоценный камень в глазах темнел от тени автобуса. Странно понимать, что они направляются сейчас в одну сторону, только Арсений едет — под крышей, в тепле, прислонившись виском к трясущемуся от движения окну, — а Антон идет: по дождю, ветру и холоду. Если бы Арсений чуть-чуть настоял, Антон бы поехал с ним? Правильно бы это было — заботиться вот так? Может, у него что-то случилось, раз он решился шуровать пешком, когда, блин, понятное дело, ливень только усиливался — сейчас он дубасит крыши домов, зданий и машин без какого-либо выбора и предпочтений. Арсений тихонько вздыхает, прикрывает глаза: он надеется, что Антон доберется до дома в целости и сохранности — и не заболеет, ешкин кот. Еще этого не хватало. Шмыгнув, Арсений включает пластинку сегодняшних разговоров, пересказывая их себе и сразу улыбаясь, когда думает, что этого-то он давно и хотел — собраться с Антоном вдвоем и провести вместе пару часов, разговаривая на самые разные темы, не будучи ограниченными интернет-связью и расстоянием. Шутить, смеяться, рассказывать все подряд! Арсений просто обожает слушать других и очень любит, когда слушают его, — грустно осознавать, что не так много людей в его жизни были готовы чутко оставаться в диалоге, даже если он потихонечку превращается в монолог. Антон его по-настоящему слушает. Пару раз они перебивали друг друга, смеясь и пытаясь поскорее вставить какой-то комментарий, но Арсений всегда извинялся, а Антон просил прощения в ответ — не все так делают, и это было так… удивляюще, чарующе даже. Потому что Арсений же… все это подмечает, видит, для него это новый интересный мир — то, как ведет себя человек, который так сильно привлекает. Сначала Арсений не знал, как ему взаимодействовать с Антоном, на какие темы с ним говорить, насколько много в разговорах можно себе позволять, но сейчас… кажется, еще пару недель назад Арсений вдруг почувствовал, что ему можно все — с одинаковой восторженностью рассказать, чем он занимался утром, как у него сломался телевизор и почему в детстве любил ходить на танцы. Танцы, правда, он еще не упоминал — дошел только до спортивных секций, а потом Антон прислал кучу голосовых, в которых болтал о том, куда сам ходил в детстве. Арсению безу-у-умно интересно! Неделю назад они даже обсуждали, как им комфортнее друг с другом общаться — будет ли там «ты» или «вы»! Арсений отдавал Антону книги и провел с ним целую переменку — и это, блин, постоянно вертится в голове. Теперь — можно что угодно. Кроме одной штуки. Это романтические отношения — о них Арсений не говорит вообще и никогда не спрашивал чего-то подобного у Антона. Он не уверен, что это в принципе, блин, уместно и нужно: наверное, границы дозволенного у них все-таки есть — Арсению не хочется рассказывать Антону о свиданиях по двум выпирающим уголками причинам. Антон сам испытывает к нему чувства — Арсений абсолютно каждый день находит этому все новые и новые подтверждения, — и Антон может ревновать и переживать. Если бы сам Арсений был на его месте… он бы очень-очень волновался и грустил, что человек, в которого он влюблен, проводит время с другими — в романтическом смысле. Арсений бы хотел вновь сказать себе: тебе кажется. Антон ничего к тебе не чувствует. Но его поведение, слова и попытки… заигрывать с ним, невзначай касаться, взгляды — такие тянущие, долгие, пристальные, оставляющие невидимые отпечатки на всех открытых участках кожи, — все это заклеивает попытке все отрицать рот черной пленочной изолентой. Ряд неисчисляемых «но» похож на караван торговых вагонов, которые перекрывают дорогу и не дают машинам проехать; Арсений молча смотрит на него и ждет. Он еще не задумывался о природе антоновских чувств. Он ходил вокруг да около, присматривался, постоянно шугался их и пытался спрятаться, но они никуда не деваются — и становятся только сильнее, разгораются, как костер, что, боже, было очевидно еще с самого начала. Он не знает, когда Антон начал что-то чувствовать, насколько у него серьезная влюбленность, выдержит ли она дружбу — или захочет большего. В один конкретный момент или постепенно: бывает же по-разному. Когда Арсений писал ему в августе, он учитывал несколько факторов: собственный интерес и желание пообщаться, а также то, что Антон сам до этого частенько ему писал — тогда, когда Арсений телефон практически не трогал. Если бы сейчас… он мог что-то изменить, он бы вряд ли сделал шаг назад — Антону нравится общаться с ним, все ближе и ближе подходить к границе, где они назовут друг друга друзьями, поэтому… может, все будет хорошо? Может, Арсению тоже стоит попробовать здесь… расслабиться? Ему же нравится с ним общаться! Он даже несколько раз позволил себе сказать об этом вслух, чтобы Антон не думал, что он… навязывается, раздражает или что-то делает не так: иногда в некоторых его сообщениях проскальзывает остро-зубчатое переживание, что он, блин, обуза. Арсений считывает это закулисье его слов, а потом думает, как бы мягко, осторожно показать, что это самообман — сегодня он ощутил, как эти слова сами вырываются из его рта, как из заточения — на свободу. Вот так должно быть.

Напишешь, когда будешь дома?

Антон не появлялся в сети с момента, когда написал ему последнее «кайф, ок». Арсений тогда сидел за столом и перепечатывал текст для грамот — кто-то очень любит ошибаться в именах и фамилиях, блин, — а затем подскочил и встал у окна: ему стало отчего-то так жарко-волнительно, словно внутри кто-то случайно поджег спичку. Вздохнув, Арсений смотрит в сторону автобусных дверей — сейчас будет остановка недалеко от торгового комплекса и Макдональдса: тут обычно высаживается куча людей. Сам Арсений едет дальше — ему выходить минут через пять. Он чувствует себя странно. Все еще. Вроде все хорошо, а вроде… правда, что-то изменилось. В слова, блин, это не облечь — они с визгом прячутся. Арсений привык к этой штуке, но все равно каждый раз переживает, потому что ему важно давать чему-то, что в нем есть, название, даже если столько… сопротивления и готовности отступить, не замечать чего-то нового. Антон говорил, что переживает, что не знает, как себя вести. И — господи! Это же буквально то, что Арсений чувствует, потому что, даже несмотря на ощущение, что он явно чувствует себя более расслабленно, более свободно в общении, все еще есть что-то, где Арсений не может найти себе места. Не только Арсений — все, что внутри. И снова… это аттракцион, который в итоге возвращается на изначальную позицию, — у Арсения это сейчас мысль о том, что ему в общении с людьми нужна тактильность. Вот ее не хватает. То, что они сегодня говорили, провели время вживую, — это невообразимо, замечательно! Очень… глупо это отрицать, и Арсений не будет этого делать. Но игнорировать желание касаться Арсений тоже не может: это всегда было для него важно, даже если это не самый близкий человек. С теми, к кому он очень привязан, надобность трогать, ощущать физически возрастает до высоты мыса Кабо-Жирао. Когда они с родителями были в Португалии, дотуда они так и не добрались — но Арсений все равно о той точке помнит. Ох, боже. Мозг работает как заводной — не выключишь, пока не придет время. Мысли вновь обращаются к влюбленности Антона. Арсений же сам никогда не спрашивал — и вряд ли будет! — встречается ли Антон с кем-то, может, ему нравится кто-то еще, но он так или иначе ощущает что-то к Арсению? Может, у него есть девушка?.. Когда-то Арсений даже предполагал, что это, наверное, Ира — уж слишком они… неравнодушны друг к другу?.. Но после того, как он случайно услышал их перепалку в коридоре, где Антон не один раз довольно… небрежно отвечал ей, Арсений понял, что это — ерунда. Если бы она ему нравилась, он бы не был таким грубым, суховатым в выражениях, почти никаким. Почему-то Арсений в этом уверен. Ира, возможно, влюблена — Арсений видит в ее наигранном скептицизме фальшь. Он сам… вел себя так когда-то, когда еще учился в школе и ему нравился старшеклассник, иногда разговаривающий с ним на переменках или идущий с ним в одну сторону домой. Вспоминать, чем это все закончилось, сейчас не хочется вообще. Да… Арсений не обижен, однако ему себя из прошлого банально жалко — один из первых сексуальных опытов не должен был быть таким. Вряд ли у Антона кто-то есть. Это не вписывается в арсеньевское представление о его дне, о том, как он обычно проводит время — он же даже пару раз мог буквально час из диалога не выходить! Антон рассказывал, что пару раз «лошарился», когда забывал тушить экран с открытым диалогом, будучи дома, но, даже если какое-то время ответа нет, значок «в сети» остается на месте. Если бы он с кем-то встречался, он бы не смог уделять столько времени Арсению вообще — это же физически невозможно! И сам Арсений… если бы он все еще встречался с Женей или у него бы появился другой-другая, как бы он поступал? Общался бы с Антоном? Отношения забирают время. Когда Арсений выходил из первых, из вторых и третьих, он каждый раз ощущал, насколько это… правдиво. Никак не хочется давать этому оценки — оно буквально никакое, но факт, блин, остается фактом: когда у тебя никого нет, ты больше отдаешь времени самому себе. Даже если с Женей они виделись больше пары раз в неделю, то есть не каждый день, Арсений все равно ощущал этот… эффект отношений. Магнит, притягивающий не железо, а секунды и минуты, складывающиеся в часы. Жалеть не хочется. Как и сейчас, когда его социальная активность наполовину состоит из общения с Антоном — все остальное равномерно распределяется на Марину, Сережу, маму и коллег на работе. Арсений давно не связывался с другими друзьями; лишь изредка они перекидывались комментариями в социальных сетях, но дальше этого никуда не уходило. Это… нормально. Так случается. И то, что Антон — это человек, с кем он говорит сейчас больше всего, не плохо. У них и с Сережей так когда-то было. Дружба не может появиться из пустоты — вот что Арсений талдычит себе, когда думает, что делает что-то не так. Если Антон становится его новым другом, этому нужно уделять время. Он не пропадает там днями, но порой… блин, засасывает — очень давно такого не было! Арсений будто вернулся во времена учебы в университете, когда шанс знакомства с кем-то новым был гораздо выше, чем сейчас, когда жизнь выровнялась и когда, чтобы с кем-то пообщаться, не хватит простого «выйти из дома». Антон же тоже… входил в эту стабильность. Потом, правда, вырвался на периферию — и Арсений уже не мог не заметить его. Блин! А ведь с Арсением знакомились когда-то на улице — правда, не в России. Девушки обычно так не делают, а вот парни… пару раз ему точно предлагали пересечься где-нибудь в укромном местечке или встретиться вечером… о боже. Лицо сразу краснеет: Арсений никогда не соглашался на такое из страха, что что-то пойдет не так, но его до сих пор бросает в жар от такой мысли — и от адреналина. Нет, ему точно нужен секс. Он выпрыгивает из автобуса, пытаясь не плюхнуться в огромную лужу в ямке сколотого асфальта у обочины, и решает, что в ближайшее время, может, все-таки постарается найти кого-то, с кем можно переспать. Честно — даже если ему предложат приехать, чтобы обниматься и целоваться, он, наверное, не будет долго думать. Это вряд ли, конечно… все-таки описание арсеньевского профиля в Тиндере сразу даст понять, для чего он здесь. Но нежности… это клево. Арсений это любит. Антон все еще не ответил. В окнах кухни горит свет — Арсений, чуть приблизив зум и снизив экспозицию, делает фотографию, чувствуя, как по лбу ударяют капли дождя, и быстро забегает в подъезд. Марина дома, как хорошо, — он знал, что так и будет, но все равно приятно не возвращаться туда, где во всех комнатах копят свет лампы, где виснет твердая тишина и где нет ощущения, что тебя ждут. Пустая квартира кажется равнодушной ровно до того момента, пока в ней не щелкнут хотя бы по одному выключателю. Арсений залетает в прихожую с улыбкой, сразу сбрасывая с себя куртку и ботинки. Из кухни доносятся звук кипящего чайника и шаги Марины. — Встречай! Привет, — бодро говорит Арсений, шагая из густо-темного коридора в контрастную яркость. — Привет?.. — слегка удивленно спрашивает Марина и оглядывает его. — Нормально добрался? Арсений встает перед ней и, немного вытянув руки, обводит себя с макушки до коленок. Водолазка ощущается липкой и потной, и Арсений обязательно побежит сейчас в душ — лишь бы только горячую воду не отключили так же внезапно, как пару дней назад. — Живой! Это слово вырывается само — только потом, как по почти исчезнувшим следам, в разум вклинивается эхо антоновского голоса. Тот же часто так говорит… — Ты меня аж чуть не уронил своей энергией. Зарплату повысили наконец? — Ага, конечно, — хмыкает Арсений и зевает, через мгновение заглядывая в кастрюлю на плите. Марина выдергивает шнур электрического чайника из розетки и наливает кипяток в полупрозрачную коричневую кружку. Арсений, все еще удерживая алюминиевую крышку, приоткрывает рот: картинка, на которой Антон выхватывает у него из-за спины белую кружку, неожиданно перекрывает реальность. Сглотнув, Арсений все-таки смотрит в кастрюлю. На него уставляется свекла — если бы у нее были брови, она бы точно их подняла. — Ты хочешь сделать свекольник? — О, классная идея, но нет — хотела просто на терке натереть и маслом залить. — Подожди, а откуда у нас свекла?.. Арсений глядит в кастрюлю так, словно на него оттуда сейчас выпрыгнет Чужой и заберет себе его лицо. — Доброе утро, — смеется Марина. Она ставит кружку на стол и возвращается к столешнице, чтобы взять чайную ложку из первого ящика, — мы ее покупали летом. — Ой. Совсем из головы вылетело… а еще что-то есть? — Больше ничего, чего ты бы ни съел, дружок. Да блин. — Это не смешно. Марина притворно прижимает руки к груди, и маленькая ложечка оказывается между большим и указательным пальцами. Арсений сразу улыбается — ну какая Марина чудесная! В принципе было бы неплохо снова закупиться овощами — скоро как раз сезон… один Арсений не пойдет — его нельзя пускать на рынок. На самом деле это мнение Марины: она уверена, что его легко надурить. Арсений готов спорить. — Мы такими темпами на растительное питание перейдем, — хихикает Арсений. — Это клево. — Возможно, — кивает Марина, а потом вырывает крышку из его рук и накрывает ей кастрюлю. — Почему у меня ощущение, что что-то произошло? О… нет. Арсений хлопает глазами и зачем-то оглядывается — но никакие домовые не выглядывают из-за угла, чтобы сказать что-то вместо него. Арсений бы с радостью поведал Марине историю о том, как прошли его последние рабочие часы, но он пока что… не ставит это в приоритет — желание принять душ и проверить, не написал ли Антон, явно выше. И вообще… как-то хочется пока что оставить общение с Антоном при себе — где-нибудь согреть его, как после мороза. Лишь бы он только не окоченел. — Все хорошо. Марина закатывает глаза, и Арсений только сейчас обращает внимание на то, как красиво у нее подведено черным нижнее веко. — Ну Арс, я же вижу, что ты довольный — пизда. — Просто хорошее настроение, — улыбается он и на секунду касается Марининого плеча — теплого, не скрытого домашней выцветшей оранжевой майкой с тонкими лямками. — Не волнуйся. — Дело не в волнении, просто ты такой… короче, как только зашел, я думаю: ну все-е-е, пошло-поехало, кто на этот раз. Достаем шампань. Арсений замирает — прямо так, как стоял. С рукой на боку и пальцем, чешущим поясницу: ноготь слегка вдавливается в кожу. Он широко открывает глаза, но молчит. — Что? Марина садится за стол, по привычке притягивая к себе ногу, и уставляется на него в ответ. Что, Арсений? — Почему… «кто на этот раз»? — Ты ничего не подумай, это просто первая мысль. Забей. Ага… забей. Арсений поворачивается к плите, и его передергивает — как от ледяного ветра. Похожий был утром, когда Антон догнал его на улице и они вместе пошли до школы. На обратном пути было тихо, даже несмотря на дождь. Марина шуршит позади фантиками, хрустит то ли печеньем, то ли сахарным сухарем — Арсений вспоминает, как раньше она кривилась при мысли о сладком, — а Арсений все пялится на плитку, положенную между настенными шкафчиками и столешницами. Он не придает словам Марины какого-то смысла, правда, просто… что в нем было такого, что могло вызвать именно такие ассоциации? То, что он правда сегодня счастлив? И что это значит — он не бывает таким, когда это не связано с другими людьми? Конечно, он понимает, что слова Марины больше связаны с тем, что она видела в последние месяцы. Когда Арсений возвращался взбудораженный после свидания. Когда мог болтать о ком-то несколько часов, а потом резко затихать, потому что его отпустило — обычно то, что у него быстро вспыхивало, так же стремительно потухало. — Я как-то выгляжу… иначе? — Да нет, — мягко, совсем непривычно-мягко отвечает Марина, и Арсений разворачивается к ней, тихо вздохнув. — Не принимай это так близко к сердцу. Я же не имела в виду ничего плохого, Арс, зубом клянусь. С губ сразу спрыгивает смешок. Арсений улыбается, а потом закрывает руками лицо. — Хорошо, — на выдохе говорит он. — Это не связано со свиданиями вообще. — Ладно. Марина вытягивает руку с растопыренными пальцами, и Арсений, подойдя ближе, отбивает «пять». Внутренняя сторона ладони Марины вся в крошках, и Арсений со смехом стряхивает их в раковину. В ванну Арсений чуть ли не заползает: он выпил чашку горячего чая, съел шоколадную конфету, послушал Марину — и его разморило. Кожа кажется мягкой, пластилиновой, готовой смыться в слив вместе со слоем пота; водя ладонью по животу, Арсений пару раз щупает его и мацает: это, что не оборачивается сюрпризом в яркой упаковке и с бантиком, не так приятно, как когда это делает кто-то другой, но ничего… Он задергивает душевую занавеску, тонкую, хрустящую, выдавливает на плечи гель, размазывая его по груди и пояснице. Пахнет чем-то сладким и фруктовым — Арсений уже давно не пользуется «мужской» продукцией для тела, потому что нередко ее создают для каких-то мутантов «тридцать в одном»… А, нет! Есть и хорошенькое: сочетание апельсина и шафрана у одного геля ему нравится. Намыливая голову, Арсений чуть не засыпает. На самом деле он не хочет спать, но макушка и волосы — это его слабая, уязвимая сторона, и, кажется, он не один раз проваливался в дремоту, когда кто-то мягко и медленно гладил его по затылку, голове и лбу. Боже… как же хочется с кем-нибудь просто полежать… никуда не бежать, даже можно не разговаривать, а просто… переплести ноги, руки, трогать друг друга, щупать. Ощущать — под кончиками пальцев, на коже. Взгляд фокусируется на льющейся рассыпным дождем воде из душевой лейки: Арсений слегка отклоняется, смывает пену с плеч, шеи, подбородка, чуть ли не слыша, как вновь закопошились мышами мысли — голодные, пытающиеся держать себя в секрете. Но Арсений все равно их чувствует — они щекочут череп маленькими лапками, которые готовы заграбастать себе все свободное пространство в голове. Страннее всего — вспоминать об Антоне, глядя на воду и думая о Зевсе и Посейдоне, стоя посреди ванны. Цепочка, блин, обратная только. Арсений бы сунулся целиком под струи, но это же нифига не поможет! Антона и мысли о сегодняшних посиделках из головы не вымыть, даже если очень попытаться. Арсений еще раз зевает и, выкрутив кран, вылезает наружу — с мурашками на спине и животе. И странное-странное. Стоять голым около раковины, смотреться в отражение и понимать, что и Антон стоял здесь когда-то. Давно… или не так давно: можно ли сказать, что с мая прошло много времени? Боже! Ну что за мура лезет ему в мозг. Почему он внезапно думает об Антоне без какого-либо предзнаменования, почему представляет, что тот снова приходит к нему — уже один, — и они смотрят фильм и болтают, почему ему хочется… господи, блин, прикрыться? Арсений таращится себе в лицо, трет пальцами щеки, налитые ярко-розовым румянцем — почти неественно: напоминает пудру. Выглядит… симпатично. Схватив трусы, Арсений быстро надевает их и вновь замирает возле раковины, чувствуя себя отчего-то слишком-слишком голым. Не физически… это другое. Это другой язык открытости — его тяжело, наверное, объяснить, а еще тяжелее увидеть, когда оболочка… та же самая. Арсений, взяв большое махровое полотенце, вытирает голову и, прикусив губу, прижимает его к груди — глядя на себя. Правильно ли это — впускать Антона в жизнь настолько?.. Может, Арсений что-то игнорирует? Пока что не дает чему-то войти в поле зрения? Может, его привязанность к Антону больше нельзя описать словом «небольшая». — Я же себя знаю, — говорит он сам себе. Слова щекочут губы. — Знаю… Потом, блин, пойму и офигею. А что пойму?.. Мне же хорошо? — спрашивает он сам себя, сильнее сжимая полотенце между пальцев. Мягкие ворсинки, влажная ткань. — Если мне нравится его компания, это просто… это не говорит о чем-то… потайном. «Я не обманываю себя?» — повисает, как голубоватое облако, в глазах одна только фраза. Арсений пытается сказать себе, что… нет, о каком обмане, елки-палки, вообще речь! Все же правда хорошо. Вранье не вьет гнездо внутри него — Арсений бы почувствовал это. Тогда что такое?.. Почему его снова — как и с утра, как и в обед, как и в автобусе — трясет? Почему он до сих пор хочет надеть любую футболку, любые штаны и носки, лишь бы только не стоять полуобнаженным посреди ванной, как будто Антон… как будто он здесь. Разувается в прихожей, наливает себе чай или заносит руку над дверью. Боже. — Чепухня, — выдыхает Арсений и прячет лицо в мокрое полотенце. Он не понимает направления мыслей — они все скачут туда-сюда, не обращают на Арсения никакого внимания, играя в странные игры, а он чувствует себя пойманным в ловушку: когда стоишь в центре круга и знаешь, что не сможешь выбежать за него, потому что границы слеплены, скреплены застывшей глиной. И — несмотря на это — все еще хочется улыбаться. Чуть вытянуть шею, найти знакомое лицо за пределами сомкнутых друг с другом мыслей и помахать. Крикнуть, чувствуя, как покалывает щеки: «Идем сюда!» — и знать, что к тебе пойдут. Боже-боже-боже. Что это такое? Это не похоже ни на одно из чувств, которое Арсений когда-либо испытывал: у него нет окраски, формы, таблички с подсказкой, глаз и рта — оно чудится незнакомым, а от этого — пугающим. Арсений любит исследовать новые штуки, но он не знает, как можно собрать информацию о том, о чем совсем не имеешь понятия! Он даже не до конца понимает, о чем думает! Он бы представил, что его накрыло волной, но это, нафиг, не волна — это чуть ли не лавина, а Арсений не хочет оказаться под ней. Он просто хочет надеяться, что все хорошо. Что все будет хорошо. Телефон все это время лежит на стиральной машинке — возле стопки вещей, которые Арсений сразу отправляет в корзину для белья. Нажав на экран, он чуть ли не подпрыгивает — под оповещением о чьем-то лайке в Инстаграме висит два сообщения от Антона. Добрался! Я дома Господи лучше бы реально на автобусе поехал

Все настолько плохо? :(

Замерз как собака Арсений сочувствующе глядит в экран, дожидаясь еще одного сообщения, пока Антон еще что-то прерывисто печатает, и надеется, что он уже согрелся — вряд ли же он оказался дома спустя почти полтора часа?.. Арсений только в душе откисал минут тридцать! Я деньги дома забыл в прихожке, поэтому не смог поехать вместе с тобой Офигеть. Арсений моргает, хмурится, приваливаясь бедром к стиральной машине. Сначала пишет, что Антон совсем с ума сошел, раз решил, что это причина, почему ему, блин, надо переться пешком под ливнем и в ужасный холод, но в итоге стирает и печатает сообщение заново — уже медленнее:

Ну Антон, я мог просто оплатить проезд.. чего ты так?

Не надо Я просто лоханулся Нормально доехал?

Да я-то да, блин

Антон!

Ну что Арсений! Арсений выдыхает — как-то судорожно. Сердце громко-громко отстукивает ритм не известной Арсению песни. Что-то волнительное, что-то гремящее. Когда столько всего внутри, что слова набрасывают тонкую шаль ответственности на музыку, снимая ее с себя, — чуть ли не навсегда.

Я правда мог заплатить. Если бы ты волновался, отдал бы мне потом эти несчастные двадцать рублей или купил бы мне что-то ))

Антон на несколько минут пропадает из сети — за это время Арсений убирает все за собой в ванной, вытирает раковину, возвращает детскую зубную пасту (Арсений любит ее есть), которая почти закончилась, на полку возле зеркала и возвращается в спальню. Марина уже ушла к себе: Арсений решает не тревожить ее и пожелать ей хорошего вечера смс-кой — как раз тогда, когда Антон присылает сообщение. Включив гирлянду — искусственные огни жизни, — Арсений садится посередине кровати, не расстилая постель, и снимает блокировку. Надо сегодня немножко позаниматься и, может быть, посмотреть серию сериала… Арсению, несмотря на то, как медленно он что-то поглощает — будь то книга или фильм, — очень нравятся «Ходячие мертвецы». Главный герой пока что его любимчик! Есть еще парочку, но отчего-то именно Рик — Арсений запомнил его имя практически сразу — запал, как говорят, в сердце. У Арсения там вообще много-много персонажей разных сидит! А что ты хочешь? Арсений проглатывает шутки о сексе — какой ужас! Антон бы не смог купить ему секс! И вообще… Арсений, где твоя субординация и границы! Это не Марина и не Сережа, ешкин! Ой… вообще, Арсений хотел бы много чего. Но двадцать рублей — это очень урезанный бюджет, поэтому:

Сырок ))

Глазированный что ли

Конечно, я их обожаю

Мм, мне тоже нравятся А какой именно хочешь?

Капец.. вопрос уровня «очень-очень сложно, Арсению нужна целая жизнь, чтобы ответить» 🤣🤣

Антон пишет «ахахах», а у Арсения ведь правда настоящая дилемма. Ему, конечно, не нужно, чтобы Антон покупал ему сырки, это совсем необязательно, но — если ему интересно, какие у него любимые, он перечислит, вот!

Шоколадный, кокосовый, со сгущенкой (он царь сырков!!)..

ЗААХХА Окей, царь сырков, понял принял

А тебе какие нравятся?

Тоже со сгущенкой)

Титул оправдан )) а что ты сейчас делаешь?

Арсений ложится набок, подгибая коленки, и смотрит в экран. Ощущение, что на лоб положили теплое влажное полотенце. Или чью-то руку. Все-таки… нет, ему правда хорошо. Антон правда хороший. Ничего не зря! А об остальном Арсений подумает потом — но точно не сейчас…