Дать задний ход

Первое: Земля не круглая и не плоская — она квадратная, потому что у нее четыре времени года, а по граням этого квадрата бегает маленькая змейка, как из старой игры, врезающаяся в углы каждые три месяца. Второе: Антону охуеть как скучно. Виктория Викторовна (Антон наконец-то запомнил ее имя — когда та нахуя-то создала общий чат с ними в Вотсапе), стоящая у доски, в первую очередь похожа на монументальную статую, которую фотографирует чуть ли не каждый проходящий мимо, потому что она хотя бы немного ярче и улыбчивее, чем те же Ксения Олеговна или Наталья Валентиновна, но никак не на учительницу английского — с мелом и большим красным учебником в руках. Антон пялит на ее оверсайзную оранжевую рубашку, мысленно примеряясь, пойдет ли такая ему. Макар сегодня молчаливый, и если сначала Антон еще пытался что-то с этим сделать и как-то его развеселить, то потом отъебался — взял телефон и закрыл рот. Журавль сел за Оксаной с Катей, выгнав с места Коляна и Олега, а Димка вообще заболел. Блять, слава богу, что сегодня хотя бы нет географии: Ксения Олеговна обещала им устроить «внезапный» тест по пройденным темам, и Антон тогда еле сдержался от шутки, что ни одной темы они нормально не прошли — все уровни оказались настоящим лохотроном, где главный босс постоянно съебывает. Антон тяжело вздыхает, прикусывает щеку и блокирует телефон. Англичанка постоянно палит на него, будто он разукрасил лицо в цвет британского флага и выучил английский до уровня носителя, где вместо «кул» он скажет «эмэйзинг». Хуйня тогда этот ваш уровень — Антону хватает слов, благодаря которым он понимает какую-то (маленькую) часть мемов и какую-то (чуть побольше) часть интерфейса в играх. В мозгах муть. Уткнувшись костяшками в нижнюю поверхность стола, он пару раз проводит по ней назад-вперед. Вновь думает о временах года: интересно, а если он свалит куда-нибудь в город в стиле диско, в Калифорнию, он захочет обратно — в зиму, в морозы, в серость? Антон бы не сказал, что ненавидит этот период, но бывает тяжеловато — особенно когда не успеваешь еще проснуться, а тебя уже тащат на улицу чистить снег. Или когда постоянно хочется спать. Сильно ли ему нужна эта кардинальная смена сезона или он сможет привыкнуть к круглогодичному солнцу над головой? Бля, интересно. А нахуй ему в Калифорнию? Он же даже английского не знает. И никто его туда не пустит: у Антона есть ощущение, что он никогда не сможет выбраться за пределы родного города. У него цепкие лапищи с длинными когтями: такие не отпускают. Теперь хочется спросить у мамы, будет ли она против того, чтобы сын свалил на другой континент — через океан, через сотню островов, буквально на край земли, когда-то вдоль и поперек оккупированный индейцами. Мама, наверное, ничего особо не скажет — либо закатит глаза, либо вякнет что-то типа «да куда ты поедешь вообще». Действительно. Они так нормально и не разговаривали, хотя прошло уже три дня. Сегодня утром Антон столкнулся с ней на лестнице: мама тащила стопку сухих сложенных вещей, вытянув шею. Антон сразу выхватил их и спросил: — Это куда? Мама цыкнула — вчера она сделала то же самое, когда Антон заварил не черный чай, а зеленый, который она не пьет, — а потом показала на открытую дверь собственной спальни. И все молча, словно это Антон натворил хуйни — хотя он уже вечером вторника пытался нормально с ней говорить, когда, весь мокрый, точно обосанный дождем, ввалился в прихожую дрожащим комом из мяса и костей. После еще час сидел в зале под одеялом — на фоне жужжал телек, в ногах Антона спал Чупа, а сам он переписывался с Арсением. — Спасибо, — сказала мама, еле открыв рот. Антон вздохнул. — Какие у тебя уроки сегодня? «Нихуя ты», — почти вырвалось у него. Нет, он реально был в шоке: в последний раз мама спрашивала такое, когда он был в восьмом классе. В переводе с русского на антоновский: когда он был еще пиздюком без нормального мыслящего аппарата. — Английский… общество, — медленно вспоминал он, стоя возле маминой кровати и разглядывая картины, написанные дедом еще много лет назад. Антон знает каждую наизусть, но иногда на него нахлынивает — прямо как утром. — Литература еще. А, куча матеш. Я же в классе с математическим уклоном учусь, знала? Мама фыркнула, бросила в Антона его ярко-красные трусы. — Никто не доебывает? — Никто, — сразу сказал Антон, прижав трусы к груди так, словно это самое дорогое, что ему принадлежит. — Да кто меня тронет ваще. — Ну какие-нибудь… девушки. Ага. Ясно. Антон кинул трусы в маму. Она возмущенно крикнула: «Антон! Вот жаба!» — и вновь зашла в гардеробную, хлопая там ящиками и дверцами шкафов. — Нифига. Что сегодня за день. Ты меня так не называла сто лет — я уже давно умер. Мы призраки, мама. — Че ты несешь. — Антон хохотнул и сел на кровать. Вновь глянул на картину, висящую на стене возле календаря и фотографий маленького Антона в деревянных рамках, — на портрет мамы, который дед написал, когда они только-только переехали сюда из квартиры. Это было настолько давно, что Антон реально успел три раза переродиться — жаль, что практически все осталось тем же. — Ты сегодня особенно на жабу похож. — Ну спасибо. — Обращайся, — посмеялась мама. — Сыночек. Антон скривил губы и не успел даже пикнуть, как мама вдруг подошла и поцеловала его в лоб. Эта пятница — день, когда Антона реально окружают призраки прошлого, среди которых затерялись и мамины вопросы, и чмок, и съеденная годами «жаба». Он не знал, как себя вести, поэтому практически сразу ретировался — убежал на кухню, где еще на несколько минут выпал, чтобы написать Арсению, что картины в его доме хранят дьявольскую энергию и Антону срочно нужно съезжать. В школе мир посерел, побледнел, похудел и совсем уже ебанулся — Антон не знает, кто сегодня главный в отделе Восприятия Времени, но тянется оно охуеть как долго. Кажется, он бы успел посмотреть все вышедшие сезоны «Ходячих» или «Сверхъественного» за только одну географию. И перечитать всю их переписку с Арсением — даже на все его длиннющие сообщения минуты раскошелятся. Иногда, кстати, Арсений пишет коротко — почти как Антон, но это редкий феномен. Почти как утро, когда бы Антон не подумал, что он заебался. Англичанка наконец-то отворачивается к доске, и Антон быстро фоткает ее. Где-нибудь надо такую же рубашку найти, наверное. Макар откладывает телефон, широко зевает и ложится на сложенные перед собой локти. Антон моргает. — Не умирай, — просит он, чувствуя, как шепот неконтролируемо щекочет губы. — Макар… Макар. — А, — бурчит тот, не поднимая головы. — Вот хаппенд? Антон бы себя ебнул за ненужную клоунаду, но ничего не может с собой поделать — почему-то серьезно спросить, что с Макаром сегодня не так, не получается. Антон будто совсем не знает, как узнать о чьих-то делах всерьез — если это не Арсений, но даже там Антон часто лошарится и спрашивает хуй пойми через какое плечо. — Ничего, — очухивается Макар, вскинувшись, и часто моргает, привыкая, наверное, к свету. На нем сегодня черные штаны с огромными карманами по бокам — Антон заценил. — Просто настроение жопа. — Потому что говно? — Потому что говно, — отвечает Макар и все-таки слабо улыбается. Антон улыбается в ответ. — Отвратительно, короче. Хочу сдохнуть. — Не-не-не, ты че, где мы тебе катафалк закажем посреди уроков? Макар вновь зевает и, улегшись на вытянутую правую руку, смотрит на Антона из-под полуприкрытых век. Антон оглядывает макаровское лицо, сонное, будто даже зеленоватое — но не потому, что Макар превращается в Шрека, а потому, что ему явно хуево. — Тебя тошнит? — Нет, спать хочу. — Ты ваще не спал? — Два часа. Антон морщится и, согнув сочувствующе брови, молча смотрит Макару в глаза. — Что-то случилось? Вопрос, наверное, нелепый. Тупой. А еще Антон повторяется — он спрашивал, пускай и в шуточной манере, то же самое утром, когда поднялся на четвертый этаж и увидел Макара около окна напротив четыреста шестого кабинета. Журавль тоже был там, но особо не лез — кажется, тоже нихера не добился, потому что только пожал Антону руку и уткнулся в телефон. — Да там, — шепчет Макар, потирая левый глаз и ненадолго замолкая, — ничего серьезного. Хочется треснуть его по башке. Антон выгибает бровь. Щас бы называть причину бессонной ночи «ничего серьезного». Охуенно, так держать. — Угадай с трех раз. — Да бля, — стонет Антон, сразу на всякий случай глянув на Викторию Викторовну: та продолжает скрипеть желтым мелом по доске и трещать на английском. На остальных в классе Антону сейчас плевать, честное слово: половина занимается своими делами, пока другая пытается хотя бы как-то вникать. Но Антона это тоже не особо волнует. Вернее — как: нихуя не волнует. — Поссорился с Ангелиной? — Хуже. Антону нужна одна секунда. Он прижимает кулак ко рту, еще раз морщится — неужели… — Серьезно… ты рассказал? Макар, чуть улыбнувшись, качает головой. Пиздец. До конца урока они больше не разговаривают — когда звучит звонок, Антон вылетает из кабинета и дожидается Макара в коридоре. Он не знает, расскажет ли тот все в подробностях сейчас, но ему охуеть как не по себе: он чувствует себя сообщником мировой тайны, способной разрушить жизни если не миллиона, то тысячи людей — точно. Это, ясен-пень, не так, но странное ощущение неловкости и страха кубарем катятся друг за другом. Антон на всякий случай выглядывает на лестницу — Арсения там нет. Они сегодня не виделись: переписывались с утра, немного — на английском, но судьба так и не свела их вместе в коридоре, и Антон сильно скучает. После вторника возможности поговорить вживую тоже не было: в среду Арсений уехал на какой-то семинар за тридевять хуев в какой-то университет, вчера у Антона — блять, снова! — не было уроков на третьем этаже, а предлогов спускаться Антон искать не хотел. Хуйня это все. Антон стоит посреди коридора и даже не собирается сдвигаться. Он поправляет волосы, одергивает расстегнутую черную рубашку, под которую нацепил белую футболку, и вертит между пальцев телефон. Макар все еще в кабинете — видимо, ждет Журавля. Дождя нет — солнце сегодня вместо него. Почти как скорая помощь после ливней — три дня подряд было пасмурно и холодно. Антон не хочет думать, что уже в воскресенье начнется октябрь. У времени вообще нет тормозов. И нигде нет тишины — у Антона есть предположение, что мир не умеет молчать. А если и закрывает рот, то обязательно ерзает, и напоминает о себе, и дернет его за плечо, мол, ты охренел думать, что меня можно игнорировать? Антон пытается хотя бы как-то, но все равно все видит — натыкается взглядом на Иру, буравящую его из-под сведенных бровей, точно он задохнется и сдохнет в судорогах, если она отвернется. Антон уставляется на нее в ответ, а затем зачем-то скользит взором ниже — по ее шее с тонкой золотистой цепочкой и белому воротнику черного платья. Ничего не меняется — только Ира вдруг проходит мимо и хлопает дверью женского туалета. Окей. Ладно. У нее свои тараканы в башке. Антон не уверен, что они равнодушны к нему, но желания окончательно это подтверждать у него нет. Влюбленность — штука совершенно… пустая, наверное, потому что, когда она невзаимная, она приносит только тупую боль, которую хотелось бы выплавить. От которой хочется избавиться, хочется очиститься — быть влюбленным, но забить хуй на отсутствие взаимности. Чем дальше идет время, тем больше Антон думает о том, что ему легко не будет — его мозг любит расковыривать места, мимо которых Антон бы прошел, даже не заметив ямки, но разум остановит его и сделает так, чтобы он рухнул. Типа: как ты мог пройти мимо, чувак? Совсем ебо-бо? То же, что и с миром. Разве меня можно игнорировать? Антон щелкает костяшками, задумчиво смотрит в пол — и вскидывает голову только тогда, когда слышит голоса. В сторону лестниц идут Денис, Никита, Юра и Ваня — выглядят они практически одинаково, если только не обращать внимания на светлые рубашки на Ване и Юре. В остальном — ходячие картонки, вылезшие из одного принтера. Переглянувшись с Никитой и Денисом, Антон сразу отворачивается — игнорируя их ухмылки и дергающиеся брови. «Никто не доебывает?» — звучит в голове мамин голос, и Антон думает: «Даже если бы я сказал о них, что бы она сделала? Послала их нахуй? Я и сам могу». Они переросли разборки между родителями, конфликты с участием учителей, попытки вразумить им какую-то великую правду о том, что не нужно ссориться, нужно быть умнее и выше. Антону иногда кажется, что ему всю жизнь врали, — иногда кого-то нужно отправить в далекое нахуй, чтобы кто-то что-то понял. Или не понял — тут уж им никто не поможет, но Антона это не ебет. Ему сказали, что браслет, подаренный девочкой, — это какая-то херня. Плюнули это с таким искривленным в отвращении лицом, что у Антона до сих пор есть ощущение, что его попытки убедить себя, что розовая фенечка на запястье — это норма для пацана, лишь пыль. Бессмысленное темное пятно на белоснежном фоне. Он бы сказал, что ему похуй. Честно — Антон же до сих пор носит ее, но уже в третий или четвертый раз прячет под рукав рубашки, толстовки или куртки, если она слегка виднеется, а он это замечает. Нахер тогда носить что-то, если все равно потом зачем-то убираешь это подальше от чужих взглядов? Антон не боится. Ему некого. Но спрятанная фенечка — это буквально ебаный протест. Посмотрите, мне поебать, мне плевать на ваши слова, я все равно буду носить ее. Но потом бесконтрольно, словно управление телом перешло кому-то другому, задвигать ее под одежду, а дома по несколько раз удерживать себя от порыва стащить ее и бросить на булыжник к другим браслетам. Антон себя не понимает. Поэтому, что ему похуй, он больше не говорит. И никак к этому не возвращается. Он думал о том, чтобы поделиться тем, что произошло в понедельник, с Арсением — вчера или позавчера, но что-то не дает этого сделать. «Я сам», — пульсирует в голове мысль, которой надо дать в жбан, чтобы она отъебалась, но она вросла в Антона с корнями. Толстенными, плотными, почти мертвыми. Антон просто дурак. Вроде прекрасно, блять, знает, что нечего слушать каких-то ебланов, но все равно думает об этом, точно их слова, грязные, испачканные дерьмом, могли что-то в его жизни изменить. Это же бред. Точно. В детстве еще говорят: «Не обращай внимания». Совет — заебись, а на практике его кто-то проверял? Или все просто притворяются умными и мудрыми? Антон, если бы мог, забыл о существовании кого-то, кроме близких, друзей и Арсения, но не получается — мир впускает в себя всех подряд, потому что, видимо, на пропускном пункте проебали охранника. Тот вышел пожрать или поссать в кусты. Теперь вся планета мучается от тупорылых людей, которые не умеют засунуть поглубже в жопу никому не всравшееся мнение. Поэтому он предпочитает молчать. Блять, это же охуенно: никто не знает, что происходит в твоей голове, — никто не может сказать, что с тобой не так. Потому что почему-то все так охуели, что думают, что имеют право… блять, че за хуйня вообще… реально думают, что могут кого-то судить. За браслет, сука. Что за пиздецовый абсурд. Антон прислоняет руки к лицу и слегка нажимает пальцами на брови. Он не понимает, как жить в этом мире. И что ему делать теперь — не понимает тоже. — Сорян, — слышит Антон через секунду Макара. Тот останавливается перед ним, зевая, и показывает на Журавля, — у него замок сломался. — На ширинке? — на автомате выдает Антон, налепив на лицо улыбку. Журавль сразу испуганно смотрит на пах и дергает собачку. — Бля, — облегченно выдыхает тот. — Да рюкзак ебу дал. Ему уже… года четыре? Скока? — Пять лет, по-моему, — подсказывает Макар и тыкает в рожицу нашивки со Спанч-Бобом, которую Журавлю прицепила сестра года два назад, когда тот порвался. — Я помню, как ты еще в пятом с ним был. Журавль потягивается и тянет: — Леге-е-енда. Макар снова зевает и на несколько секунд приваливается виском к плечу Антона. Антон кладет ладонь на его волосы и несколько раз водит туда-сюда — он не знает, что можно было бы сейчас сказать. Макар вряд ли будет говорить что-то в подробностях сейчас. — Как коровий пенал у Поза, — негромко произносит Антон. — О да-а, — смеется Макар и отстраняется от Антона. Лицо выглядит помятым — как хлопковая ткань, которую никогда не гладили. Антон хочет отправить Макара домой отсыпаться: выглядит тот плоховато, хуже, чем Шейн из «Ходячих», когда превратился в зомби. — Че щас у нас? Журавль перестает пожирать взглядом Оксану, разговаривающую с Катей возле кабинета истории, и что-то мямлит. Антон сглатывает, подумав об Арсении, и прикусывает губу. — Общество, — более внятно бросает Журавль. — Погнали жрать? Макар треплет челку пятерней и показывает ему телефон. — Перемена через минуту закончится. Антон пытается вспомнить, ел ли он с утра, и не может выхватить в памяти ни одной картинки, как он хотя бы что-то закидывает в рот. — Да бля. У меня щас желудок повесится. — Нас отпиздят, если мы снова опоздаем, — говорит Макар и кивает в сторону четыреста седьмого кабинета. — Пошли. Потом я тебе борщ куплю. — Там не продают. — Я выпрошу. — Спасибо, брат. Антон идет за ними, уткнувшись в телефон. Арсений ничего не писал — Антон ответил ему еще сорок минут назад, но Арсения в сети нет больше часа. Трудяга — совсем без продыха работает. Надо было реально купить ему сырок по дороге — Антон сегодня добирался на маршрутке и шел мимо «Пятерочки», думая об этом. Еще вчера Арсений записывал ему голосовые прямо из продуктового, пока думал, что купить к ужину, — он два раза сказал «мы», и Антон насильно заставил себя не обращать на это внимания. Вот здесь эта хуйня работает. Потому что как еще справляться с осознанием, что у Арсения есть девушка и они живут вместе, он не знает.

У меня ощущение, что сегодня пятница тринадцатое

Антон останавливается около шкафов с учебниками в кабинете истории и зырит в экран. Статус «был (-а) в сети час назад» не меняется — значит, Арсений реально занят. На секунду обернувшись в сторону выхода, Антон будто даже просчитывает, что будет, если он сгоняет на минутку к Арсению, но раздается звонок — не минуту, а целых две спустя.

Какие-то чертяки пытаются усыпить мою бдительность

Я пытаюсь противостоять

Но они побеждают

Мозгошмыги

Что ты, блять, имеешь в виду? Нормально можно сказать? — Ты идешь? Антон согласно мычит и подплывает ко второй парте. Макар уже достал все приданое — учебник по обществу и толстую тетрадку, которой пользуется, кажется, уже третий год. Журавль сидит перед ними и ковыряется в корпусе ручки, вытащив стержень. — Давай потом покурим, — предлагает Макар, тыкнув Журавля в плечо. — После третьего. — Ага. — Как вас выпускают вообще? Антон задается этим вопросом уже несколько недель — столько, сколько знает о том, что пацаны курят. — На изи. Мы выходим через дверь в столовке, а потом заходим через обычную. Тетя Зоя цапается, но пускает — куда денется? — тихо фыркает Макар. — Блять, вы как ту дверь вообще открываете? Пластиковая дверь между широкой полосой окон в столовой всегда закрыта — Антон бы даже сказал, что она замурована, потому что примерно один школьник на десять других школьников хотя бы раз попытался дернуть ее и вырваться во двор, но у них нихуя не получалось. По мнению Антона, эта дверь — самое гениальное и тупое изобретение в их школе. — Мы с завхозом договорились. — Вы орете? — приподнимает бровь Антон и скептично дергает верхней губой. — Мы похожи на клоунов? Макар и Журавль одновременно бьют себя в грудь кулаком. Антон смеется и качает головой: он забыл, что общается с великими умами. — Да там ниче такого. Он дает нам ключ, мы сразу дверь запираем, а потом возвращаем все на места. Сзади хлопает дверь, и в класс прыгающей походкой заходит Иван Алексеевич — с легкой улыбкой и радостным выражением лица. Антон не понимает, как можно сохранять позитив, когда каждый день у тебя от пяти уроков во всех классах, огроменная нагрузка и маленькие доплаты за это, — Иван Алексеевич как-то рассказывал им об этом, когда у них были элективы еще в прошлом году. — И вас никто не поймал? — чуть тише задает вопрос Антон. Макар мотает головой и, имитируя бурную деятельность, открывает тетрадь и выхватывает у Журавля стержень. — Ну-у-у… физрук явно че-то подозревает. Но не пойман — не вор. — Дима произносит это с таким видом, как будто он смог переспорить Анастасию Павловну и остаться живым: это еще никому, кроме девочек, не удавалось — с ними она добрее. — Главное шкериться. — И вынюхивать территорию, — так же мудро добавляет Макар, — а то сигарета не во рту будет. Антон чуть улыбается, но больше не допытывается: идея все еще звучит сомнительно — у него есть слабое предчувствие, что то, что никто до сих пор их не поймал, — это вопрос времени и везения. Он в пацанах не сомневается вообще, просто влезать в жопу сейчас не хочется: бегать курить во время перемены — это, конечно, пиздец уровень, и Антон еще не настолько преисполнился. Он иногда забывает, что они уже не пиздюки, которые шутят о говне и жопах — Антон не отрицает, что порой они реально угарные, — но и осознать, что они реально… взрослеют, не может. Ему в десятом исполнится семнадцать. Потом — восемнадцать… и дальше, и дальше. А что будет, когда ему будет двадцать, тридцать? Сука, это же так наивно, да, думать, что это время никогда не настанет, потому что оно все равно придет — и момент, когда подростковая жизнь окажется дальше, чем старость. Антон надавливает ладонью на лоб. Прислушивается: Иван Алексеевич о чем-то переговаривается с Ирой и Дариной, запускает компьютер и шуршит бумажками на столе. На улице гудит ветер, но не задевает стекла — сегодня у него другие планы. — Я вам там эссе… — и не успевает Иван Алексеевич закончить, а Антон — обосраться от неожиданности, потому что он понятия не имеет, о каком эссе речь, как в класс забегает орава опоздавших — среди голосов Антон выхватывает бесячую компашку. — Быстрее-быстрее! Хватит уже опаздывать! Я тут важные вещи говорю. — О, мы домой? — Кто-то из девочек забыл надеть лифчик? Следом за этим слышится громкое «ай». Антон даже не оборачивается, но улыбается, глядя, как обернулась Катя и показала кому-то фак. «Кто-то» — это еблан-Никита, которому прилетело от кого-то с задних рядов и у которого, видимо, пока он мотался внизу, совсем остатки мозга выветрило. Где-то на первом этаже валяются ошметки, похожие на тухлый фарш, и Антон бы посоветовал обходить их за метр. — А ты поносить хочешь? — ржет Журавль, вытянув шею и глядя куда-то назад. Иван Алексеевич замирает с хмурым выражением лица. — А ну хватит. Вы что как маленькие! — А-а-а, я понял, — вновь раздается голос Никиты, и Антон сильно стискивает челюсти: сука, как же раздражает, — это все залупа виновата. — Что такое залупа? — спрашивает кто-то сбоку, и Антон накрывает руками лицо. Он в дурдоме. Все начинают галдеть, громко говорить, подскакивать с мест, и у Антона ощущение, что он больше не учится в школе — он давно покинул ее, а сейчас обжигает жопу в аду, где каждый стул — печка, раскаленная на триста градусов по Цельсию. Иначе какого хуя он слушает, как какой-то кусок идиота объясняет другому, что такое залупа, и собирается ее показать, а Иван Алексеевич не может разок заорать, чтобы все закрыли ебаные рты. Вдруг в гомоне раздается голос Иры: — Сапранов, тебе вчерашнего мало? — Ему хочется добавки, — поворачивается следом Дарина, и Антон на секунду смотрит на них, после опуская голову и карябая кончиком ногтя парту. Макар сидит в телефоне и что-то кому-то пишет; Антон тоже хочет — но Арсений все еще молчит. В животе сворачивается холодная змея. Его не интересует, что там «вчерашнее» было. Ему похуй. Лишь бы этого бешеного увезли куда-нибудь на Килиманджаро, чтобы лишний раз не отсвечивал. — Я сегодня пойду к Виктории Викторовне и поговорю по поводу вашего поведения, — наконец-то вмешивается Иван Алексеевич, и его голос накрывает все остальные. Антон подпирает подбородок рукой и смотрит в окно — на светло-голубое небо с размазанными, как шпателем, облаками. — Все, успокоились? А теперь эссе! Иван Алексеевич хлопает — как делает абсолютно всегда. И как будто ничего и не было. На следующей перемене Антон с парнями идет в столовую — они почти успевают сбежать, но физрук ловит их в самом уязвимом состоянии и затирает что-то о том, что на следующей неделе тренировок не будет. Антон почти не слушает: сначала думает, что хочет сожрать в столовке, потом — рассматривает собственные кроссовки, а затем вдруг слышит голос Арсения и, как резко пробудившись, поднимает голову. Здесь. Арсений — в бежевой водолазке, черных брюках, очках и с пушистыми волосами, напоминающими маленькие темные волны, — стоит возле арки, ведущей в административное крыло, и разговаривает с Мартой Олеговной. Антон отнимает от них взгляд, выдыхает и через пару секунд смотрит снова — точно его глаза прикованы крепкой цепью к Арсению. Почему ты не отвечал мне? Ты был с ней? Где ты вообще был? Антон не испытывает обиды, нихуя подобного — ему только херово от мысли, что Арсений либо настолько заебался, что не может даже взять телефон, либо его заебал сам Антон. Утром он отвечал — и даже слал фотографии потрескавшегося асфальта, подписав, что это дело рук либо Зевса, либо Посейдона: кого Антон выберет, — потому что дожди были бесконтрольно сильные и потому что больше никому это ни под силу. Антон перечитывал эти сообщения, когда Иван Алексеевич вновь диктовал темы для эссе, потому что половина класса о них забыла, — Антон попросил Макара сразу в их беседу написать. — У нас как бы, это, времечко-то есть. Поэтому я потом уже точно скажу, кто где будет. Это… играть, короче. Антон щурится, смотрит из-под сведенных бровей на Арсения, стоя за спинами Макара и Журавля. У Арсения какое-то странное лицо — Антон сначала не понимает, что не так, а потом до него доходит, и мозг как будто вспыхивает: бледность. Слишком пиздецкая бледность — а у Арсения такого в принципе никогда не бывает обычно: его щеки, шея — все такое тепло-румяное, розоватое, словно он каждый час минут пятнадцать стоит на морозе. А сейчас… че за хрень? — А этот ворон ловит. Кто-то толкает Антона в плечо, и он чуть не падает. Непроизвольно выдает: — Ай. — Сколько ворон поймал, Шастунишка? — Тридцать две, — хмуро говорит он. Журавль молча смотрит на него, в то время как Макар подпирает лопатками стену. — Че. — Хрен через плечо, — бурчит Александр Николаевич. — Ты все понял? — Ага. Пожав физруку руку и попрощавшись с ним на ближайшие полторы недели — как Антон понял, тот сваливает на переаттестацию, — он еще раз глядит на Арсения. Журавль рядом вдруг произносит: — Интересно, а они мутят? Очень, сука, вовремя. Антон на мгновение сжимает губы. Говорит себе: расслабься. Это херня. Это тебя не касается — даже если Арсений с ней, он все еще общается с тобой. Голос в голове, видимо, не понимает, что Антону от этого и хочется сейчас… что-то сделать. Блять, боже, хотя бы крикнуть, чтобы Арсений повернул голову и посмотрел на него лишь одну секунду. — Они? — переспрашивает Макар, и Журавль тыкает пальцем в Арсения и Марту Олеговну. — Может. Она не старовата? — А скока ей? — Хер знает, но она точно старше. — Мгм, — красноречиво выдает Журавль. Антон зажимает между зубов кончик языка, слегка придавливая его. — Нихуя непонятно, но очень интересно. Макар отталкивается от стены и кивает на открытые двери в столовку. Оттуда доносятся крики и стук посуды друг об дружку; Антон вспоминает, как кто-то как-то раз разбил тарелку и все захлопали. Есть он больше не хочет — желудок свертывается гусеницей. — Вообще, он мутный тип, — гораздо бодрее, чем было в последние два-три часа, произносит Макар, бросая рюкзак на лавочку самого крайнего стола. Та самая пластиковая дверь, через которую они выбегают на улицу, буквально в нескольких шагах. Антон садится рядом и с вопросом смотрит на Макара. Тот объясняет: — Арсений Сергеевич. Мы че о нем знаем? — Э-э-э… ниче. — И я о том же. — А надо знать? Ты много об учителях знаешь? — парирует Антон, закинув ногу на ногу и убрав телефон в карман. Макар пожимает плечами: — Мне, по чесноку, похер. Просто очень странно типа, что столько времени уже бок о бок, а информэйшн по нулям. Даже Анастейша Павловна что-то рассказывала о сыне. Или дочке? Не помню. Антон не может верить в подобное: ему кажется, что все учителя на самом деле роботы, которые не умеют есть, срать, спать, а только рассказывают о Горьком (и Сладком, его брате), о правилах правой и левой руки (менять, если появляются мозоли) и о генетическом коде, который, если забудешь, хер восстановишь через капчу и почту. Журавль громко кашляет, а потом достает из рюкзака пластиковый контейнер с макаронами. Антон смотрит на настенные часы — ясно, математика в пролете. — А нахуй ему рассказывать нам что-то? — кривит он уголок губ, подумав, что все слишком многого хотят. Он тоже. — Не похуй? — Ну… кто его заставляет? Я где об этом сказал? У Макара на лице появляется улыбка — но не радостная, а даже будто саркастическая. Антон понимает, что его сегодня за бессонную ночь покусали жуки-злюки, а связываться с ними Антон не хочет: своих хватает. Он вздыхает — и молчит. — Я думаю, — накалывая макароны вилкой, которую из ниоткуда достал, начинает Журавль, — че. Короче. Они мутят, но скрываются. А че они тогда шушукаются постоянно? Это же явно признак этого, как его, скрытых отношений, а-а? Если я неправ — вы не молчите, пацаны. Антон чувствует, как у него трясется правая нога. Он не понимает, что именно заставляет его сейчас беситься — эти разговорчики или причина их возникновения, — но над сердцем собирается темная туча. Хочется схватить ее и выжать, но она сухая и колючая — как верблюжья шерсть. — А че вы молчите? Одна макаронина падает на стол. Антон смотрит на нее, хмыкает и проводит ладонью по волосам. Смотрит вбок — на уже порядок заебавшую четверку. Ваня и Юра сидят рядом и пьют какао, Денис зырит в телефон, а Никита о чем-то громко говорит: Антон специально старается не разбирать слов и уже собирается отвернуться, как вдруг пересекается с ним взглядом. Ощутимо напрягается. Блять. Никита вновь делает это — оглядывает его с ног до макушки. Точно примеряется к чему-то. Уже не хочется его ударить, не хочется ничего ему говорить, но эту поганую ухмылочку тянет растоптать тяжелой подошвой ботинка. Настолько уже заебало. — А-а-а! Кстати, — вновь болтает Журавль, несмотря на то, что никто ему так ничего и не ответил: обычно в диалог с ним вступает Макар, но тот сегодня выбрал позицию молчаливого волка — и Антон уважает это решение. Сам так живет сутками напролет, — а вы видели, куда математик запропастился? Антон выгибает бровь. — Ну! Математик, помните. Он еще себя вел как этот… типа… Он танцор типа. Ну вы поняли. Я че-то пропустил, когда он пропал. Из коридора долетает звонок: громкий, трясущийся, он действует на уши хуже ультразвука. Антон притягивает рюкзак ближе к себе и удерживает себя от желания лечь прямо на эту лавочку. Щупает в кармане телефон, вытаскивает его — оповещений от Арсения так и нет. — Он уволился, — произносит Макар. — Еще летом. Желудок тянет от голода: Антон понимает, что, видимо, не протянет до конца, но, когда Журавль предлагает доесть макароны, отказывается — они же из него выйдут, если он проглотит хотя бы несколько. Разговор он не дослушивает — зачем-то начинает думать, как Марта Олеговна сейчас ублажает Арсения в кабинете. Не делает ему минет, не сосется с ним, нет… как она наливает ему чай, поглаживает голову, предлагает поехать пораньше домой… и так, сука, тоскливо сразу — точно у Антона отобрали возможность ощущать что-либо еще, кроме колебания между грустью и обидой внутри. Это колыбель Ньютона — но ускоренная, звонкая, вдавливающая спокойствие лицом в пол. Он бы очень хотел быть сейчас рядом с Арсением. Не ждать его сообщения, не переживать, что ему сейчас, наверное, плохо — блять, ну он здорово вообще не выглядел, — не представлять, как вокруг него вертится Марта Олеговна, заменяя ему всех людей одним махом. Может, это она сказала не трогать Арсению телефон — чтобы лишний раз не напрягаться. Либо… Арсений сам делает это. Сам решает молчать. Антон не полезет, но по пути до кабинета математики, во время двух элективов, литературы, на перемене после пятого урока — все это время он проверяет, не ответил ли Арсений ему, не появлялся ли он хотя бы в сети. Очевидно. Предсказуемо; хотя Антон и боялся увидеть что-то типа «был(-а) в сети 20 минут назад». Антон его больше не видел — после того, как они вернулись из столовой, ниже четвертого этажа они никуда не ходили. Коридор — крикливый, вывернутый наизнанку малявками — вызывает у Антона легкое головокружение, словно его посадили в кабинку колеса обозрения с классом из тридцати человек, Антона прижали к стеклу и каждый пытается что-то рассказать ему на ухо. Никто его не трогает, но ему все равно… тяжело. Очень странная хуйня. Что сейчас с Арсением? Что он делает? Антон в очередной раз прикладывает палец к отпечатку и нажимает на иконку Телеграма.

Прием-прием

Земля вызывает Арсения

Я земля

Покусывая верхнюю губу, Антон добавляет между словами в последнем сообщении тире и внезапно слышит: — Шастун, слушай. Перед Антоном встает Ира — Антон без слов уставляется ей в переносицу. Запах сладких духов въедается в нос. — У нас же проходит «Мистер и мисс школы»… О, понятно. Антон закатывает глаза, но удерживает горькие слова на языке — они карябают десны. — Виктория Викторовна, — выделяет Ира, словно выкрашивая интонацию в кричаще-красный, чтобы Антон не смог не заметить, — сказала, что наш класс можешь представить ты. — А еще что. Выдох получается почти уставшим. Заранее предупреждающим. — Что — что? Ира перехватывает ручку рюкзака, зачем-то оборачивается. Люди вокруг продирают стены и пол голосами — у Антона такое чувство, будто его мозг сейчас треснет. — Что еще я могу сделать. — О господи, — цыкает Ира. — Хватит выкобениваться. Ты будешь мистером или нет? — А кто мисс? — спрашивает он, как будто от этого что-то зависит: сука, ну очевидно же, что он ломает комедию, — он ни мистером, ни месье, ни господином, ни товарищем не будет. Ира на секунду опускает взгляд — Антон почти видит, как под ее ресницами пробегаются невидимые следы чего-то, что не сказано сразу: если Антон правильно помнит, Ира никогда пауз особо не делает — речь чуть ли неживая, отрепетированная. В окружении Антона так больше никто, кажется, не разговаривает. У Макара и Арсения вообще поток мысли всегда быстрый, несущийся дальше мыслей — они оба как заведенные игрушки, работающие на вечной батарейке. Бля, прикол, что именно сегодня и Макар, и Арсений в это описание не попадают; Антону херово об этом думать — точно что-то важное сломалось, отвалилось. Осколок реальности. — Я. Антон чуть поджимает губы. Головка от хуя. — М-м, — тянет он следом. — Ир, отрасти член. Без меня обойдемся. Повисает пауза. По лицу Кузнецовой проскальзывает тень раздражения. Антон, наверное, даже рад, что замечает это — если бы Ира ушла молча, он бы, сука, ощутил вину, потому что прекрасно знает, что ей самой нахуй не надо с ним разговаривать, даже несмотря на условности — скрытые условности, о которых как будто никто не догадывается, — а слушать его клоунаду — себе дороже. Иначе Антон не может. И Ира не молчит — выпаливает: — Ты что как идиот себя ведешь? — О нет, давай не переходить на личности. Не комильфо. — Я сказала «как». Как идиот. Это все меняет. Антон прислоняется виском к уголку между стеной и подоконником. Ира все еще никуда не девается — буравит его взглядом, видимо, думая, что диалог не окончен. Внезапная мысль: почему, когда Антон говорит с Арсением в коридоре, их обязательно кто-то, блять, перебьет, дернет, позовет, а когда его уже несколько минут донимает Ира — всем похуй. Всем параллельно. Никому не нужен Антон, никому не нужна — срочно-срочно-срочно — заместительница школьного президента. Антона не вызывают к директору на ковер, а Иру не приглашают куда-нибудь ведущей. — Просто… к чему тратить мое время? Стоишь тут… шутки шутишь, — говорит Ира, толком не моргая. Антон бросает взгляд в сторону лавочки — Макар и Журавль даже не поднимают головы от телефонов, — а ответить нормально нельзя вообще. — К чему ты это щас говоришь? Я все равно уже сказал: нет. — Действительно, — усмехается Ира, и ее верхняя губа странно дергается. Антон, однако, насмешки не слышит — здесь что-то другое. — Реально… и к чему я все это говорю? Антон смотрит, как она растворяется — в толкучке коридора, как будто Ира и не стояла рядом с ним практически минут пять. Антон бы сказал, что это — самые бесполезные пять минут его жизни, но они не переплюнут ту хуйню в понедельник. Даже Ира — часто раздражающая, слишком я-знаю-все-лучше-всех и слишком много из себя строящая, — воспринимается уже как… привычка. Да. Точно. Привычка. Если они не посрутся хотя бы раз за неделю — это уже ошибка в программе. Антон, может, и не хочет трепать ей нервы, но и она тоже не сахар. И не соль. Даже не перец. Какая-то пахучая приправа, от которой слезятся глаза, но к ее присутствию в жизни просто-напросто привыкаешь — даже если спокойно будешь существовать и без нее. В любом случае: если бы Кузнецова не хотела, не вела бы с ним диалог. Если он ведет себя «как идиот», то это она сама с ним общается — Антону пофиг, он не заставляет. Они, к счастью, не друзья. Антон чешет бок через ткань футболки, слегка отодвинув полу рубашки, и решает пойти к пацанам. Арсений пропадает в недрах работы, стоять у окна больше не хочется, а идти в кабинет жизнеопасно — у них сейчас будет классный час с Викторией Викторовной, и, бля, как бы Антон хотел свалить. — Вот бы дождь пошел опять сегодня, — говорит он, останавливаясь перед Макаром и Журавлем. Те одновременно вскидываются — удивленно-ошарашенные, словно Антон до этого год находился в космосе, а тут внезапно телепортировался обратно в школу. В таком случае, наверное, Макар с Журавлем были бы старше — Антон не помнит точно, но время в космосе другое. Относительное. Хуй знает, что было бы, если бы Антон подлетел поближе к Черной дыре, а потом вернулся. Если бы захотел. Журавль спрашивает: — Зачем? — Тухлые вы. Нужно вас увлажнить. — Дождем вянущему цветку не поможешь, — изрекает Макар, подняв палец. И улыбается. — Сядешь? Антон представляет, как подобный вопрос задает ему Арсений, и сразу улыбается. — Ты уточни, куда сядешь. — Дома поговорим, — хмыкает Макар, двигаясь и уступая место Антону с краю. На классном часу объявляется Арсений: пишет, что раз Антон — Земля, то она полна мозгошмыгов, поэтому срочно нужно проводить ревизию. Он не пишет, где был, чем занимался и почему выглядел как оживший трупак в коридоре, а Антону так сильно — сильно-сильно! — хочется об этом разузнать, расспросить, но он только отвечает шуткой на шутку и, покусывая губу, смотрит в экран. Англичанка талдычит что-то об осеннем балу, о том, что им нужно участвовать, — Антон сразу сказал, что не будет. Его сейчас интересует одно. Один. Они же размножаются.. это опасно

Нет средства от мозгошмыгов в аптеках?

Я бы выпил

И спас бы мир.. А если его в уши надо заливать?

Почему в уши

Сразу напрямик, чтоб наверняка Арсений кажется странным. Бля, вот вроде все то же самое — но что-то не то. Антон убавляет вновь повысившийся из-за луча солнца на парте уровень яркости и прикрывает ладонью лицо. Макар вряд ли будет обращать на него внимание сейчас — он внезапно вовлекается в обсуждение школьной заварухи и как будто даже выглядит гораздо бодрее. Антон для себя все решил еще в прошлом году, когда отказался танцевать на последнем звонке: его больше никуда не затащить. Хватит с него, нахуй.

Мой мозг воспримет это как инопланетное вторжение

Сообщение горит непрочитанным — Арсений вышел из сети. Глянув на время, Антон чешет щеку. Что-то острое скребется в груди — что-то между переживанием за Арсения и желанием знать, что случилось. Борется за место под солнцем — где-то под сплетением, чтобы в один момент заставить Антона спросить напрямую. Он пару раз узнавал, как у Арсения дела, но обычно это было сказано как попытка начать (или продолжить) диалог — после этого они сразу переключались на что-то другое, а подробностей Арсений толком не давал. Даже во вторник… когда он признался, что тоже переживает из-за их общения по каким-то своим причинам, Антон не сможет на все сто процентов быть уверенным в том, что именно Арсений имел в виду. Антон сам с себя в ахуе — он-то вообще не думал, что умеет все кувыркающиеся в голове мысли собрать в одно нормальное предложение. Так, чтобы Арсений понял. Так, чтобы из этого получился разговор, а не его подобие, где Антон в конце морщится с собственной тупости. Даже во вторник… Арсений не слишком много о себе говорил — болтал о школе, работе, детстве, но о чем-то более, м-м, конкретном, приближенном, чем-то, что обычно маячит за стеклами незнакомых квартир, — ни слова. Блять, да, он не должен, не обязан, Антон о подобной херне уже не раз слышал и не раз на нее натыкался, но — что его останавливает? Сам Антон? Об этом он переживает? И что с ним сегодня? Антон хочет отправить его домой. Прямо, сука, сейчас встать из-за парты, вылететь из кабинета, дойти до Арсения, взять его за руку и повести домой — чтобы он там спал, ел, лежал, делал что угодно, но не работал, когда явно что-то не так. А что-то не так — правдивое, пиздец. На следующей перемене Антон видит это сам: когда спускается с парнями на третий этаж, чтобы взять журнал для Натальи Валентиновны (блять, ну какой же пиздец — Антон в школе больше времени, чем дома, проводит) на седьмой урок, он на мгновение смотрит вбок, словно случайно, и замирает. Охуевает. Арсений, полностью одетый, торопливо-дерганый, пытается закрыть кабинет — в итоге роняет ключ, наклоняется за ним и кидает его в карман темной куртки. Антон специально делает шаг из-за открытой двери учительской, чтобы Арсений его заметил, но тот только быстро убегает вниз — чуть ли не с места преступления. Антон чувствует, как тело делает порыв догнать, но притормаживает — словно кроссовки прикрутили к линолеуму дрелью. Макар выходит из учительской, держа журнал, и кивает, мол: — Пошли? — Ага. Журавль как раз вылетает из туалета, весь красный и вспотевший. Антон проглатывает шутку, но Макар все равно спрашивает, помыл ли тот руки и не натер ли мозолей. И вроде — ну, объективно — все норм. Супер. Все устаканивается. Макар не прячется в широкой тени, размером с лопасть вертолета, Журавль вновь начинает заводить шарманку об Оксане, Арсений вообще ушел — как Антон и хотел. Но почему, сука, так ебано-то все равно. Антон садится за парту и уже, наверное, в тысячный раз за этот день открывает диалог с Арсением. Его пробирает тряской, дрожью, и это хочется вырубить в себе нажатием одной кнопки, одного рубильника, но у Антона такой возможности нет — он может только говорить себе, что он, блять, имеет право спросить. Иначе он лично пойдет к Арсению домой.

Что-то случилось, да?

Я видел, как ты уходил

Он думает отредактировать последнее сообщение — написать «я видел, что тебе плохо», но останавливается: лучше не надо, вдруг Арсений не хочет, чтобы Антон ему вообще об этом писал — вдруг ему вообще не до этого. Антон напоминает себе собаку, которая научилась отправлять сообщения хозяину и которой важно знать, чем тот занимается в каждую свободную секунду, — не настолько, но, блять, близко к этому. Дергает хвостом, ушами, прислушивается к каждому звуку. Самый, сука, верный пес. Антон откровенно ебланит — ни на одном уроке он не вел себя как примерный ученик. Маме гордиться нечем. Антон понимает, что ее сейчас вряд ли это как-то колышет: работа, отношения и, может, хотя бы капелька понимания, что Антону уже не десять лет, забирают эту надобность — выхватывают, царапая руки. Телефон внезапно загорается оповещением, но не издает ни одной вибрации. Антон дергается, видит сообщение от Арсения и выдыхает — он здесь. Я тоже тебя видел.. извини, у меня болит сильно голова, кружится, я все-таки не смог больше сидеть и ушел домой Господи. Еще и извиняется. Антон сглатывает, проверяет «в сети» под именем контакта и пишет, путаясь в буквах и надеясь, что Т9 все сделает за него, — так сейчас похуй на грамотность.

Блин, это из-за давления может?

Магнитные бури

Практически сразу появляется «печатает…», и в ребрах наконец-то появляется свободное место — никто не пытается его занять. Он зачем-то берет ручку, зажимая ее между пальцев, и читает: Скорее всего.. я пока еще в школе, сейчас пойду

Не нужна помощь? Я свалю без проблем

Если надо

Все загорается в Антоне одним только желанием: скажи «да», скажи «да», скажи «да». И, может, так бы оно и было, если бы Арсений не написал: Нет, ты чего, все в порядке, правда, Антон.. меня друг сейчас домой отвезет Слава, блять, богу. Сердце слегка подскакивает, когда Антон читает о друге, когда сразу понимает, что у Арсения есть кто-то более… нужный сейчас, но — это настолько не важно, блять, вот… вот это последнее в списке, о чем нужно думать. Арсений хотя бы не будет один. Антон очень хочет оказаться сейчас с ним, хочет уйти отсюда, свалить, сбежать, удостовериться, что Арсений дома, что он нормально добрался и не свалился по дороге, но — есть друг. Какой-то друг. На машине. Это лучше. Это всегда лучше.

Хорошо

Капец

Напишешь мне?

Конечно Извини еще раз Антон хочет треснуть по экрану, потому что Арсений дурак — ну за что он извиняется-то, блять! Ходил как призрак, который повесился в школьном туалете лет двадцать назад, и еще теперь… ух, блять, Антон бы ему сказал.

Арсений, все норм

У Антона дрожит живот. Нихуя не норм. «Арсений». Мало ли.. я просто не хотел лишний раз заставлять переживать, я же видел, что ты видел меня Антон, сука, об этом знал.

Ничего, главное что сейчас домой

Сейчас друг подъедет уже

Это который Сережа?

Да :) Антон слегка улыбается. Трет по кругу кнопку внизу дисплея. Пусть Арсений не удивляется, что он помнит. Антон вообще толком ничего об Арсении не забывает — если бы тот сказал, как зовут всех его родственников, Антон, кажется, мгновенно бы запомнил. Ну… или не сразу, но точно спустя время. Пока Арсений что-то печатает, Антон думает: если Арсений в честь этого Сережи назвал кактус, значит, что тот нормальный? Это, конечно, супер тупая логическая цепочка, потому что Антон не может знать точно, но вряд ли бы Арсений дал имя друга, который ему не важен, кактусу. Либо Антон не знает, как это работает в жизни Арсения. Почему он не назвал кактус именем девушки? Антон сводит брови к переносице. Быстро читает сообщение в диалоге — Арсений пишет, что его с самого утра все учителя и даже директор выгоняют из школы, чтобы он отлежался и «не умер здесь еще», что нихуя не смешно, — и докручивает мысль дальше: может, именем девушки названа его каменная лягушка?

Пожалуйста давай без смертей

О боже, нет! Антон, я живчик

Вот и дальше давай в том же духе

Я слежу

Спасибо тебе Ты хороший Антон судорожно вдыхает, перекрещивает ноги, сдвигая их под стул. Отвечает, медленно клацая по клавиатуре:

Есть в кого

Все внутри собирается горячим комом — похожий бывает всегда, когда Арсений говорит что-то такое. Настолько искренне-теплое, нежное, из-за чего у Антона расплывается вся картинка мира, теряется ощущение стойкой поверхности под подошвой, даже если он сидит. Раньше его тянуло чуть ли не прыгать, орать, дубасить подушку, а теперь… теперь все другое, все, блять, другое — Антона пришвартовало к самому солнечному острову на земле, где больше никого, кроме него, нет. И повсюду — таблички, указатели, следы, оставленные Арсением. И жара шпарит спину. И волны — огромные, ростом с Антона. И ни облаков нет — одно большое голубое пятно. Антон бы провел параллель с арсеньевскими глазами, но они еще более светлые, блестящие, греющие, — ничего похожего в мире нет. Ты хороший. Ты хороший. Антон… он не знает, что здесь можно сказать. Ему такого не говорили. И вряд ли кто-то еще скажет. У Арсения внутри слишком много всего — много для этого мира. Антону всегда казалось, что в нем доброты — огроменный амбар, куда может зайти кто угодно. Кто угодно может ее заметить, потому что даже Антон, будучи совершенно левым раньше человеком для Арсения, уже это подмечал — и это, блять, что-то запредельное. Почти нереальное. Хочется сказать: так не бывает. Но Арсений здесь — и Антон видит его. Он фотографирует небо, заплывшее серыми, потемневшими облаками, и отправляет Арсению. Подписывает: «Солнца не хватает», и думает, что, может, это единственное, что он может пока что сделать, даже если Арсений вообще ничего не поймет. Антону правда не хватает солнца, хотя — вроде — вот оно, круглое, бесформенное, растекающееся по небу одной бело-желтой кляксой, но, и пусть эта мысль слишком приторная, никто все равно об этом не узнает, — пока вокруг темно, у Антона есть место, куда он может пойти. У Арсения вместо сердца — лампочка. Антон пинает камушек, убирает телефон и вдыхает прохладный воздух. Никто ни о чем… не узнает. Эти слова почему-то звучат голосом Арсения. Тихим, мягким. Светящимся во мраке мыслей. Почти как лампочка.

***

Вообще, это, блять, девиз. Думай что хочешь. Кто узнает? Мозг — умнейшая система. Было бы пиздец неудобно, если бы мысли высвечивались снаружи или если бы можно было давать к ним доступ; когда есть возможность что-то сделать — кто-то обязательно захочет воспользоваться этим в своих целях. Грязный, испорченный мир… Антон давно разгадал всю фишку. Он толкает дверь в коридор, сбрасывает с себя рюкзак и куртку и быстро идет в туалет — коты бросаются под ноги, орут, врезаются, буксуя, в стены, видимо, взволнованные будущим приемом пищи, а Антон срочно залетает в ванную, стягивает штаны, сильно дергая пуговицу, и закидывает голову. Сорок минут. Он терпел сорок минут. С момента, когда стоял с Макаром около школы и решил не возвращаться, потому что ноги его никто там не увидит до понедельника, до контрольной минуты — в момент проворачивания ключа в заборном замке. Кажется, даже Радик знал, что Антон сейчас обоссытся, поэтому лаял, сидя у будки и не требуя внимания. — День-пиздень, — бубнит Антон, уже моя руки и упираясь взглядом в отражение. Красные щеки, пот на лбу, прыщ ровно между ноздрей. Последние десять минут до дома Антон чуть ли не бежал и проклинал гребаные двадцать рублей, которые решил сохранить на будущее, поэтому пошел пешком. Макар предлагал поехать с ним и с Ангелиной. Они ждали ее возле школы, а когда она пришла, Антон сразу смотался: Макар так и не сказал, что произошло, но Антон догадывается — и лезть не хочет. Смотреть, слушать, замечать. У него у самого башка на ровном месте не стоит. — Кто потерял такого красивого мальчика? Отдам со скидкой. Антон смеется себе под нос и, наклонившись, плещет ледяной водой в лицо. На кухонном столе все еще стоит круглая плоская тарелка с шоколадным кексом — мама готовила его вчера вечером, и если раньше Антон пытался успеть съесть хотя бы один кусок, то теперь в торопежке нет смысла: дед часто где-то пропадает и появляется на кухне одновременно с Антоном так же редко, как Миша не просит добавки сухого корма. Персик трется об ноги, Чупа прыгает на столешницу, сразу же приземляясь на пол, когда Антон только поворачивается к нему, Милка моет жопу на выдвинутом дедовском стуле, а Миша — «гад», которому мама с утра приказала молчать весь день, — орет благим матом на подоконнике. Антон чувствует себя просто замечательно. Покормив пушистых матросов и черношерстного боцмана, Антон наливает себе молока и садится на диван, закинув на него ноги. Ногти надо постричь. Антон придирчиво разглядывает пятку, к которой прилипла кошачья шерсть, водит пальцем по торчащей острой щиколотке и зачем-то обхватывает ладонью голень — он все еще в штанах, в которых был в школе, поэтому их приходится задрать. Телефон на столе два раза жужжит. Антон щупает кожу, трется щекой об колено и берет телефон — почему-то нагретый, как будто вылез из жопы Люцифера. За несколько секунд до того, как увидеть, кто и что ему прислал, Антон отметает Макара и Димку — первый тусуется с Ангелиной, второй болеет. Либо Журавль, либо мама, либо Арсений. Антон ставит на последнее — потому что очень хочет. Уткнувшись виском в спинку дивана и скрючившись, Антон видит «Надо» поверх уведомлений — Арсений написал. Не умер по пути, какое, блять, счастье. Антон бы не хотел, чтобы тот сдох, — даже думать об этом странно. Кто украл солнце? Антон, я дома, если что! Антон почему-то думал, что он напишет ему раньше. Возможно, так бы и было, если бы Арсений добирался один — но он был с другом Сережей, поэтому, ясен пень, он не возьмется за телефон, как только приедет. Либо… они были где-то еще. Антон надеется, что это была не больница, но от мысли о магазине или любом-похуй-каком месте почему-то пробивает живот — встряска очевидной ревности.

Нормально все?

А солнце украл я

Антон отмахивается от цепочки размышлений, проткнувших его мозг, когда он стоял возле школы. Антон украл солнце, но солнце ему не принадлежит. Милка прыгает на диван, долго смотрит на Антона из-под тяжелых пушистых бровей и ложится рядом — как маленькая ватрушка. Да, но голова всё еще кружится. Надо мне лечь [Ответ] А как же поделиться солнцем?

Давно пора [Ответ]

Так бывает у тебя?

А какая мне от этого выгода? [Ответ]

Да, есть причины. Но ничего серьёзного, я скоро все равно поеду на диспансеризацию [Ответ] Антон, не шевелясь, глядит в телефон. Чего? Какая диспансеризация? Куда он поедет? Зачем вообще ехать?

Звучит не «ничего серьезного», если честно

Они с Макаром друг друга стоят. На самом деле никакой.. но мне бы хотелось тоже на него смотреть [Ответ] «Ты и так смотришь, — проносится у Антона в голове между сотни выросших сорняков-вопросов по поводу уезда Арсения. — В отражении каждый день». У меня есть одно заболевание сердечное, я каждый год стараюсь ездить (но до этого пару лет пренебрегал этим.. а летом снова рецидив был). Не то чтобы рецидив, но, в общем, снова схватило У Антона смещаются реальность с прошлым — он вроде сидит все еще на кухне, чувствует теплый бок Милки, слышит, как она фырчит, пока лижет лапы, а голова совсем не здесь; смотрит куда-то назад — в лето, в июль, в слова Арсения о том, что он должен был быть на море, но в итоге никуда не поехал по какой-то причине… Антон не знает, как его мозг автономно от него пробуждает все эти факты, но — вот он здесь: охуевший и внезапно поймавший себя на том, что ему стало за Арсения страшно. Но тот не звучит испуганно — больше… смиренно, наверное. Антон понятия не имеет, о каком заболевании речь и рецидив чего у него был, и ему теперь так хочется узнать подробности, но он говорит себе замолчать, успокоиться, перестать гнать, как фура по трассе, хотя сам же даже на миллиметр не сдвинулся. Он настолько много об Арсении не знает. Антон отзеркаливает: Арсений не знает многого и о нем. Это можно изменить? Антон облизывает пересохшие губы и аккуратно спрашивает:

Это лечится?

Арсений появляется в сети через пару секунд — и сразу отвечает: Совсем? Да, но не лекарствами, но это только в критической ситуации. Ощущение, что Антону разрезают нервы ножницами — как тонкую пряжу. Он садится ровнее, сдерживая себя от того, чтобы не начать заваливать Арсения вопросами. Успокойся. Все.

Расскажешь, что за критическая ситуация?

Блин, это ужасно просто

Я даже не думал

Антоон, все хорошо, я научился с этим жить

Все равно это так

Слово не идет — Антон точно копошится в словаре разума, но ни одно не кажется нормальным и уместным. Это такой пиздец. Это так пугающе. Арсений, Арсений… Антон обычно не склонен к панике, она редко берет верх, но сейчас — она чуть ли не над его макушкой.

Напрягающе, в общем

Ох.. да, наверное. Но я правда научился- летний случай был очень внезапным, но я не был один, все было хорошо Давай я тебе подробнее как-нибудь при личной встрече расскажу?

Да, ладно, хорошо

Капец

А если бы ты был один? Ты бы знал что делать?

Антон говорит себе еще раз, чуть ли не вслух: успокойся, не надо так сразу наваливаться — Арсений сам все расскажет. Но ему же, сука, мало — ему надо сразу. Ты так переживаешь?.. Если бы ты знал. Антон ждет еще одно сообщение — Арсений присылает практически сразу: Можешь мне поверить )) ай эм э стронг мэн Следом за улыбкой Антон жмурится и прижимает телефон задней панелью ко лбу. Пару раз стучит.

Как я мог забыть)

А куда ты едешь?

Я могу дать кусочек [Ответ]

🤣🤣 давай два?.. В родной город, к родителям. Я там все проверки прохожу [Ответ]

Все солнце тебе отдам, только смотри, чтобы ничего не слиплось))) [Ответ]

Ого

Скоро?

На шутку о слипшейся жопе Арсений присылает стикер с улыбающимся пауком, а потом на пару минут исчезает из сети — Антон аж теряется, но решает, что пока может, наконец, допить молоко и поесть. Он чувствует себя странно: словно узнал что-то, о чем должен был знать уже давно, — потому что без этого все не может быть настоящим на все сто процентов. Но Арсений звучит уверенно — опытно. Он, видимо, реально понимает, как с этим обстоять, как себе помогать: Антон хочет ему верить, но его все равно беспричинно что-то колышет — как одинокий камыш на болоте от ветра. Сфотографировал бы Арсений его, если бы прошел мимо? Может быть. А может, и нет. Завтра суббота — в десять Антону к Лене, а потом они с мамой планировали поехать в магазин, чтобы купить ему ботинки на осень; старые разваливаются — дед сказал, что Антону давно пора перейти на проверенную обувь: на галоши или лапти. Антон тогда пошутил, что ему впору носить только деревянный лапоть, как у них в деревне: дед сделал его еще лет пятнадцать назад, и тот стоит на полке в зале, собирает компании из друзей-пылинок. Хочется спать. Антон вытягивается на диване, чекает уведомления и прикрывает глаза — веки, тяжелые, как булыжник с моря, опускаются сами. Это, конечно, заебись идея — заснуть на кухне. Антон даже не сразу понимает, что это случилось: распахивает глаза, когда за окном стало заметно темнее, будто кто-то действительно спиздил солнце, а Милка переместилась в угол дивана, возле его ног. Еще и поза, блять, неудобная — поясницу теперь тянет. Антон чувствует себя работягой — нет, он не отсидел сегодня семь уроков, нет, он строил город. Все для страны, все для народа. Им с Арсением он бы построил отдельный дом. Мысль соткана из тонких ниток, которые легко рвутся, — Антон забывает о ней сразу же, когда окончательно очухивается и пытается потянуться, уже встав с дивана. Сука. Арсений. Антон берет телефон, и на него, как сеточная ловушка, набрасываются уведомления — звонок от мамы, сообщения от Арсения, голосовые от Макара и больше сотни оповещений из беседы с пацанами. Какой пиздец. Если бы Антон родился еще раньше, где-нибудь в начале девятнадцатого века, он был бы рад переписываться с помощью обычных писем — и чтобы иногда голуби случайно теряли их где-нибудь в поле, в облаках, между деревьев. С Арсением бы Антон предпочитал личные встречи. В поле. У дерева. Под облаками. Мама отвечает одним раздраженным: — Че. — Ты же сама мне звонила, — сонно говорит Антон, поднимаясь на второй этаж. Из окна коридора виднеются темно-серый сгусток вместо неба и неугомонные кроны деревьев. — Че? — Ты где? Антон ее обожает. Она как всегда. — Еду покупать арбузы. — Надо было раньше, — с явной улыбкой говорит мама. — Дед дома? — Нет, — спустя паузу тихо отвечает Антон и надавливает на ручку двери в спальню. Заглядывает, словно дед мог спрятаться здесь. — А ты дома? — Да. — Как тебе не стыдно врать сыну. — Это ты под кроватью у себя не смотрел, — фыркает мама. — Я домой поздно. Антон вздыхает, включает громкую связь и кладет телефон на стол. — Ладно. — Снимает штаны и бросает их на страдающую всю жизнь панду. — Купи мороженое. — А. Да куплю. Это… когда арбузы довезешь домой, стиралку запусти и проверь, чтобы там цветных вещей не было. Розетку вставь, не забудь. Антон мычит, еще несколько раз говорит «хорошо» в ответ на мамины просьбы и просит ее отключиться саму — он уже сидит на полу и пытается снять носки. Сил стоять нет совсем. Он на самом деле рад быть дома один. Раньше это было охуенным условием для дрочки. Теперь — и для переписок с Арсением, чтобы его никто никуда не дергал. Антон, если быть откровенным до конца, хочет совместить приятное с приятным: подрочить, пока Арсений с ним на связи, но они никогда не созванивались, никогда не говорили по камере, никогда не дрочили вместе. Сука… Звучит прикольно. Интересно, а у Арсения был секс по телефону? Антон надеется, что нет. Он вообще верит, что Арсений девственник и что он ждет, пока Антон позовет его трахаться. Хранит целомудрие для него. Какой сюр. Антон подскакивает, хватает с полки шорты и, подняв носки, бросает их к штанам — чтобы они не скучали. Посмотревшись в зеркало, Антон думает, что, наверное, в него правда можно влюбиться — вряд ли пацаны ржали, когда говорили, что на него много кто положил в школе глаз. Антон бы хотел, естественно, чтобы этот глаз — лучше два, а то крипово — положил именно Арсений, а еще лучше член, а вообще шик — себя целиком, но кто Антона вообще спрашивал… Как обычно, один и тот же вывод: всем похуй. В масштабном смысле слова. В октябре где-то.. в начале, надеюсь, поскорее, а то вся эта мура мутузит.. это всего на пару денёчков В сети Арсения не было больше часа — он вышел, когда отправил сообщение. Антон чувствует нарастающую злость, а вместе с ней его нормальное, терпимое настроение почесывает и отголосок вины, что он выпал из диалога совершенно внезапно, хотя между антоновскими сообщениями и арсеньевскими стикером и ответом на вопрос разница всего в четыре минуты. Антон себе поражается: когда надо — засыпает за мгновение, когда не надо — засыпает за мгновение. Антон вообще обожает спать, а спать не может жить без него.

Сорян, вырубился

Да, это надо сделать [Ответ]

Я все еще в шоке, конечно

А ты в будние дни планируешь уехать?

Антон шумно сопит — потом чихает, желает себе здравия и садится за стол. Он надеется, что Арсений видит пятый или шестой сон — какой захочет, потому что ему реально надо. Нахуй он вообще на работу поперся, Антон не знает: если бы с утра Арсений сказал сразу, что плохо себя чувствует, Антон бы точно заставил его отсидеться дома. Смешно. Заставил бы он. Рот шире, губу не закатывай, ага. Упражнения, домашка Лены, огромное количество пересказов и заданная на дом лабораторная — Антон смотрит на все это как на ворвавшихся в его комнату грабителей, которым он ничего, кроме кольца на указательном пальце, предложить не может. Антон бы с большей вероятностью послал бы их нахуй — почти как уроки. Он вообще хотел по возвращении домой поделать силовые, а еще сгонять на улицу, чтобы попробовать подтягивания — на железной двери, разделяющей передний и задний двор, — но погода (Антон предсказал дождь) хочет всех сожрать, а учителя смотрят на Антона через тетради и учебники и намекают, что он ебаный лентяй. Обязательно. Именно так. В беседе пацанов — Антон аж офигевает — внезапно обсуждается день рождения Иры. Антон понимает, что сидит с приподнятной бровью, только когда заканчивает читать переписку: как оказалось, Ира написала Дарине, чтобы Дарина написала Макару, чтобы Макар написал им, что их всех зовут к ней домой на празднование — она собралась всю школу, видимо, созвать. Антон не помнит, какого числа у нее днюха, но, кажется, ей исполнится семнадцать. Проверив, не пробудился ли там Арсений (Антон по крайней мере верит, что тот реально спит), он пишет пацанам, глядя в монитор компьютера:

Антон Шастун

так я не понял вы идете или нет

Дима Журавлев если Оксана пойдет я пойду но это подарок дарить надо а что дарить? у неё 100 проц все есть Макар и Димка не онлайн — и вообще, у Антона до сих пор висят непрочитанными голосовые Макара, но он решает, что послушает их попозже: когда уже ляжет, потому что сейчас его точно трахнут учебником по физике, если он хотя бы раз не сделает домашку вовремя. Он смотрит на иконку фотографии Лены в ВК, и его мандражит: он так и не решил, что будет сдавать, хотя это уже второе занятие.

Антон Шастун

я не пойду

Дима Журавлев а почему? вай?

Антон Шастун

не хочу

Журавль читает, но ничего больше не пишет — знает, что в ответ на это особенно ничего не скажешь, потому что антоновское «не хочу» редко можно чем-то перекрыть. У него в руке — карт-бланш, нахер ему заниматься тем, чем он не хочет? Чем хочет — ему не дают, но он сам себе сам, как говорится. Придумает что-нибудь. Включив на фон прохождение хоррора, Антон выносит видео в отдельное окошко и открывает решебник — решать физику сам он даже не собирается, потому что это трата энергии, а энергия — не резина, а резина — не время, его не вернешь. В какой-то момент Антон аж подпрыгивает от скримера, залипнув, а потом два раза его пересматривает и начинает ржать — Куплинов смешно заорал. Надо спросить, смотрел ли Арсений летсплеи когда-нибудь. Вечер подступает из-за спины. Антон откидывает ручку, берет телефон и уходит вниз — надо сделать все, о чем просила мама. Сначала появляется желание поговорить с Арсением, записать ему ржачные голосовые и рассказать об играх, которые он посмотрел, но Антон принимает одно решение — не сегодня. Арсений плохо себя чувствует, лучше вообще его не тревожить. С момента его сообщения прошло больше трех часов — он так и не появлялся. Бля. Антон надеется, что все нормально. Запуская стиральную машинку, он замирает и уставляется в пустоту. Прогоняет, как пленкой, все, что было на этой неделе. Отдельно от всех дней стоит вторник — долгий, почти бесконечный, с Арсением, с посиделками в его кабинете, с пожатием рук на остановке, с улыбками и… кучей разговоров. Если когда-нибудь это повторится, если они правда соберутся еще раз, и еще раз, и еще, Антон обещает себе не привыкать — потому что если он привыкнет, а они потом внезапно перестанут общаться, ему будет пиздец хуево. Антон никогда не переживал больших разрывов дружбы, все всегда происходило естественно и без ущерба — либо Антон уезжал из деревни, либо уезжал из лагеря, либо в какой-то день шел домой другой дорогой, либо… оно просто уходило. Но если Арсений внезапно — допустим, зимой, где-нибудь в середине декабря — скажет, что не хочет больше общаться или вообще перестанет ему отвечать, как Антону потом быть? Старая-добрая пластинка — не умрем, но сдохнем. Переживем, но будет пиздец. У Антона она крутится в голове сутками напролет, даже если он спит. Даже если не один. Даже если он улыбается, когда слышит арсеньевский смех. Когда провожает его взглядом в коридоре. Когда присылает ему с утра мем, зная, что Арсений уже не спит. Зная, что тот встает всегда раньше. Он уже настолько… прикипел. Полтора месяца, да? Он когда-нибудь с кем-то столько переписывался непрерывно? У него же даже не было постоянного общения вне школы особо — все перебежками, пока удобно, пока идет. С Арсением… оно тоже так? Или тут другое? Как же, блять, все сложно. Он не хочет об этом думать — он хочет думать об Арсении. О его словах, о его движениях, его историях, о нем целиком — от скошенного кончика носа до смешных коленок, суставы которых похожи на лица. Вот чего он хочет. Это почти помешанность. Почти контрольный ход. Антон и не отрицает — он еще с зимы, наверное, не прожил ни дня, когда об Арсении бы не думал. Иногда эти дни тихие, медленные, похожие на дни, когда ничего не происходит, когда приходишь в школу, находишь взглядом Арсения и выдыхаешь — он тут, иногда — это другое. Иногда оно громче. Как… в марте. Как потом. И потом. Как в мае. Иногда дни выбиваются из общего ряда дней, но они никогда не остаются на месте — все всегда в итоге заканчивается. Этот день тоже закончится, но одно Антон знает точно — завтра он будет хотеть того же. Барабан машинки шумно скручивает одежду водоворотом. Присмотревшись, Антон замечает, что среди белых шмоток мелькает что-то ярко-красное. Хлопнув себя по лицу, Антон уже представляет лицо мамы — сука, все засрал, что за придурок. Он нервно хохочет и зачем-то снимает, чуть приблизив, стиральную машинку на видео. Отключить — не судьба. Свет в ванной тусклый, слабоватый — лампочки в этой люстре никогда не были яркими. Он еще раз заходит в Телеграм — пару секунд сверлит взглядом последнее арсеньевское сообщение и нажимает на значок прикрепления фото или видео. Просматривает последнее — фотки и видео с котами, снимки неба, мамы на кухне, себя в зеркало и на фронтальную камеру, фотки Макара, Димы и Димы, скрины переписок с Арсением… фотка самого Арсения. Вся жизнь — в одной фотопленке.

Я устроил диверсию [Видео]

Может, Арсения это повеселит. Антон шмыгает и, отложив телефон, высоко потягивается. Все его мысли так или иначе крутятся вокруг одного и того же. Что же он такое? Что он вообще за человек? Он знает о себе немного. Уверен в нескольких фактах. Он любит котов, собак, ему нельзя рис, а еще нельзя смотреть на голого Арсения, но это так же недоступно, как роллы — даже по скидке. Антону нравится рэп, он любит тыкаться в сайты с разными фактами, а еще обожает смешить близких людей — у него этого хорошо получается. Ему нравится общаться с Макаром, с Димой, с Журавлем. С кем-то из девочек в классе. Ему нравится Арсений. Что это о нем говорит? Если бы вместо Арсения была девушка, он бы задавался этим вопросом? Он пытается вспомнить хотя бы кого-то из девочек, кто бы ему нравился, но не может припомнить абсолютно никого — вообще, по нулям, тишина. Может, кто-то забылся, но, бля, Антон же знает, что никогда не влюблялся, пока внезапно все в нем не повернулось в сторону Арсения — школьного психолога, которого он знает уже больше трех или четырех лет. Он не считает, оно… кажется, Арсений был всегда. Просто в какой-то момент сверкнул, стал ярче — и Антон среди всех людей увидит его первым делом. И… что это значит? Ему же может понравиться девушка, да. Просто еще не встречалась та, кто бы его тронул так же сильно. Макару, Диме, Журавлю — им встретилась. Арсению, остальным мужикам — тоже, все же когда-то находят кого-то себе. Чем хуже я? Дома от него отстали — ни дед, ни мама не донимают его темой девушки, а если что-то такое и проскальзывает, как сегодня утром, то быстро заминается. Но почему Антону все равно не так спокойно? Что с ним? Что со мной? Я же не гей. Это очевидная истина — у него может встать на девушку, просто в последние месяцы он особо не смотрит порно с ними, у него могут возникнуть к ней чувства. У него все может быть. Все будет. Не сейчас, но обязательно будет. Пока — он общается с Арсением. И… чувствует что-то к нему. По-пидорски он тоже себя не ведет. Да ведь? Да? Ничего в нем не выделяется. От фенечки рябит — но что в ней такого? Только долбоеб может решить, что розовый цвет значит, что ему не нравятся от этого женщины и что он от этого становится геем. Антон подходит к раковине, врубает воду. Сует под нее ладонь, потом хлопает себя по щеке — ему надо освежиться. С ним все окей. Да, ему нравится Арсений. Да, ему пока не нравится девушка. И ладно. Но все нормально. Он не гей. В глазах поселяется что-то тревожное: Антон чуть наклоняется к зеркалу, сглатывает и даже будто себя не узнает. А если он гей? Антону хочется верить, что — нет. Тогда… тогда он не знает. Идей нет. Он отнимает руки от мокрой раковины, вытирает их полотенцем и, вытащив из машинки красную футболку, быстро выходит из ванной — она его душит полумраком, звуком стучащего барабана стиральной машинки. Все же было нормально, да? И все будет нормально — так или иначе. Антон ложится на диван, притягивает ближе телефон, на секунду глянув в незанавешенное окно зала, и щурится от яркого света экрана. Он переключается между приложениями, начинает смотреть еще один хоррор, потом открывает браузер, закрывает — щелкает на Контакт, залезает в диалог с Макаром. Все, Антон. Слышишь? Ты не ведешь себя как гей. Ничто не делает тебя геем. Да, тебе — пиздец как сильно — нравится Арсений, но… Антон вздыхает и, найдя первое голосовое, присланное еще в половине четвертого, включает его. Все нормально. И все будет нормально. Без «но», без проблем, без всего, о чем кричит голова. Все будет просто охуенно. Надо только подождать.