Дать задний ход

Очистите и промойте морковь. Натрите на крупной терке. Арсений грустно вздыхает — он не любит пользоваться теркой. В восьмом или девятом классе у него был крышесносный порыв постоянно что-то готовить — делать что угодно, лишь бы не садиться за уроки и в то же время не лежать часами на кровати, — и Арсения, блин, не могло остановить буквально ничего: ни упавшая в жижу из сахара, молока и сметаны скорлупа от яиц, ни постоянно выскальзывающий из пальцев нож, ни даже мамины комментарии, когда она считала нужным вмешаться во всю эту кото… котоарсию. Где-то даже был снимок, сделанный на цифровой фотоаппарат, где он с улыбкой стоит с тарелкой подгоревших яблочных кексов — сначала Арсений вытащил их сырыми, а потом, елки-палки, сжег. Он чувствовал себя поваром!.. У Арсения не было врагов на кухне, даже если работа с отдельными ингредиентами давалась ему особенно тяжело, — но уверенности не прибавилось все равно: кажется, он до сих пор остался там, на родительской кухне, с железным венчиком и маминой тетрадкой с рецептами в обеих руках. Единственное различие — теперь никто не стоит над душой, кроме него самого. Терка занимает последнее место арсеньевских кухонных друзей — с ней они постоянно ссорятся, потому что она не может жить спокойно, если хотя бы раз за пару минут не заставит его зашипеть от боли. Дурацкая терка, она не уважает людей и их пальцы! Арсений бы лучше кубиками все нарезал. — А что, если сделать спагетти из моркови? Марина молчит несколько секунд и, когда Арсений оборачивается, потому что не уверен, что Марина вообще его слышала, сталкивается с ее удивлением, пересекшим лицо напополам. — Спагетти? — Агась, — кивает Арсений, выкладывая три моркови в раковину. — Я просто не хочу тереть ее… Можно было бы сделать лапшично-морковный суп… или морковно-лапшичный. Всем бы понравилось, да? Арсений вновь заглядывает в телефон: страница с рецептом супа с фрикадельками говорит ему разогреть в сковороде масло и обжарить лук с натертой морковкой. Часы показывают половину двенадцатого утра — сутки назад Арсений в это время в очередной раз лег спать из-за головной боли. — Может быть, — лаконично комментирует Марина, и Арсений хихикает, представляя, как недоверчиво у нее сейчас выгнуты брови. Она никогда не шла против арсеньевских экспериментов, но и особого вовлечения с ее стороны Арсений тоже не видел, что, ешкин, происходит наоборот в случае с готовящей Мариной — когда она кашеварит, Арсений обычно трется поблизости. Через мгновение он слышит: — Давай я просто потру ее тебе? — Давай, — облегченно вздыхает он. Ну ладно! Сегодня без морковно-лапшичного супа — Арсений займется им как-нибудь потом, у него вся жизнь впереди, вот. Хотя через двадцать пять лет ему будет уже пятьдесят… а двадцать пять лет назад он мог сказать, что через двадцать пять лет ему исполнится двадцать пять. Или… не мог сказать — как мама говорила, он произнес первое слово в полтора года — прямо в кругу всей семьи. Это был двойной праздник: шестидесятилетие дедушки и рождение арсеньевского слова! Марина встает рядом, пододвигает к себе металлическую тарелку и хватает терку, начиная водить по ней очищенной морковью вверх-вниз, — так торопливо, без заминок, что Арсений замирает с приоткрытым ртом и ножом в руках. — Дружок, не стой как истукан, — посмеивается Марина, глянув на него. — Мне же тоже интересно, чем твоя «кухня» закончится. — Меня бы не взяли в такой ресторан… Арсений тыкает в потухающий экран телефона, быстро — в третий раз — перечитывает следующий пункт и, уже собираясь взять пучок зелени, чтобы ее промыть, вдруг замечает краем глаза бесшумно всплывшее уведомление сверху. — И как бы они без такого ценного работника работали? Может, им как раз нужен кто-то, чтобы делать спагетти из овощей. Улыбка растягивается на губах без его ведома — Арсений, прижимаясь бедром к столешнице, печатает сообщение только проснувшемуся Антону: из-за того, что пятницу и субботу Арсений провел в метеорологическом небытие, очухаться он смог только ко вчерашнему вечеру и не спал где-то до двух или трех ночи — и Антон, блин, с ним на пару. Он уже даже не помнит, что они обсуждали… кажется, в какой-то момент Арсений скинул пост с кадрами из фильма о писателе, который давно хотел посмотреть, и они начали очередную бесконечную, постоянно перебивающуюся другими, дискуссию… Арсений давно знает, что Антон — хотя и не боится, как признается, — не любит хорроры и ужасы, но вчера тот расширил этот факт словами о том, что может смотреть их с кем-то — лишь бы не в одиночку. Арсений не хочет анализировать, как стремительно его мозг начал формулировать ответ с полунамеками, что он мог бы предложить посмотреть что-то вместе — ужастик или триллер! Да господи!.. Не раз, блин, они оба возвращались к теме «Гарри Поттера», но предложение собраться у Арсения остается плоским, одномерным — из такого нужно выковать прямое (и очень-очень смелое!) приглашение, но Арсений себя одергивает… не сейчас, рано, попозже; а дни вообще не любят топтаться и поднимать в воздух пыль, они не стоят на месте — сегодня уже первый день октября! И вроде бы… Антон и Арсений никуда не бегут. Плавно развивающаяся дружба всегда импонировала Арсению больше, но сердцу, привыкшему к гонкам, скачкам и верховой езде по нервным изменениям в жизни, нужно-нужно-нужно скорее — словно у происходящего есть финал, как в любой книге или фильме, словно если они замедлятся хотя бы немного — все будет насмарку. Арсений не хочет так считать. Он не хочет превращать их с Антоном общение в автоматизированный механизм, где каждый день надо идти дальше, обнаруживать что-то новое, сегодня смотреть с ним фильм у себя дома, а завтра раскрывать все тревоги, которым Арсений успел найти объяснение, не хочет, чтобы Антон знал о нем все вдоль и поперек — чтобы исчезли удивление, огонек, все-все, чтобы все потухло. Дурацкая установка — более дурацкая, чем дурацкая терка. Ее хотя бы можно… обойти в использовании. С глаз долой — а сердце о ней помнит! Это вечная «борьба» — Арсений не выносит этого слова — между головой и чувствами, которые всегда отстают, идут на другой скорости, говорят на другом языке: они не учили рациональный язык, им это не нужно, они хотят иначе, и Арсений тоже хочет иначе, все иначе. Не доводить себя снова до состояния, когда все, о чем он думает, это: «Я правильно все делаю? Мы можем с Антоном дружить? А так можно? Это педагогично? Я же не совершаю ошибку, не совершаю же?» Вопросы — как прилепленные намертво к стене размытые фотографии. Чтобы от них избавиться, нужно содрать обои, выбросить их и начать все заново — в очередной раз. Ни о какой педагогичности, Арсений, не может быть и речи: если бы она была тут, ты бы… не вел себя так. Не пытался найти в Антоне друга, того, кто будет пробуждать что-то большее, чем любопытство. Последний человек, с кем у Арсения осторожно пробудилась мягкая, приятная ему близость, — это Марина. До этого рядом всегда был и есть Сережа. Наверное, Арсений так и не выстроил крепкой, теплой привязанности, в которой он уверен каждый-каждый день, с кем-то еще — либо уходил сам, либо другой человек выбирал не его. Марина и Сережа — единственные, кто формирует арсеньевскую стабильность, пока сам он ее желает расшатать, потому что не привык быть в одном состоянии долго. Не хочется цепляться за дружбу с Антоном как за последний шанс — Арсений старается верить, что у него все правда впереди, что он еще встретит кого-то, с кем тоже будет хорошо, — но и отстраняться… Арсению просто незачем. Если бы Антон не вызывал доверия, нежности, желания общаться и постоянно подогревающегося разговорами интереса-удивления, у них бы вряд ли что-то получилось, да? Вряд ли бы тогда в августе — четырнадцатого числа — разговор ушел куда-то дальше поздравления. Возможно, Арсений бы пожалел о нем, если бы что-то пошло иным путем, но он не жалеет — совсем-совсем.

Я уже час на кухне.. у меня сегодня кулинарное настроение

То есть ты сегодня Реми Арсений промаргивается, поднимает взгляд в потолок, а потом смеется — так громко, что Марина, уже ушедшая из кухни и, кажется, даже что-то перед этим ему сказавшая, прибавляет звук на телевизоре в зале.

У меня нет крысьей банды ))

Это не проблема) Помощник то есть?

Покинул меня, увы и ах!

Жаль Это ты про…? Арсений прикусывает нижнюю губу, поправляет свободной рукой челку. На плите стоит сковорода — с расплывающейся по краям лужей подсолнечного масла и высыпанными туда луком и морковью. Через приоткрытую форточку на кухню залетает сквозняк и, как струя воды, бьет только по одному месту, — по затылку, пуская по нему мурашки. Он не знает, стоит ли говорить о Марине, упоминая ее имя, хотя в то же время это чудится чем-то неуважительным — о Сереже он рассказал еще пару недель назад. Что становится причиной «стоп»?.. Разве есть что-то особенное в том, чтобы не говорить, что подругу Арсения зовут Марина и что они живут вместе?.. Антон же об этом и так знает, ведь правда? А если бы и не знал и если бы Арсений поделился с ним этим только сейчас, это бы тоже не было проблемой — все же хорошо! Ему нечего скрывать!..

Про мою подругу )) я сейчас понял, что не представлял её тебе - её зовут Марина ))

Антон, видимо, успевает выйти из диалога, поэтому не читает — Арсений кладет телефон между пластмассовой разделочной доской и двумя большими ножами, выхватывая маленькую, как листовая лягушка, мысль о том, как бы ему хотелось поговорить с Антоном вживую прямо сейчас. Они не болтали в школе еще со вторника, а в пятницу, когда Арсений надеялся, что у них, может быть, даже получится поехать вместе обратно, его пришибло мигренью — как кувалдой по лбу. Сережа сразу приехал за ним, а потом еще час или полтора был у него дома: валялся с Арсением на диване и рассказывал о том, где хотел бы открыть филиалы «Лаваша» и есть ли в этом смысл («Определенно!»), пока сам Арсений отходил от боли с влажной тряпкой на лбу. Он, хотя и пытался быть в диалоге, насколько можно вовлеченный, постоянно пропускал в голову мысли об Антоне — они щекотали ему, точно перышком, вывалившимся из перьевой подушки, череп одним только напоминанием о том, как тот смотрел на него, когда Арсений уходил. И — ох, боже! — похожее чувство возникает и в этот момент: где-то прямо поперек груди, толкаясь и теснясь, точно иначе там не поместится — слишком большое. Это было… хорошо. Приятно-приятно — чуть ли не в кубе. Антон заботится о нем так, словно они близкие друзья, — постоянно спрашивает о его самочувствии, предлагает помощь, даже если, может, осознает, что он ничего сделать не может, говорит с ним. Он такой… такой чуткий, внимательный, и у Арсения есть ощущение, что, даже если неравнодушие Антона окунули в склянку со влюбленностью, это не только об этом — словно предполагаемые чувства Антона нельзя окрасить только одним цветом. Нужно смотреть дальше, вширь — учитывать столько-столько разных факторов, которые в итоге повлияли на то, почему теперь он относится к Арсению так… бережно. Господи! Вот оно — это слово! Антон проявляет заботу бережно, чу́дно, прелестно… во многом по-своему, и в этом и есть… что-то особенное, что-то, что Арсения ведет дальше — и что привязывает его сильнее, но не канатной веревкой, а льняными, шелковыми нитями. Он моргает и только сейчас улавливает рассеивающийся по кухне запах подгорающего лука. Да блин. Может, ему просто сделать из всех уже заготовленных ингредиентов салат?.. Марина же не сильно расстроится, что он не доделал суп с фрикадельками? Он даже фарш не разморозил, вот недотепа! Может, ему правда не суждено стать великим поваром, а все, что вспыхивало в его мечтах, останется мечтами — отдалившимися и забывшими о самих себе?.. Высыпая лук и морковь в стеклянную салатницу, Арсений продолжает посматривать на телефон, словно пытаясь его, холодно-темного, околдовать. Если у Арсения сейчас что-то спросят, он вместо любой нужной фразы скажет одно: «Напиши мне», — настолько он ждет ответа от Антона, мысль о котором зажигает фантомные бумажные фонарики — они, наверное, не греют, но никто не запрещает представить, что это не так. Ни с кем подобной мысли не возникало точно — Арсений уверен, но он даже не собирается думать, что Антон появлением в его жизни образовал отдельную классификацию интересных людей, потому что и Марина, и Сережа не смогут занять никакое место, кроме первого, а ставить Антона ниже Арсений не хочет тоже: ни о какой исполинской близости не может быть речи, но в то же время принижать Антона… чудится самой неправильной фиговиной на свете. Если Арсению с человеком хорошо — ему хорошо! Без условий, рангов и уровней. Когда-то он полагал, что кто-то все равно будет самым-самым важным, кто-то обгонит всех по всем сферам, заберет и залатает все пустые ячейки в сердце, но — Арсений учится понимать это до сих пор — это совсем не так: если бы это было возможно, люди в отношениях или в дружбе никогда бы не расставались, потому что уже сошлись, уже… слились, впаянные во все зияющие пустотой места. Арсений никогда не сталкивался с тем, чтобы его настолько… тормошило от навязчивого желания поскорее увидеть чье-то сообщение. Вот в чем дело. Возможно, Арсению было бы с чем сравнить, если бы у него был опыт долгих переписок с кем-то — опыт общения, закованного в рамки диалога в сети. «Ну напиши», — вспыхивает, мягко моргая, трескучая мысль, и Арсений, отложив деревянную ложку, которой мешал овощи в тарелке, нажимает на экран телефона — все еще отвечающего тишиной. Конечно!.. Дело в последнем сообщении — в словах о Марине. Арсений не боится, что Антон расстроится, потому что, наверное, имя Марины не может заставить Антона грустить, но, если бы Арсений был на его месте, он бы, возможно, почувствовал бессилие, разделенное на безнадежную печаль, от которой не скрыться, даже если выключить интернет и убрать телефон на полку, как будто ничего и не было. Если бы… если бы Арсений был там, где Антон, если бы ему нравился человек, с которым точно-точно никогда не будешь вместе, и если бы он знал, что этот человек живет с кем-то, кто в несколько раз ближе, он бы не знал, куда себя деть. Он бы… продолжал делать все, как обычно, поддерживал имитацию бурной деятельности, просыпался, засыпал, проживал день за днем, перманентно прокручивая в голове и сердце идею о недоступности… о полнейшем бессилии. Как когда хочешь помочь раненому щенку, которого случайно встречаешь на улице и везешь его по возможности в ближайшую ветеринарную клинику, но не можешь сделать ничего больше — только ждать окончательного вердикта: все хорошо или… не очень хорошо. Но безответная влюбленность — не раненый щенок! Арсений отмахивается от этого сравнения: это две разные плоскости, пересекающиеся только, наверное, на периферии чувств, но в одной из них хотя бы есть шанс на то самое нужное «хорошо». С влюбленностью другого человека в тебя все всегда иначе — ее можно так никогда и не дождаться. И нужно ли вообще ждать?.. Арсений, наверное, не знает наверняка — и, боже, как же много он не знает! В школьные годы он хотел быть самым умным на свете, понимать все мировые законы, ощущать жизнь в каждом из ее проявлений — и пусть это желание оформилось во что-то разумно-внятное, последовательное только спустя года, Арсений наверняка понимал, что это невозможно, — иначе бы человек просто не выдержал. Не объема информации, потеснившегося в голове, а последствий: ощущать мир ярче, объемнее и шире, познавать его через постоянное сравнение, анализ — это нормально, это по-настоящему клево, но не тогда, когда осознаешь слишком-слишком много. Когда за каждой идеей о мире вокруг скрывается еще несколько, и еще несколько, и еще!.. Оставаться на приемлемом — человеческом — уровне понимания жизни… вот что комфортно для Арсения. Ему нравится опираться на то, что он видит, чувствует, замечает и наблюдает вокруг собственными глазами — не чужими. Это… важно, правда важно уметь сравнивать себя и других (не в ущерб, блин!), но еще важнее — верить тому, что ощущаешь и что видишь. Сейчас Арсений видит разноцветную мешанину из овощей в тарелке и ощущает спокойствие: точно он не на кухне находится, а где-то далеко-далеко — в другой стороне, вдалеке от городов, в необъятном поле, пахнущим цветами, такими живыми, яркими, рвущимися к ободку солнца над головой. У солнца запаха нет, но можно попробовать представить, каким бы он был, — может быть, запах чего-то печеного, как яблоки? Или… это мог бы быть аромат костра — но едва ли уловимый, как если бы кто-то разводил огонь в километре или двух. Теплый, греющий, отдающий жаром запах. Ох, господи! Такой он, безусловно, фантазер… Телефон наконец-то булькает — звук оповещения звучит прямо под ухом, как пчела. Написал! Прикольно) Арсений начинает жевать верхнюю губу, не отрываясь смотря в экран, — Антон что-то печатает, и Арсений, замерший, даже не моргающий, не хочет никак его перебивать. «Прикольно» и круглая скобка — это знак, что… все в порядке? Может, Арсений себя обманывает, когда думает, что Антон может его ревновать — может, он вообще не ревнивый? Может, он даже ничего романтического не чувствует! Арсений, посмотрись он сейчас в зеркало, качнул бы головой сам себе — отрицать чувства Антона уже не получается. И, вероятно, это будет некорректно. Да, определенно… Арсений еще не помнит такого, чтобы ему хотелось сблизиться с кем-то, кто в него влюблен, когда он сам — нет. Мне кажется я видел ее с тобой зимой как-то раз, она тебя у школы ждала Когда такое было?.. Арсений не помнит совсем — зиму этого года для него замело мартовским снегом. Да, Марина точно-точно пару раз ждала его после работы, когда была неподалеку, чтобы потом вместе поехать домой, но конкретного случая не припоминается, блин! А что, если там была не Марина… а кто тогда? У Арсения больше нет подруг — и его никто, кроме Марины, не мог ждать, стоя у ворот. Ешкин кот, может, его преследовали, а Антон заметил, но не рассказал?.. Вдруг на Арсения готовят покушение?

А как она выглядела?

Не помню уже, но вы точно потом вместе шли Мне точно это не снилось

А может, твой мозг так информацию обрабатывал и засунул туда кого-то из учителей (Марту Олеговну или Ксению Олеговну 🤣🤣) вместе со мной

Арсений хихикает, но внутри все подбирается — точно его действительно могли преследовать, чтобы убить… избавиться от него, разрубив на кусочки… о боже! Лишь бы нет. Возможно, Марина действительно ждала его как-то раз зимой — иначе зачем Антону такое придумывать! Почему именно они

Нууу.. Ксения Олеговна самая яркая личность ))

А Марта О?

Я ее упомянул ради эффекта от одинаковых отчеств! У меня получилось?

Конечно И через мгновение: Это точно был ты и твоя подруга) Арсений невольно изгибает губы в улыбке. Возможно, Антон тоже улыбается сейчас — если бы они были рядом, Арсений бы обязательно придумал, как сделать так, чтобы ему стало хорошо, комфортно и весело. Он бы обязательно увидел его улыбку — разглядел бы, как она зарождается в ямках на щеках и ложится мягкой тенью на рот.

Ну хорошо!! Я тебе верю )) и почему я ничего такого не помню?

Может мозг включил блокировку, эдблок , опасная для жизни встреча была

Хахахах )))) не настолько же блок! Мне кажется, это действительно могла быть Марина, меня просто больше никто бы после работы не ждал..

Почему?

А зачем меня ждать?

Ну я бы ответил) Арсений глубоко вдыхает и жмурится: под глазами змейками расползаются цветастые круги, дуги и овалы — как будто он пару секунд смотрел прямо на солнце. Он все еще стоит на кухне, хотя салат из импровизированного сочетания ингредиентов уже давно готов, а солнечный луч, сначала проехавшийся по левой стороне кухни, уже образует скошенный квадрат тени от окна на холодильнике: магнитики из нескольких городов и желтый стикер с написанным «выброси мусор» волнообразным, будто гнущимся почерком и снизу дорисованным смайликом «=)», который Арсения в интернет-мире всегда пугал, подсвечиваются и под непрямым углом зрения поблескивают.

Скажи?

Арсений проводит по лбу ладонью, несколько секунд смотрит в глубокую стеклянную салатницу, выхватывает оттуда обмазанный маслом кривой треугольник помидора и уходит к Марине в зал — с Антоном, пока что снова куда-то девшимся, в голове. Это — частые мысли о нем — не пугает Арсения так же, как пугало в августе или в начале сентября, потому что он понимает, что это нормально, что он размышляет об их общении сейчас, когда оно составляет довольно-таки, блин, большую часть его дня, но тревожность немножко ковыряет сбоку сердце — просит ее туда пустить и не оставлять снаружи одной. — Что смотришь? — спрашивает он, вставая около дивана и зачем-то представляя, как вместо люстры с тремя белыми плафонами, на которых наверняка куча пылищи уже собралось, елки, появляется диско-шар: видимо, Арсению пора сходить куда-нибудь развеяться… — Можно с тобой? — следом спрашивает он. — Ложись, — отвечает Марина, двигаясь, и Арсений облокачивается на спинку разложенного дивана, вытягивая ноги. Ему почему-то не хочется оставаться на кухне или идти в спальню к себе — быть одному, как было несколько раз на этой неделе, когда Марина уходила в ночные смены. Он смотрит на нее: на бледноватое лицо, мягкие, едва заметные ямки морщинок между бровей, округлый кончик носа и слегка поджатые губы — челюсти, несмотря на отсутствие внешних раздражителей (Арсений — не раздражитель, как бы Марина ни пыталась доказать обратное!), напряжены, и кажется, что что-то… не так. Арсений вздыхает. Поворачивает голову к телевизору — по экрану прыгают какие-то зверюшки: Арсений не знает этого мультика — он вообще был уверен, что Марина залегла смотреть какой-то сериал, потому что давно этого хотела, а на выходных то и дело занималась домом — даже когда Арсений говорил ей, что все сделает сам и она может пойти отдохнуть, она оставалась, точно… работая на привычном механизме — делать, делать, делать через «не хочу» и самое отвратительное «не могу». Главный сигнал усталости и утомления. Арсений сам обычно тянет до последнего, но и усталость… привычную, нормальную для людей, он уже давно не чувствует — не потому что свыкся с ней, а потому что она работает у него иначе: он скорее ощутит не физическую, а эмоциональную разрядку, и ему хватит несколько часов сна или тишины, чтобы вернуться в строй — быть как новенький! У Марины, кажется, вообще все не так. Интересно, а как Антон ощущает усталость? Умеет ли он вообще это делать, замечать за собой? Пару раз он писал, что его заколебали домашние задания и учителя в школе, но вроде бы… никогда не упоминал чего-то еще более серьезного — выгорания и апатии. Арсений, блин, просто надеется, что это обойдет его — и других ребят, что, конечно, утопия, к сожалению, — стороной. В привычной культуре, в которой растут современные дети, не существует такого понятия, как «качественный отдых» — он порицается, и Арсений понимает это головой, но ощущает на себе влияние этой пролегающей сквозь поколения установки на чувственном уровне — когда сказать себе «я могу отдохнуть» сложнее, чем решить сделать то, что можно спокойно отложить или вообще… убрать нафиг из плана. Марина внезапно смеется — и тыкает его пальцем в щеку. Арсений вздрагивает и, хлопая ресницами, уставляется на нее. — Каждый раз, когда ты резко замолкаешь, я смотрю на тебя и понимаю, что ты снова решаешь вселенские вопросы, — улыбается она, приподнимая уголки губ. Арсений отводит взгляд, удерживая руки на немного подогнутых коленях, чтобы не спрятать теплеющие смущением щеки. — Удивляюсь, как ты в таком возрасте все еще сохраняешь… эту, ну, такую наивность, что ли? — В каком таком возрасте? — цепляется Арсений. Марина цыкает и двигается ближе к нему, теперь соприкасаясь с ним плечами — тепло. — Я что, так зримо старею? — допытывается он, прикусив губу. — Ну Арс, я же не стебу. — Она молчит какое-то время, и Арсений умоляет ее не продолжать эту тему. — Прикинь, мы все стареем, ага? И когда-нибудь умрем. На лице Марины появляется задорное, веселое выражение — оно бы смогло перекрыть тему любого неприятного разговора, но только не такую: Арсению, кажется, еще предстоит, елки-палки, большая работа над страхом стареющей кожи, внешности и скороспешного времени — и снова: сколько еще всего ему предстоит познать… — Не говори об этом, пожалуйста. Марина отбивает это одной фразой, как будто рассекающей воздух, как топор — стекло. Вдребезги: — Если об этом не говорить, это не значит, что это куда-то уйдет. — Но… я все равно не хочу, — Арсений сглатывает, — слышать напоминания об этом. Блин, прикинь, — отзеркаливает он, скривив уголок губ, — мы каждый день умираем, каждый… каждый, блин, день, и что мне теперь? Постоянно говорить себе об этом? Осознавать заново? Я не хочу, ладно? Мне и так… есть о чем тревожиться, но я не хочу, не хочу вспоминать, что завтра, когда я сделаю так, — Арсений резко вздергивает ладонь, щиплет себя за кожу на внешней стороне, смотря, как она быстро выравнивается, — у меня не будет такой же точь-в-точь пластичной кожи… я не хочу. И не надо… — он громко выдыхает, слыша, как отдается в ушах стук взволновавшегося сердца, — говорить, что мне не надо избегать этой темы. Повисает тишина — почти сокрушительная. Арсений хочет сжаться, спрятаться под плед, лежащий на краю дивана, свисающий уголком до пола, не знать, какое сейчас у Марины лицо — злится ли она, чувствует ли она вину… он просто хочет поговорить о чем-то другом — о тех самых вселенских вопросах хотя бы! — Это же просто… шутки, Арс. Я тоже шучу постоянно о своем возрасте, а я, напоминаю, старше тебя, и у меня кожа уже точно менее мягкая и пластичная, как ты говоришь. Никто всерьез не считает тебя старым. Нельзя быть старым в двадцать пять. В сорок пять тоже, я думаю. Вообще нет. И она проговаривает — практически в самое ухо, но громко, не понижая тон до шепота: — Кто-то даже в семьдесят не старый, наверно. — Но снаружи… — Ты думаешь, когда тебе исполнится семьдесят, ты будешь скучать по себе сейчас? — Буду, — мгновенно отзывается Арсений, почесав покалывающий в самом центре переносицы нос. — Когда мне было семнадцать, я думал, что мне всегда будет семнадцать. — И давно тебе семнадцать? Арсений непонимающе смотрит на Марину — та только машет ладонью. Блин, если бы Арсению давно было семнадцать, он бы, наверное, перестал бояться стареть — вампирам в этом плане очень везет… Эмоциональная вспышка, схватившая его в тиски и вырвавшая из него ковш громких, кричащих страхом слов, оседает сейчас где-то под ребрами — Арсений практически слышит, как шуршит в нем, словно опавшие осенние листья, обида, побывавшая снаружи и, может быть, на ближайшее время решившая молчать. Обида — штука деструктивная, но… нужная. Арсений не согласен и никогда, блин, не будет согласен, что обижаются только инфантильные люди: он знает, что иногда ведет себя незрело, но обида никогда не станет чем-то, из-за чего он будет стыдиться себя. — Я не хотела тебя обидеть, — слышится со стороны. Арсений поворачивает голову к Марине, смотрит несколько секунд ей в глаза и молча выдыхает — куда-то ей в щеку. — Ты вообще не можешь шутить о возрасте? — Не хочу… не буду. — Ладно. — Пауза. — Вывод: старость — не радость, а маразм… — Не оргазм, — договаривает Арсений, непроизвольно улыбнувшись. Он прячет лицо в ладонях и снова громко вздыхает — точно с воздухом из него выйдут все переживания, везя за собой тяжелые чемоданы с воспоминаниями, словами-ножами и облившимися синей, темной краской эмоциями. Их бы Арсений точно не отдал — что бы ни происходило, собственные чувства он любит. — К сожалению. — Это для тебя сочиняли. Арсений угукает и не видит — взгляд упирается в стоящие на балконе цветы, — чувствует: Марина ложится щекой на его плечо и хватается за локоть: Арсений чуть шевелит им, меняя положение, чтобы Марине было удобнее облокачиваться. — Я слышала, как Сережа говорил тебе, что то, что ты все забываешь, старческое, — вдруг продолжает она. — И ты смеялся. Почему? — Не знаю, — тихо отвечает Арсений, сглотнув. Он неожиданно вспоминает момент, о котором Марина говорит: это было еще пару недель назад, когда Сережа на час-полтора заезжал к ним, чтобы вместе поужинать. Маргарита тогда болела и отправила его к ним практически «насильно», как утверждал Сережа, чтобы он отдохнул, — на столе стояла бутылка с вином, но пила только Марина: Сережа за рулем и пробует сейчас жить без алкоголя, а Арсений ограничивает себя намеренно — боится, что произойдет еще один рецидив приступа. — Может, я… был подшофе? Глупая попытка объяснить собственное поведение — ровно после того, когда все себе объяснил. — Ты же не пьешь щас. И глупая-глупая надежда, что Марина не вспомнит — но она помнит. Она вообще… хорошая очень, заботливая: даже если иногда Арсений не понимает ее, не сходится в каких-то вещах и не может уловить ее грубоватой, прямолинейной, резкой натуры, проявляющейся иногда настолько внезапно, что он, привыкший к прорывающейся из нее мягкости, теряется, Марина все равно запоминает многие вещи о нем — и потом маневрирует ими в разговорах или действиях. Арсений ценит это — не все могут так же, что, наверное, нормально. — Я не знаю, почему я… смеялся. А сейчас меня так… бахнуло, блин, как будто ты меня обозвала безумцем из дома престарелых, который… — Арсений быстро ловит ускользающее сравнение: — Который постоянно из комнаты выбегает, чтобы за бабушками подглядывать. Марина негромко посмеивается — и бубнит ему в плечо, не шевеля головой: — И дедушками. — Фу-у-у, — улыбается Арсений. — Мне нравятся молодые. — Кто? — Ты, конечно. Я в тебя влюблен уже третий год, — серьезно заявляет Арсений, а потом, даже не дождавшись реакции, осыпает собственную футболку смешками. Марина ему очень-очень нравится, но сердце и психика почему-то так и не смогли открыться ей целиком — как человеку, с кем можно было бы сблизиться и в романтическом смысле. — Ты даже не похихикала… Марина долго-долго молчит. Арсений замирает, елозит по дивану, а потом шепчет, опустив голову и пытаясь заглянуть Марине в лицо: — Марин?.. — Да подумала… типа вдруг я на самом деле тебя люблю, а все это время бегала от себя. Арсений широко распахивает глаза, и у него будто вся фотопленка воспоминаний перерабатывается, изменяется под воздействием сказанных Мариной слов — все ее действия, фразы, жесты подгоняются под «все это время бегала от тебя», и Арсений не знает, как теперь действовать, что говорить, стоит ли ему убрать руку и плечо, шевелиться ему или нет, надо ли что-то спросить — или лучше вообще поменять тему? — Испугался? Марина веселится — слышно по прыгающим звонким интонациям. Говорит, пока Арсений перемалывает в себе удивление оттого, что его так легко обвели вокруг пальца — пальца Марины, который сейчас вновь жмется к его щеке: — Ты не готов слушать именно мои шутки о твоем возрасте. Мы не подходим друг другу. — Это предательство! — восклицает Арсений, чуть отодвигаясь и вновь заглядывая Марине в лицо: более оживленное и посветлевшее в сравнении с тем, какое оно было, когда Арсений зашел в зал — по ощущениям, где-то полчаса, или даже больше, назад. Марина поднимает бровь (Арсений вдруг думает, что Антон делает так же — но у него брови более темные, а еще он вздергивает их еще выше при удивлении): — Предательство — это когда я узнала, что вы с Серым без меня бухали. — Один раз такое было, — бурчит Арсений, наклоняясь и подтягивая к себе пушистый плед. — Три. — Больше такого не будет… Марина фыркает, словно не верит, а Арсений не врет — с этого момента он начинает вести здоровый образ жизни, чтобы как можно дольше не стареть. Внутренний голос немножко смеется над ним, но он правда хочет стараться — или хотя бы учиться… понимать основу чужих шуток: именно шуток, а не насмешек или попыток… обидеть его. Сережа и Марина никогда не делали ничего для него со зла — Арсений, несмотря на переживания, знает, что они с ним искренние и что они заботятся о нем. — Не обижаешься на меня? — спрашивает Марина, когда Арсений, выпутавшись из пледа, под которым лежал целый час, пока они смотрели повтор передачи с Леонидом Каневским — выпуск об убийце, носящем маску лисы и пробирающемся на детские мероприятия, — и потягивается, решив, что сейчас самое время собраться и пойти погулять. Марина решает остаться дома, поэтому Арсений будет в очередной раз исследовать их район в одиночку — может быть, с Антоном поговорит чуть-чуть. Тот присылал ему голосовые — Арсений лишний раз не привлекал внимание и не трогал телефон, лежащий в углу дивана с его стороны. — Нет!.. Конечно нет, — улыбается он, ощущая, как немного дрожат от резкой смены температуры плечи. — Мы же поговорили даже. — Мало ли, — пожимает плечами Марина. — Ты очень молодой, Арсений, — добавляет она. — Очень. Кабздец какой молодой. — Наверное. — Все, пиздуй, «наверное», — брыкается Марина, отворачиваясь и утыкаясь в телефон. — Мусор выброси заодно. Арсений возвращается в спальню — с улыбкой и теплым чувством внутри. На кровати лежит стопка неразобранной постиранной одежды и постельного белья. Арсений останавливается около нее, кладет ладонь сверху, зависнув: лучше, блин, разобраться со всем сейчас, но в то же время хочется поскорее оказаться на улице — вечером обещают дождь, а сидеть весь день дома Арсений не желает. Он уже, наверное, и не помнит такого воскресенья за последние недели, когда бы он шалопутничал в рамках квартиры, — в последний раз он, как сыч, прятался, только когда шел ливень (из собак и кошек). На улице пахнет осенью: Арсений останавливается, все еще держа черный мусорный пакет, на тротуаре и делает глубокий вдох. Пропитавшийся прохладой воздух, сырость, несмотря на бельмо солнца на небе, влажно-терпкие, уже опавшие листья под ногами — все так и говорит о том, что через месяцок вместо укрытых желто-зеленой шевелюрой деревьев и остатков тепла останется только тишина: та самая, из-за которой Арсений раньше постепенно впадал в спячку. В прошлом году она его так и не тронула, обошла стороной, ища других подопечных, но, если она вернется к нему в декабре, он не расстроится — иногда нужно быть медленнее, даже если это… непривычно. У мусорного бака Арсений видит Олега: тот разговаривает с кем-то по телефону, стоя к нему спиной, но Арсений узнает его по волосам и комплекции — он замирает, оглядывается и быстро, стараясь не шуметь, бросает мешок, сразу же отворачиваясь и уходя в другую сторону — в противоположную от той, в которую он всегда идет, когда ему нужно на остановку. В сравнении с тем, что было раньше, Олег вроде бы… перестал приставать к Арсению, что-то спрашивать, просить ему позвонить и приглашать домой — еще год назад, если Арсения не обманывает память, он постоянно напоминал о себе и даже приносил что-то из еды или приправ, точно согласился стать его покровителем, блин. У Арсения покровитель только один — он сам, кажется, и по крови, и по телу. Надо было надеть что-то более теплое, чем одна кофта, — задувает: Арсений не хочет заболевать, тем более ему уже в субботу уезжать… «Антон!» — вспоминает Арсений и достает из мягкого, глубокого кармана толстовки телефон: Антон больше ничего не присылал и не заходил уже час. — Короче… Милка такая угарная стала, — Арсений улыбается: он любит, когда Антон рассказывает что-то о животных, о чем-то домашнем: вне школьных рамок, шатких, деревянных. На заднем плане что-то гремит стеклом — точно стук посуды об металл. — Она такая ваще… безумная абсолютно женщина. Она почему-то… Миша орет постоянно, Чупа спит все время… — Антон смешливо фыркает, и Арсений чувствует что-то странное внутри — словно его сердцу тоже нужно улыбнуться. — Он дома реально спит, Персик тоже дрыхнет, а эта — вечно где-то вот рядом, Чупа — он приходит, поспит и уйдет, а эта тут где-то всегда. Она даже когда выходит гулять, она вечно таскается где-то на участке. — Вновь раздается стук, и слышен шум ветра — Антон что-то делал на улице? Может, поэтому он пропадал?.. — Видимо, когда мы ее стерилизовали, у нее крыша реально перестала ехать… Арсений не представляет, как это, наверное, тяжело — ухаживать за частным домом! Он с квартирой одной возится нескончаемо, а что бы было, если бы у него был участок?.. Огород! На самом деле Арсений бы очень хотел посадить деревья — вишневое, сливовое и абрикосовое, и если он когда-нибудь сможет жить в доме с местом для садоводства, он обязательно этим займется! Под первым голосовым сообщением, на которое Арсений отвечает смайликами и словами, что его кошечка просто чувствует ответственность за всех ее собратьев, поэтому не уходит далеко, висит и второе — чуть поменьше, а еще оно отправлено аж спустя полчаса!.. Арсений в этот момент, вероятно, испуганно, не отрываясь глядел в телевизор: на страшного кренделя, как сказала сама Марина, в лисьей маске. — Я еще понял, кого мне Милка напоминает, — говорит Антон и какое-то время молчит — тишину перебивает только едва слышимый шелест листьев и в голосовом, и у Арсения над головой — он рисует бесследные круги по району, уже во второй раз проходя мимо арки, ведущей в небольшой локальный парк с недлинной аллеей и лавочками — с каменными Смешариками по бокам. Арсений прижимает телефон ближе к уху, прикусив нижнюю губу. — Или… короче. Она на тебя похожа иногда. Или ты на нее. Что-то определенно трескается — ветки деревьев, если это произошло снаружи, или арсеньевское сердце, сразу подпрыгнувшее ввысь, если это произошло внутри. Арсений переслушивает аудиосообщение два раза: следит за тем, как меняется голос Антона, сначала громкий, а потом затихающий, как когда говоришь вещи, которые могли бы остаться, закрытые, в тебе, и как он делает паузу, как вставляет это «или», точно… полагая, что можно построить предложение иначе. Арсений останавливается — прямо около парковой ограды на углу, под каштаном. Ему так… странно. В очередной раз. У Антона всегда получалось его смущать — целенаправленно или нет, делает он это… искусно.

Такая же усатая? ))

Арсений продолжает смотреть в экран, точно чувствуя, что именно на это сообщение Антон ответит сразу, — не на прошлые, отправленные еще пару минут назад, а именно на это. Арсений, будь он на месте Антона, точно не удержался бы. Минута… две. Антон так и не появляется, и Арсений, коротко поджав губы, убирает телефон обратно — он не расстроился, все… хорошо, просто, когда ловишь мягкое, приятное предчувствие, а оно в итоге рассыпается секундами ожидания, становится тоскливо — хотя Арсений и уверен, что Антон зайдет сразу же, как сможет. Так и происходит: в момент, когда ноги приводят Арсения в парк и он занимает край лавочки, пытаясь найти лучший ракурс, чтобы сфотографироваться на фронтальную камеру (штатива у него нет, а ставить телефон на лавочку напротив он побоялся — вдруг кто-то схватит, столько людей сейчас!), и ощущая, как его цапает мерзлявость, Антон все-таки отвечает — сообщение всплывает ровно над арсеньевским лбом на экране. «Нет» — единственное, что виднеется в уведомлении, но там явно есть что-то еще — строкой ниже, потому что остаток текста скрывается многоточием. Блин. Нет? Значит, дело не в арсеньевских усах — и не в их отсутствии тоже! Поймать Антона снова не получается — под его именем тускло-серым помещается «был(-а) только что». Неожиданно… но Арсений вдруг ощущает разницу — когда Антон остается в диалоге, чтобы продолжить разговор сразу, и когда он отвечает и сразу куда-то уходит. Внутри снова горит ощущение, которое Арсений бы описал как «странное»: кажется, даже спустя много-много лет он не сможет обозначить некоторые эмоции вербально — потому что они слишком объемные для одного слова, даже если в него помещено максимальное количество значений. Нет Такая же быстрая и красивая и умная Взгляд застывает на сообщении. Мозг сразу загорается несколькими лампочками и начинает забрасывать голову Арсения мыслями, как из катапульты: Антон отправил и «нет», и остальное одним сообщением — только нажал «ввод», чтобы разделить, сразу вышел из сети, потому что, наверное, засмущался. Он не захотел знать, ответит ли Арсений сразу, он написал «такая же красивая», говоря, что Арсений — красивый, что… Господи! Боже, блин, это… Антон написал, что Арсений умный… красивый. Это… это как вообще? Лицо горит хлеще солнца — даже в тени. Арсений бездумно делает скриншот, сглатывает слюну и облизывает пересохшие губы — точно ветер решил высушить его лицо, даже не показываясь. Чудится, что, пока Антон не появляется онлайн, у Арсения есть время обдумать — Антон же не знает, что Арсений уже прочитал, что он… он пока не знает, что сказать, как сформулировать собственное удивление и как передать его через механическое «спасибо» — без эмоций и космического (как Антон любит!) шока на лице. Спасибо тебе большое, Антон! Ты очень милый, Антон! Пипец, я просто в шоке, Антон! Что ты со мной делаешь, Антон! Что ты со мной делаешь? Как эхо. Арсений делает судорожный вдох — в горло будто залетает косточка от вишни, которая перекрыла ему доступ к кислороду. Ему не один раз говорили — и буквально показывали действиями, ласками, поцелуями — какой он красивый, симпатичный, привлекательный, и это вроде бы… не должно вызывать такого… замешательства, растерянности, потому что это просто… комплимент, но в какой момент комплимент от Антона приобретает характеристику «просто»? Какого фига? Арсений не хочет оборачивать это сообщение знанием о том, что он нравится Антону, потому что тогда он не сможет ответить никак нейтрально — тогда он просто не сможет… не учитывать этого при ответе, даже не делая попыток накрывать ответные слова бесцветным полотном намеков, что… да, Антон, я вижу… я вижу, что ты хочешь что-то другое — сказать или сделать, ты хочешь… показать мне, да, точно… что я тебе нравлюсь, что… Что тебе чего-то хочется. Что я скажу… что я могу сказать тебе? Вряд ли же… те самые вещи. О каких «тех самых вещах» вообще речь, блин! Они неуместные, некорректные, очень… аморальные?.. Как Арсений в принципе может дать Антону то, что ему предположительно надо? Он хочет дружить — дружить-дружить! Привязываться, привыкать друг к другу, узнавать об Антоне больше, чем когда-либо, чем вчера и чем утром того же дня, но… это не будет что-то еще, да ведь? Арсений, елки-палки, планирует после возвращения домой снова начать ходить на свидания, знакомиться с людьми, целоваться, заниматься с ними сексом, все! И параллельно развивать дружбу с Антоном — вот что для него сейчас важно. И если он скажет в ответ Антону то, что хочет сказать, у этого не будет никакой неоднозначной окраски — потому что Антон наверняка подобного не ждет и потому что ему наверняка самому будет приятно:

Блин! Спасибо )) только я думал, что ты скажешь, что Милка вся в хозяина ))

Стоит взгляду мазнуть по «в сети», Арсений сразу же вылетает из диалога и зачем-то прижимает телефон к груди, в которой бьется, ускорившись, сердце — все такое же взволнованное и не выныривающее из эмоций. Кажется, дождь начинается. Но Арсений — не Пятачок: он этому только радуется — если солнцу нужно уйти, Арсений не будет его держать. Солнцу тоже следует быть свободным.

***

Арсений не жалеет — он любит говорить людям комплименты: и завуалированные, и прямые. В этом нет совершенно ничего плохого и порицаемого! Он себе повторяет это уже который день — с самого воскресенья, через весь понедельник и до момента прямо сейчас, когда он пытается выровнять отчего-то криво стоящее зеркало с тонкой белой окаймовкой в кабинете. Дверь он не открывает: в этот день, если судить по его наблюдениям и опыту, особенно часто на третьем этаже обитают ребятишки из пятых и шестых классов — и почему-то, блин, на постоянной основе рвутся к нему, как будто им здесь… шоколадом намазано! Хотя Арсений ведь делится конфетами, пряниками, печеньем… наверное, он сам избрал себе такую судьбу — чтобы дети любили его кабинет сильнее, чем игры и догонялки в коридорах. Эта неделя как раз дежурная у класса Антона (как они еще все успевают участвовать в организации дня учителя — загадка!): вчера тот рассказывал, что его принудили пойти «батрачить» в столовую, а в среду и четверг он будет дежурить в детском гардеробе. Арсений пообещал занести ему обед и ужин, если Антон проголодается, на что тот записал голосовое, где сказал: — Чтобы все мне завидовали, да? Никому еще не носили ужины в гардероб для личинусов, простите, уважаемый, детей, — возвышенным тоном исправился Антон, тяжело дыша, словно шел в гору: это аудио он прислал ему, когда возвращался домой, — тем более утром, да? Спасибо большое. Ваш звонок очень важен для нас, мы обязательно подумаем над вашим предложением и перезвоним. Арсений смеялся — ощущение, что он каждый день смеется минимум час в сумме благодаря Антону: тот иногда так… забавно и остроумно выворачивает обычные фразы, от которых можно отмахнуться и на которые можно ответить одним-двумя словами, что Арсений уже давно перестает сдерживаться. Нафиг ему себя ограничивать в смехе, если тот продлевает жизнь, а Арсений хочет прожить очень-очень-очень долго? Тем более когда Антон правда смешной. Это, наверное, первое, что Арсений знал о нем точно и наверняка — даже когда они вообще никак не общались. В отражении у Арсения будто… более вытянутое лицо. Он касается кончиками пальцев щек, ведет ниже и приоткрывает рот, представляя, что находится не один — что кто-то еще видит его, стоит сбоку, не попадая под угол обзора. Если бы это было правдой, Арсений бы не пытался кого-то соблазнить — сегодня он чувствует себя менее настроенным на секс, хотя и договорился вчера вечером с одним парнем на встречу в конце следующей недели, в четверг: во время ночной переписки тот ни разу не скатился в пошлости и намеки, и у Арсения сразу появилась мысленная пустая плашка для будущей галочки — посмотреть, действительно ли этот парнишка такой… — Невинный, — договаривает Арсений вслух, скатившись до шепота. Он приближается к зеркалу, оглядывает собственное лицо. Если Арсений почувствует, что что-то не так, он сразу уйдет — для себя он решил одно: любой опыт — клевый, только если тебе в нем было клево! А пытаться делать из неприятного опыта приятный — идея, обреченная на жестокую и грустную гибель, хотя Арсений может забыть об этом, если его сильно… накроет эмоциями. В этот раз так точно не будет. Между сплетенными одной тонкой проволокой мыслями внезапно появляется еще одна — воспроизводящая слова Марины о том, что Арсений, к ее удивлению, смог сохранить в себе что-то, чего, как ей кажется, видимо, чаще у людей его возраста нет. Это было так… странно и внезапно; и хотя Арсений так и не дослушал, не уловил ее идеи и не расспросил об этом позже, потому что забыл и только сейчас поймал это воспоминание за ускользающие в голове обрывки слов, он пытается ответить себе на злополучный вопрос сам — есть ли в нем что-то… наивно-светлое — он надеется, что это описание будет аккуратным, — что перекрывает что-то другое, чудится, более темное, давящее? Это ли Марина имела в виду? Не хочется винить себя за эмоциональную взбучку: как бы Арсений ни пытался быть в приятном смысле удобным и комфортным для собеседника в диалоге, иногда из него вырываются такие вещи, которые могут испортить и ему, и другому человеку настроение — или вообще целый день. Марина… она отходчивая, блин, Арсений знает, но, возможно, если бы он был более осторожным — он бы уже знал, о чем она тогда говорила, что она хотела ему этим показать. И все-таки… его разум — это, наверное, почти отдельный материк с архипелагами островов и побережий; растянутые на сотни километров дороги мыслей, цепочки слов, переплетающиеся с чувствами, — как конкретные страны. И небольшие города, осекающиеся на середине, не нашедшие себе места, мятущиеся между одним пунктом и другим, — никогда не переступающие черту других территорий, всегда остающиеся на периферии. Там нет океана — есть только море, соленое, переливающееся разными оттенками синего, море, куда пойдет не каждый; но Арсений всегда будет рядом с ним. Он вертит головой, смотрит на открытую кожу над воротником рубашки и мимолетом, отвлеченно, перескакивая с мысли на мысль, думает, что его давно не целовали в шею — и в другие чувствительные места. Обычно Арсения особенно ведет от медленных касаний губ к ключицам и под коленкой — и ему, блин, нельзя думать об этом, пока он работе, потому что… нельзя. Ничего, конечно, не переплюнет тот раз, когда еще года два полтора он сидел на учительском совещании и вылетел, представляя, как тот его нынешний сексуальный партнер начинает трогать его прямо через одежду — почему-то подобное у Арсения отпечатывается в памяти лучше, чем многие другие вещи. Еще он хорошо помнит, что у Антона во вторник только один урок на его этаже — и он идет как раз таки сейчас. Было бы чудесно, если бы Антон зашел к нему на перемене, но вряд ли такое случится — тем более что Арсению нужно работать, потому что он и так очень много отвлекается… да и то, что Антон снова сможет уйти от друзей, сомнительно — а поговорить вживую у Арсения есть настроение только с ним одним. Почему-то.

Скажи, что ты живой?..

Он пишет это сообщение спустя сорок минут тишины — до этого сам Арсений завалил Антона еще большими подробностями о том, как, добираясь сегодня до работы, вызвал такси: из-за того, что утром он зачем-то в последние полчаса перед выходом сел смотреть третью серию «Ходячих мертвецов», он не вовремя обнаружил, что опаздывает! Антон не увидел в опоздании по такой важной причине ничего плохого, и Арсений с ним согласен, но выговоры ему не нужны — поэтому на работу он пришел практически впритык, даже позже Антона, который уже второй урок так и не заходит в сеть. На перемене Арсений его не видел — так и просидел с закрытой дверью, оберегая кабинет от детских набегов. Ой! Они же вообще с Антоном с пятницы не сталкивались никак, получается… Надо бы встретиться хотя бы на немножко — переписки переписками, а Арсению, он знает себя, важно при регулярном общении хотя бы на пару минуток пересекаться — даже если не получится поговорить. Он с Левой, когда они еще не дружили, взаимодействовал точно так же на различных университетских собраниях и встречах — один только чужой взгляд может перекрыть потребность в длинном разговоре. Не всегда, но… когда вынужденная ситуация — это срабатывает, к счастью! Отвечает Антон только на следующей перемене — Арсений в этот момент ковыряется в большой папке, распределяя тесты для начальной школы, и улыбается, вспоминая, как в прошлый раз они облепили его на перемене, когда он к ним пришел, чтобы спросить, как их дела, — некоторые девочки даже пошли за ним в коридор, что-то лепеча и рассказывая. У меня ощущение что нет Да блин , Поставишь сам?

Конечно ))

Почему -нет?

Потому что задолбал шум, я очень хочу сейчас оказаться дома и никого не слышать вообще Арсений сводит брови и, подождав — на случай, если Антон захочет сказать что-то еще, — пишет ему:

Урок был шумный или это больше.. образно?..

Второе В груди неконтролируемо что-то сжимается: как обычно бывает, когда Арсения перекрывает чужими переживаниями — переживаниями, которые он словно присваивает себе. Я бы вообще лучше у тебя в кабинете посидел сейчас Арсений уже пишет, даже не задумываясь, «приходи», радуясь, что Антону с ним достаточно комфортно, чтобы быть рядом, даже когда ему хочется тишины, но тот практически сам удаляет его неотправленное сообщение своим. Но нам нужно идти снимать видео сейчас на день учителя))) Типа сюрприз для вас Капец сюрприз как вы жили без него

Я немножко смеюсь, но мне не смешно, что тебе грустно

Хочешь, мы вместе обратно пойдем? Там погода замечательная (вау!), можно прогуляться, нам вроде по пути же!!

Серьезно? Арсений жмурится. Что-то горячее крепко-крепко обволакивает его изнутри.

Да?.. Если тебя это поддержит

У меня все нормально «Ага, блин», — хмурится Арсений, подмечая, что у Антона есть привычка говорить, что все хорошо, когда, очевидно, все не очень хорошо — тут они тоже… похожи, хотя Арсений сейчас делает так реже. В речи и поведении Антона же, если Арсений правильно рассудил, тенденция к обесцениванию более яркая — и более ему самому заметная; точно в зеркало смотришься. Но я не против Ты в пять закончишь?

По идее- да, но я пораньше сегодня уйду, как только ты после тренировки освободишься

У меня ее сегодня не будет

Блин. Тогда я пораньше просто уйду )) отпрошусь

О Если хочешь Я тогда потом к тебе приду) Арсений прикусывает губу — в очередной раз, — сдерживая улыбку: может, Антон поподробнее расскажет ему, что такого заставило его настолько сильно хотеть домой, что он аж написал, что… его задолбал шум. Мир, как Арсению кажется, правда никогда не бывает тихим — только если искусственно заставить его замолчать, надев беруши или наушники… у Антона такой возможности сейчас нет, и Арсений бы хотел поговорить с ним, используя медленные, негромкие интонации, чтобы он… расслабился. Он пытается показать ему это мягким выражением лица и приветливым жестом, когда проходит мимо Антона, Иры и мальчиков во время четвертого урока, пока они, видимо, снимают то самое видео — без которого учителя не могут жить. Антон улыбается ему — и Арсений сохраняет картинку с его лицом у себя в голове, удерживая ее от цепких рук кратковременной памяти; вот этот момент — длившийся, наверное, пару мгновений, пока Арсений просто шагал мимо, чтобы пойти обратно к себе в кабинет, но растянувшийся, подобно несчетным минутам, — этот момент Арсений точно не потеряет. Дело вот в чем: когда ему не все равно, Арсений будет чувствовать это целиком — каждой мыслью, словом, действием и сообщением. Он будет чувствовать это. И показывать. Попытка сделать вид, что ему безразлично, душит — еще сильнее, чем холодное безразличие само по себе, которое Арсений, к счастью, обошел… стороной. Или оно сделало это само.

***

Жопа у Арсения все-таки охуенная. Антон сглатывает полившиеся слюни, промаргивается и поворачивает голову: на него в упор пялит Кузнецова, зачем-то протянув ему ладонь. Антон отбивает ей «пять» и слышит смех Макара. Ира поднимает брови. — Петличку отдай. — Антон ее приватизировал, — комментирует ситуацию Димка, не поднимая глаз от телефона, — чтобы его сарказм и недовольства слышала вся школа. Гениально. Антон хмыкает, цепляется кончиками пальцев за маленький микрофон, который нацепил, чтобы сняться в лучшем видеоролике во всей вселенной, на который не будет похуй примерно трем людям из семи с половиной миллиардов — и еще из парочки миллиардов инопланетян, — и возвращает его Ире. Та выглядит так, будто ей не хватает одной только его фразы, чтобы она взорвалась — не как звезда в космосе, а как бомба, замаскированная под видеокассету или пакет из «Летуаля». — С Шастуном оставим вступление, — Ира еще сильнее наклоняется к Диме, уставляясь в его телефон, словно там что-то безумно интересное. Антон и Макар пересекаются взглядами, — и… господи, куда он вечно смотрит? — На меня, — ржет Макар. Антон улыбается и на секунду оглядывается в сторону лестниц — туда, где пару минут назад прошел Арсений. — Я же такой охуенный. — О да, — соглашается Антон, подперев плечом стену и скрестив ноги. Он бы поныл, что его заебала вся эта актерская жизнь, что у него уже началось профессиональное выгорание на почве — сухой и рыхлой, как искусственной, — слишком долгих съемок, но все лучше, чем информатика, где они уже который урок учатся делать презентации. Пока что у них ведет какая-то практикантка из университета — она не доебывает, конечно, но и каждый раз талдычить им о том, что у каждого слайда должен быть заголовок и минимум текста, бессмысленно. Светлана Владимировна, наверное, поперхнулась бы водой с мелом, которую как-то раз случайно выпила на уроке, потому что и такого не знает. Антон облизывает губы, смотрит пару секунд в потолок и медленно произносит: — Смотрите, если я снимаюсь, то я должен утвердить материал. Вдруг мне что-то не зайдет, а? — дергает он уголком рта, и в этот момент Ира поднимает на него взгляд. Макар стоит позади нее и Димки, почесывая подбородок и щуря глаза с мудрым видом. — Пришлите мне на почту, пожалуйста. Шастун-гений-две-тысячи-один. Собака-мэйл-ру. Ну… или кошка, — договаривает он, чуть улыбнувшись, — кому как нравится. Поз посмеивается, кинув на него исподлобья взор, а Макар вскидывает руки и громче говорит: — С кайфом, брат. Лучший. Ира тяжело вздыхает, цыкает, но ей смешно — а Антон ведь этого и добивался. Не потому, что ему нужно увидеть улыбку Иры, которая будто пытается проглотить ее сейчас, как жвачку со вкусом селедки, а потому, что стоять в тишине и ждать чуть ли не приговора — надоело. До этого с ними были еще пацаны из их класса, но до конца урока отпросили только их четверых. Нет, вспоминает Антон, пятерых — просто Юра куда-то ушел. Антон вообще не видит смысла тратить энергию на то, чтобы размышлять о том, в чьи руки это видео попадет, в какой момент его покажут, как сам Антон там получился, — в себе он не сомневается, а на остальное похуй. Если сказали решить задачку, реши ее, а ответ пусть пишут сами. — Нет, мне не нравится, что у Шастуна постоянно взгляд в сторону косит. Димка хмурится и почесывает переносицу, приподняв очки. Антон сразу говорит: — Я больше не снимаюсь. — Я могу Антоху подменить, — вызывается Макар, который до этого ходил вдоль окон коридора и что-то разглядывал во дворе школы. Они похожи на запертых в клетку птиц, которые самовольно каждый ебаный день жизни вырываются из нее, летят в родное гнездо, а потом — стоит будильнику бахнуть по слуху — вновь, как зомби, прутся в ту же клетку, еще и поворачивая в замке ключ. Антон обязательно вырвется на волю. Вряд ли он будет присоединяться к движению «улыбаемся и машем», но дом в самолете обустроит точно. — Слышь? Ир? Макара продолжают игнорировать, и Антон с благодарностью и крепкой привязанностью смотрит на самого лучшего человека в мире — на Макара, который за него постоит горой. — Ты будешь моим каскадером, брат, — говорит он. — Мы же так похожи. Лицо Макара светлеет улыбкой, перерастающей в негромкий смех. Антон продолжает: — Два сапога пара. — Как две капельки воды. — Птицы одного полета. — Одного поля ягоды. — Я больше не помню, — признается Антон. Макар уже открывает рот, но Антон продолжает: — Макаронины из одной пачки. — Два камешка наполнителя из кошачьего лотка. — Две ямы Радика. Макара прорывает: он, уже подойдя ближе, хватается за антоновское плечо и ржет — Антон подхватывает его смех, и на них сразу шикают Димка и Ира — почти синхронно. Антон не знает, в какой момент они так спелись: что только ни делает радиорубка с людьми, берегитесь, граждане, туда забирают наших братьев и сестер. В горле застревает сухой хрип: Антон кашляет, закрывая рот рукой, и отворачивается от Макара, потому что, стоит ему только на него посмотреть, ему хочется снова ржать — еще сильнее, чем до этого. — Вы забыли, что уроки идут? — шепотливо кричит на них Ира. Димка показушно игнорирует их выкидоны — деловой. Антон уже давно с ним не разговаривал… нормально не разговаривал. — А нахрен мы здесь нужны? — таким же шепотом отвечает Макар. — Снимать вы нас не хотите, но держите рядом. Мы с Антохой так не договаривались. Лучше в актовый одни пойдем. Макар закидывает руку Антону на плечо и прижимает его ближе к себе, пока тот пытается нормально откашляться. — Вот, видите. Ему воздуха с вами мало, вы понимаете? Как же не стыдно-то. Человека загубили. А он мучается. — Макар слегка трясет Антона за плечо. — Все, помирает Антоха. Теперь поминай как знали. Что вы стоите? Люди добрые, помогите, у нас че-пе! И никто не откликается, понимаете? Воздуха не хватает, воз-ду-ха! Антон выныривает из-под тяжелой руки Макара и встает за Димкой: он и кашляет, и ржет, и, кажется, сейчас он харкнет так, что у него вылетит правое легкое. Макар не останавливается: — Вот. Вы этого хотели? Он теперь даже друга не узнает. Убегает от меня… Это ебаный цирк: Антон знал, что так и будет, что их с Макаром нельзя оставлять в тишине, потому что они превратят ее в почву — уже не сухую, а мокрую, готовую постоянно плодоносить, точно ее удобряли для этого последние лет пять, — для приколов, которые обернутся либо заболевшим от смеха животом, либо чьей-то смертью. Умереть от смеха Антон не хотел — он хотел умереть от чего-то, что будет связано с Арсением, но Арсения здесь нет, значит, он даже не узнает, как Антон сдох. Поперхнулся шуткой. Звание клоуна ему обеспечено. Арсений пришел бы к нему на похороны? А мама бы сделала кутью? Ему же нельзя рис — считай, насмехаешься над покойником. Антон, выпрямившись и наконец откашлявшись, снова фыркает: надо будет спросить у мамы, как бы она себя повела. — Я понял, что делать, — говорит Димка как ни в чем не бывало, и Антон удивляется, как он вообще не обратил на них внимания, хотя обычно Димку довольно легко от чего-то отвлечь, даже если изначально кажется, что это не так. Сосредоточенность у него теперь отчего-то бронированная — не трескается. — Мы снимать больше не будем — и так кучу времени потеряли, пока Коляна с Максом снимали, но-о-о… — Димка замолкает, окидывает всех, молчаливо оттирающихся рядом, взглядом. — Короче, суть в том, что я просто все аккуратно порежу и нарежу. Чики-пуки будет. Димина способность одним только словом затыкать всех вокруг до сих пор рабочая — когда-то они использовали ее на визжащей малышне на поле в деревне. Вновь подумав о том, что он слишком давно не разговаривал с Димой дольше, чем минут десять, и на темы, не касающиеся школы и уроков, Антон ощущает, как в нем прорезается что-то тоскливо-грустное, — почти как зуб мудрости прорезает десну, но вместо мудрости это был бы зуб печали. Бля, стоматологи бы пиздец с ним мучились. — Ты уверен? — уточняет Ира, уперев одну руку в бок. Антон скользит взглядом по ее кисти с золотым кольцом на указательном пальце и тонким серебряным браслетом на запястье. Наверное, как и десятый айфон (Антон продолжает ходить с легендарной шестеркой и ни о чем не жалеет), ей подарили все это на день рождения, — вчера вечером, когда Антон уже валялся в комнате, он смотрел истории Макара с празднования; сначала Антон жалел, что упускает что-то, где, может, реально было весело, а потом ему резко стало похуй — особенно после того, когда Макар написал, что народу просто дохуя и что даже огромный дом не спасает. Возможно, Антон бы все-таки хотел попасть на какую-то тусу, но не тусу, посвященную целиком Ире, — и чтобы с ним был кто-то из близких. Мама, наверное, отпустила бы его в таком случае — несмотря на то, что она довольно строгая иногда, по большей мере ей поебать, где, с кем и как, главное, чтобы Антон не умер и вернулся домой. А Антон обожает возвращаться домой. — Да, — отрезает Димка. — Не парься. Щас пойдем в актовый, посмотрим, что там. Макар, пока Антон пытается понять, в какой момент идея о сборищах и тусах стала ему импонировать, вдруг спрашивает: — Так Антоху в актовый возьмем? — Да возьмем, че спрашиваешь, — улыбается Дима. Антон моргает, проводит ладонью по лицу и тихо выдыхает. Мозг — как русская рулетка, у которой вместо пули — резкий и внезапный вопрос самому себе, из-за которого появляется желание оказаться в одиночестве. Антон не раз замечал, что обдумывать что-либо в компании он не мог никогда: если хотя бы час в день он не проведет один, он ебанется. — Ты чего? — Ничего, — сразу отвечает Антон, проглатывая пытающиеся вырваться наружу мысли. — Пошли. Ира, когда Антон переводит на нее взгляд, уже смотрит на него — как-то… тягостно-долго, точно хочет увидеть на его лице что-то, что сильно повлияет на ее жизнь. Либо она тупо залипла, задумавшись, — Антон делает то же самое постоянно. Беситься на Кузнецову сегодня не хочется тоже. Больше ему хочется думать об Арсении — и о том, что они, возможно, домой пойдут вместе. Это пиздец: Антон даже не думал, как отмажется от пацанов, как все произойдет, он ничего не планировал, не продумывал, и от этого все системы в его башке орут о помощи, сигналят о неполадках, но уже поздно — Арсений даже, кажется, собрался уйти пораньше ради этого. Антон не знает, что будет. Он просто… ему просто надо. Чувство «я скучаю» бьется параллельно с сердцем — как бешеное, отключившее тормоза. Похожее в последний раз Антон испытывал — и тоже с Арсением, — когда ждал их встречи первого сентября, когда скучал, даже смотря на него в спортзале, когда разговаривал с ним на лестнице, когда оглядывал его лицо, точно видя его впервые. И сейчас между ними всего один вечер пятницы, выходные и понедельник — всего четыре дня, когда они не общались вживую вообще никак, но Антона уже выворачивает наизнанку от ощущения, что так, блять, не должно больше быть совсем. Это сильнее него. Оно вне его доступа. Это из него не достать. Может, он мог сделать это еще давно — год, полтора, даже, сука, два назад, мог оторвать себя от Арсения даже при наличии блядской фантомной связи, держащейся на когда-то выевших мозг «здравствуйте», но теперь в этом нет никакого смысла, потому что «здравствуйте» перетекло в «привет», а потом и вовсе исчезло — в переписках они больше не здороваются вообще. Она просто идет. Как что-то обычное. Привычное. Такое не вырубается, не исчезает просто так. Это как диск, застрявший в сломанном дисководе, а чтобы его достать, нужно целиком разбирать системный блок. Жмешь на эту квадратную кнопку, ждешь, когда что-то все-таки сработает, но нихуя — либо ломай, либо живи с этим. Антон — не сломанный дисковод, а чувства… чувства к Арсению, да, именно чувства к нему — не застрявший диск, потому что Арсений в нем не застрял — Арсений в него словно сам залез. Заныкался где-то за сердцем. Или под ребрами. Заглянешь — вроде и нет никого, пустота, мрак, органы, кровь, сосуды, бьющаяся жижа с трубками. Антон и сам вряд ли найдет место, где Арсений спрятался — спрятался, но точно не застрял. Бывает такое, что Антон, делая домашку или думая, с каким приколом сегодня залететь в диалог с Арсением, по-новому осознает, что все могло было быть иначе: и весной, когда Антон поцеловал Арсения — пизда, — а тот его не ударил, не оттолкнул, ничего не сказал, и летом, когда Антон писал ему, даже не понимая, чего добивается, обманывая себя странными надеждами на общение, и потом — сейчас. Арсений мог не писать ему в августе сам, Арсений мог не звать его к себе в кабинет одного, Арсений мог не спрашивать, как у него дела, — он мог не делать все это, и тогда бы Антон и дальше сидел на чердаке собственного сердца, искренне страшась спуститься обратно. Сейчас у Антона точно уже получилось подвинуть ближе стремянку, чтобы слезть. Он же правда идет дальше. Как и говорил себе пару недель назад. Страх — просто ебейший. Антону кажется, что если бы он материализовался, то стал бы его собственным отражением, которое в ответ на любые слова и действия осуждающе качает головой и говорит мерзкие, отвратительные вещи, чтобы Антон чувствовал себе еще более ебано. Чтобы его жрал склизкий, вязкий стыд, которому только и нужно, чтобы Антон начал переживать и загоняться. Но у страха на самом деле нет лица — ни лица Арсения, который мог бы осудить его за что-то, ни лица кого-то из близких, кто вообще ни о чем не знает, ни лица самого Антона. И если обычно говорят, что страху нужно смотреть в лицо, Антону смотреть некуда — он может только действовать наперекор, когда тот затихает. Либо — когда уходит к кому-то другому, когда ему надоедает. В такие моменты Антон реально делает шаги навстречу — делает вещи, которые пиздец его пугают в реальности, которые могут обернуться, как Макар говорит сейчас, крахом, которые раньше бы он мог сделать только импульсивно, на эмоциях. Это, сука, не закончится никогда — вечная гонка со страхом наперегонки, в которой в итоге Антон надеется показать ему фак и послать его нахуй. Наперегонки в пустыне, с сухим воздухом и сотней миражей по пути. Не сворачивай, смотри вперед, напиши то, что хочешь, скажи это Арсению, скажи. Антон говорит. Знает, что у Арсения не будет слов. Знает, что тот все уже знает. Прекрасно понимает, что сейчас он просто-напросто играется — ждет, когда в какой-то момент его попытки понять, насколько далеко он может зайти, ебнут его по башке, как тяжелая кочерга, покрытая сажей и пылью. Антон в этой гонке всегда отстает — потому что страх в итоге скрывается где-то впереди, делая вид, что его нет, а сам он пишет Арсению что-то типа того, что написал ему в воскресенье. Что-то подобное, складывающееся в «красивый», в «умный», в «как моя кошка». Арсений не тупой — два и два сложит, да еще и на всякий случай умножит, разделит и отнимет: он всегда казался Антону человеком, у которого в голове вместе с мозгом функционирует еще и мысленная коса — обычная огородная коса, которая подцепит все самое важное, соберет это в кучу и сделает выводы. Вывод об Антоне один: он в Арсения влюбился. Доброе утро, страна. Это вряд ли… вряд ли это любовь — Антон не уверен, что она ощущается так, как ощущает все Антон. Он, конечно, в этом нихуя не эксперт, но… нет, это не любовь. Чтобы любить, наверное, надо с человеком быть. Хотя Антон не знает. Макар тогда, получается, может сказать, что любит Ангелину? А Димка? Он любит Катю? Блять, кто вообще это определяет? Может, есть какая-то таблица Амура, треугольник Пети Петрова, всеведущего о любви? Что угодно, бля, а? Почему Антон должен сам со всем этим разбираться. Даже Арсений наверняка понимает больше. Может, если бы Антон рассказал ему, было бы легче. Так бы они — сто процентов — перестали общаться, и все вернулось туда, с чего начиналось. Антон бы когда-нибудь отвязался от Арсения, тот бы… если хотя бы немного привык к Антону — отвязался от него, и это все было бы просто тупейшей шуткой в расстояние полутора месяцев. Зато Антон знает, что Арсений делает вечерами. Знает, что он сейчас читает, какую музыку любит слушать, когда ему весело. Знает, как Арсению нравится готовить и гулять, как он любит животных и как он хочет себе отдельный зоопарк, в котором всем будет… хорошо. Знает, кто его близкий друг и как зовут девушку, с которой он живет. Антон знает много — что бы он ни думал, это много. И это, сука, ведь не предел. Если Антон реально признается в том, что чувствует, Арсений, может, и не перестанет с ним разговаривать, но точно начнет холодиться — о взаимности не может быть и речи. Она Антону, может, даже не нужна, потому что — какие отношения, бля, о чем речь? Как он может сказать, что он чей-то парень? Какие отношения — тем более — с мужиком? Еще и с девушкой. Как у Арсения с «подругой» Мариной. Даже не англичанкой. Другой девушкой. Мариной. Не в этой реальности. Мама бы сказала, что Антону надо перестать ебать себе мозг и пойти поделать что-то, чтобы не забивать голову мыслями. Но мыслям-то похуй — они всегда найдут способ поколупать его мозг, как голуби — крошки от булок и хлеба в городском парке. В любом случае Антон что-то делает, что-то получает, узнает — и куда-то да дойдет, может быть. Если даже без Арсения, если даже тот решит больше не общаться с ним, Антон все равно дойдет — он это сделает. Он просто обязан. — Шаст, сделай вид, что что-то делаешь, ладно? — просит его Димка, когда они заходят в актовый зал. В нос сразу ударяет запах улицы — прохлада вперемешку с мокрыми листьями; форточки высоких окон в пол открыты. — А то если поймут, что ты просто хуи пинаешь, по голове нам настучат. — Без бэ, — кивает Антон и, улыбнувшись Диме, быстро догоняет Макара, уже запрыгнувшего на сцену. Актовый — чуть ли не самое холодное место в школе. Сравниться, наверное, может только спортзал, который на несколько метров больше в длину: каждую зиму начинается эстафета «занимайся, пока не откинешься от обморожения», — и Антон сейчас чувствует себя так, словно переехал в Канаду, поселившись вместе с эскимосами в иглу. — Я щас превращусь в ледышку, — говорит он Макару, садясь на соседний от него стул; Макара поставили ответственным за музыку и видео на проекторе на празднике в честь дня учителя — в четверг будет короткий день, потому что учителя наверняка соберутся в учительской или каком-нибудь ресторане неподалеку, как в прошлом году, чтобы побухать и подытожить, какие они охуенные. На фотографии, которую директриса выкладывала в Контакт, еще с тех посиделок Арсения не было — значит, он не пошел. Пойдет ли в этот раз? Он вроде в субботу уезжает. — Не мерзни, Антох. — Все, помогло, — сразу бодро отзывается Антон, натягивая на лицо серьезное выражение. — Спасибо. — Не за что, дружище. Хочешь, я тебе куртку свою принесу? Предложение Макара звучит не как шутка — он даже голову поднимает, отвлекаясь от попыток вставить флешку в системник: в актовом зале компьютер никогда нормально не работал, поэтому, чтобы все состыковалось, нужно постоянно пытаться найти идеальное положение для флешки или USB — Антону тоже пришлось один раз помучаться. — Не, ты че, — улыбается он, — согреюсь сейчас. — Отопление, суки, включите, — обращается к кому-то Макар, а потом замолкает, вставляя и вытаскивая флешку, в то же время поглядывая на по-мертвому тихий комп. Антон осматривает все помещение целиком — кроме них четверых, здесь еще тусуется народ из девятого класса: пацаны развалились на задних местах, а девочки стоят напротив них и что-то активно им втирают — привычная картина. Арсения здесь не хватает: давно его не затаскивали во всю эту праздничную заваруху. За день учителя ответственны Ирина Михайловна с кем-то еще, поэтому Антон даже не боится, если вдруг ему прилетит: она по сути не умеет ругаться. В любом случае — с Арсением все-таки веселее. Он словно… ходячий праздник сам по себе. Улыбается там, шутит, со всеми разговаривает, самый заряженный, точно наэлектризованный. Антона пиздец с этого плавит, и он ведь еще с этим человеком общается — знает, что так бывает не всегда, что и Арсений, случается, иногда превращается в кузнечика, который засаживается в траву и сливается с фоном; даже не стрекочет — просто молчит. Бля, почему у Антона даже от подобных мыслей сводит живот? — Кстати, мы помирились, — вдруг ни к селу ни к городу произносит Макар, даже не повернув головы. — С Ангелиной. О. — О, — красноречиво выдает Антон. Выдыхает следом: — И все… нормально? — Ага. Как будто второй конфетно-букетный период без конфет и букетов. Антон уставляется Макару в щеку — с тонким слоем румянца, растекающимся по всему лицу. Плечо, обтянутое рукавом темного свитера, дергается, когда Макар быстро клацает мышкой, что-то включая на экране. — Я рад, — искренне говорит Антон. Он оборачивается, глядит на Димку, хмуро слушающего кого-то из девятиклассников, а потом показывающего пальцем на выход. Это отчего-то веселит. — Да я тоже. Вчера после днюхи Иры еще вместе, типа, шли, я провожал ее, вот, и она сказала, что не ревнует, но хочет быть уверенной, типа… что между мной и Мирой ничего не было. Бля, прикинь? — резко поворачивается Макар, и Антон молча смотрит ему в глаза. — Что ваще могло быть? Да, мы… переписывались, но там не было ничего такого, я зубом клянусь. Антон тихо фыркает. Он верит Макару, но вся эта ситуация все еще пиздец, потому что, что бы ни происходило между ними двумя, Мирослава Макару все еще небезразлична. Антон все еще не хочет лезть, что-то делать, давать идиотские советы, поэтому просто слушает — он вообще не уверен, что в том, что Ангелина Макара простила, есть хотя бы какой-то ебаный смысл. Если Антон правильно тогда понял — Макар рассказал ему об этом в голосовых в пятницу, — Ангелина узнала, что Макар уже месяц-полтора переписывается с другой девочкой, но об этом ни слова не говорит, хотя обо всех других друзьях — и пацанах, и девчонках, — Макар рассказывает. Не молчит партизаном, что автоматически, естественно, блять, наталкивает на мысль, что что-то тут не так уж и чисто. Антон мечтает, чтобы эта ситуация побыстрее развязалась. Дело даже больше не в Макаре, а в нервотрепке в принципе — сука, ну если ты… чувствуешь, что больше тебе не нравится человек, зачем все это? Он смотрит на Макара с немым вопросом — но Макар, понятное дело, его не слышит. Антон даже не уверен, что Макар стал равнодушнее к Ангелине. Там что-то другое. И себе не ам, и другим не дам, блять. — И как она хочет удостовериться? — Не знаю. Я ей даже предлагал переписку показать, но она отказалась. От Ангелины Антон почему-то другого и не ждал, хотя лично ее видел всего пару раз, а говорил — всего один. — Ты не выглядишь как человек, у которого, — Антон кривит уголок губ, — конфетно-букетный период. — И не чувствую себя так. Лицо Макара превращается в одну большую усмешку — как когда говоришь что-то, что не хочешь признавать, но слова уже одно за другим вылетают изо рта. Ебаное чувство, так знакомое Антону, даже если говорит он сам с собой. Дома, за закрытой дверью комнаты. Никогда — с кем-то. О таком не говорят. О таком не расскажешь другу, когда вы сидите в актовом зале, полном людей. Тошнота подкатывает к горлу. — Потому что я знаю, что Ангелине хуево, потому что… бля, я бы тоже сомневался, если бы узнал, что она с кем-то общается, а мне ни слова не говорит вообще. Типа… нет, пусть общается, да? Какая разница, просто… да, — кивает сам себе Макар, будто механически перетаскивая музыку из папки на флешке на рабочий стол, — это хуево. Мой косяк, и мне пиздец стыдно. Сам виноват. — Она же не знает, что Мирослава тебе нравится? Антон чуть ли не давит словами на больное место — он знал, что Макару этот вопрос не понравится. А еще он знал, что Макар его предчувствовал, — было видно по лицу. — Не знает. — Будешь говорить? Отвечает Макар тишиной — Антон и ее ждал. Он шмыгает, сцепляет между собой ладони. Смотрит на макаровский телефон, лежащий возле его локтя на краю парты. Двигает его в сторону, чтобы не упал. Вдруг думает: хочу к Арсению. Просто — махом. Без предисловий, других мыслей, крутящихся вокруг него. Он хочет к Арсению на каком-то молекулярном уровне — настолько сильно, что это желание синхронизируется со стучащим рядом с сердцем «я скучаю». Они переписывались всего час, может, назад, и Арсений сейчас явно занят рабочими делами, поэтому они не списываются, но Антон все равно хочет — совершенно иррационально, с мозгом, у которого произошел откат настроек и все нужно объяснять заново. Нет, нельзя к Арсению. Нет, сейчас не получится. Антон крепче стискивает ладони, смотрит, как они поблескивают под светом высокой люстры от привычной влаги на коже. Это почти смешно. Абсурдно. То, как ему мало всего, что у них с Арсением и так есть. «У них с Арсением». Ага, разбежался. Бля. Ты закроешься или нет? Антон, на мгновение зажмурившись, вздыхает и, думая, что можно было бы сказать вслух, чтобы вырубить внезапно поехавший крышкой разум, вдруг слышит сбоку: — Я притащил диски. За спиной Макара словно из ниоткуда появляется Юра — со смешно торчащими темными волосами, в застегнутой до последней пуговицы рубашке и черных штанах. У Антона похожие есть — надо завтра надеть. — А, окей, сэ-пэ-сэ, — хватает стопку дискетников Макар, стремительно раскладывая их перед собой. Юра практически сразу исчезает — так же незаметно, как и появился. Антон смотрит ему вслед, оглядывает его бритый затылок и прикусывает губу: если изначально этот пацан не вызывал в нем ровным счетом ничего, то после той ситуации неделю назад, когда он стоял и ржал вместе с Ваней, Никитой и еще одним мудаком, у Антона просто отвращение. Разбираться он не хочет. — Что за диски? — С песнями любимыми учителей. Короче, девчонки ходили опрос проводили, мол, че им нравится, мы решили, что можно будет, пока все будут рассаживаться, туда-сюда, включать их. Потом на радио пустят, но это уже без меня. — Ясно, — кивает Антон. — А че, скачать в интернете не судьба? Макар зевает, потягивается и, потирая глаза, говорит: — Тут интернет хуже, чем у тебя в деревне. — Ни слова больше. Откуда Юра достал диски — Антон без понятия, он вообще в последний раз пользовался дисками года два или три назад. Потом у него сдох дисковод — с диском внутри. Антон так и не пытался что-то с ним делать. Макар больше ничего толком не говорит — только комментирует, как хуево работает компьютер, и в какой-то момент просит Антона сгонять наверх за их вещами. Так и намекает: на уроки мы сегодня не вернемся. Антон только счастлив — главное успеть до того, как закончится перемена, звонок на которую звучал где-то минут десять назад. Он даже не помнит, какие уроки остались, — похуй. Спускаясь с двумя рюкзаками за спиной и перепрыгивая сразу через две или три ступени, когда уже начался следующим урок, Антон вдруг слышит голос Арсения: тихий, будто звучащий за несколькими толстыми стенами, такой спокойно-переливчатый, что Антон замирает и вертит головой, пытаясь понять, откуда он раздается. Пиздец — может, у него уже глюки? Доигрался, сука. Стащив с плеча рюкзаки и взяв их в руки, Антон выглядывает из-за двустворчатой двери, ведущей на второй этаж, — и сразу же прячется за ней, чтобы его не увидели. Если глаза его не подвели, Арсений — в пустом коридоре, прямо в нескольких метрах от лестницы — сидел на корточках перед каким-то ребенком с красным, слезливым лицом. Бля. Антон сглатывает, надеясь, что его не увидели, потому что мешать, блять, не хочется, но любопытство сжимает ему горло, точно пытаясь задушить. Антон облизывает в миг пересохшие губы и снова старается вслушаться — но голос Арсения теряет слова по пути до него, оставаясь лишь звуковой оболочкой без смысла. Спина покрывается мурашками, Антона передергивает. Что случилось с пацаном?.. Почему Арсений рядом — и нет учителя? От этой картины, где Арсений, присев, держит руку ребенка и что-то ему тихо-тихо говорит, не повышая голос, разбавляя речь размеренными паузами, не скачущей интонацией, у Антона сжимается сердце — как если бы оно могло затихать и сбавлять ход, когда нужно. — Позвоним маме давай, хорошо? — гораздо громче произносит Арсений, и Антон прикрывает глаза, прижимаясь затылком к той створке, что закрыта. Его мажет от этого… голоса, от того факта, что Арсений… делает сейчас. Антон никогда не отличался любовью к детям, но здесь — здесь его просто на частички разобрали, чтобы каждый увидел, что Арсений в нем вызывает. Оголенные нервы. Раздаются шаги. Скрип двери, хлопок. Антон еще раз сглатывает слюну и, на всякий случай обернувшись, чтобы случайно не столкнуться с Арсением, улетает вниз — потому что стоять здесь выше его сил. Потому что — вдобавок ко всему — он знал, что Арсений умеет успокаивать и поддерживать, он знал, что и в школе он окажется рядом, если будет нужно. Но от осознания, что он… правда вот такой — каким Антон его всегда и представлял, добрый, хороший, как будто даже умиротворяющий одним собой, — что-то замыкает в мозгах. В сердце, внутри, глубоко-глубоко. Делай с этим что хочешь, но оно никуда не уйдет. И ты сам не дашь этому уйти.