Дать задний ход

Весь последний урок Антон на нервах — мог бы быть на драйве, на кайфе, на волне школьного радио, утром галдящего о погоде и приближающемся дне учителя, но. Кривое такое, перебегающее от мысли к мысли «но», у которого в принципе не существует опции «я к хуям испаряюсь», потому что ему нужно показать себя во всей красе — то есть обрубать любую спокойную мысль Арсением. Его словами, сообщениями, фантазией о том, чем он мог бы сейчас заниматься, может ли он прямо, блять, сейчас заглянуть в кабинет и сказать, что ему нужен Антон. Чайник починить, мусор выбросить, форточку открыть, купить ему пожрать в столовке. Проломить потолок, построить лестницу в небо, создать точную копию Кибертрона. Антону похер на схемы, которые пишет англичанка, чтобы они лучше что-то понимали, на кровоточащий заусенец, который Антон разодрал, даже не заметив, на разряжающийся телефон, на воющий волком при мысли о холодильнике желудок и даже на взгляды-липучки со стороны: Кузнецова снова пялится. На такую липучку можно поймать десяток мух, но толку от нее все равно не будет никакого — ты ее даже не заметишь и пойдешь дальше, пока мухи будут пытаться выбраться, шевелить маленькими лапками и поспевать за тобой. Нихуя так не работает — Антон быстрее, чем намертво прилепившиеся мухи. Он вздыхает и ложится на сложенные на парту локти. В затылке жужжит то ли пчела, то ли шмель, и его бы выкорчевать ножом, но тогда будет кровища, а у Антона нет желания сейчас объясняться. Если мухи и комары сдохли, то можно вспомнить о тех же осах, с которыми у Антона личные терки уже несколько лет, но и тут он сильнее: они только летом выебываются. Мозг отчего-то подсовывает одних насекомых — они веселее, чем английский с его идиотскими правилами в задавании вопросов. Виктория Викторовна продолжает поглядывать на него. Думает, наверное, что он последний лентяй, который либо молчит в ответ на вопросы, либо устраивает представление, с которого смеется весь класс. За последний месяц, правда, такое случалось всего несколько раз: больше Антону хотелось держать рот на замке, ключ от которого Антон специально потерял. Да, мне поебать на твои формулы. Да, я хочу встать и выйти. Нет, я не собирался больше приходить на уроки, но спасибо Ирине Михайловне — скучно ей, блять, живется. Она ворвалась в актовый зал с таким злым лицом, что Антон чуть не обосрался: никогда такого выражения у нее не видел. Одна фраза: «А ну быстро все марш на уроки, вам кто разрешал столько здесь сидеть?» — и все сразу закопошились, делая вид, что заняты важнейшими делами. Макар сразу вырубил музыку, Димка пошел к Ирине Михайловне разбираться, а Ира, сидевшая на первом ряду и что-то обсуждавшая с кем-то из девчонок, замерла — Антон сразу посмотрел на нее, потому что думал, что она в курсах и что у нее есть все официальные документы, страховка, справка, протокол, разрешения на прогулы уроков, но, видимо, все пошло через пизду. Глаза Кузнецовой превратились в две железные крышки для закрутки, а по щекам как будто размазали помидорную мякоть. Антон, тупанув, сполз со стула и спрятался за Макара, присев на корточки, — потому что знал, что он получит пиздюлей самый первый. Потому что он как нелегал и потому что у Макара не спина, а каменная стена дедовского сарая, которую ни один динамит не возьмет. Его не сдали, но Антон сам чуть по-идиотски не спалился, когда поднимался на четвертый этаж, вертел башкой и вдруг зацепился за знакомую, размахивающую длинными руками фигуру: Арсений стоял с порядок заебавшей сегодня Ириной Михайловной — и, сука, она как будто знала, как выбить Антона из колеи. И чуть не заставить его разъебать себе нос на лестнице. Но зато Арсений пойдет домой не с ней. Он с ней в принципе никуда не пойдет, но не потому что они не встречаются, а потому что у Ирины Михайловны есть муж и ребенок — и вряд ли к ним имеет отношение Арсений. С каждым днем Антон все больше и больше сомневается, что тот реально женат: похуй на отсутствие обручального кольца, но Арсений ведь реально последнюю неделю-две большую часть вечера проводит в диалоге с ним. Не, запросто: может, ему похуй на собственную жену-девушку-партнершу, но это настолько не вяжется, наверное, с тем образом Арсения, который сидит у Антона в голове, что Антон, когда возвращается к этой идее, сразу дает ей поджопник. Арсений не выглядит как человек, который будет равнодушен к кому-то в принципе, а уж к собственной даме тем более. Ревность в Антоне не помещается — она выпирает вместо ребер, лезет через все щели, будто хочет, чтобы ее заметили абсолютно, сука, все. Смотри, мол, я скоро тебя сведу с ума — ты ни секунды не сможешь прожить без мысли, что, даже если Арсений говорит с тобой сейчас, это не значит, что его рука не может лежать на плече его девушки — Марины, напоминает себе Антон, — а его взгляд не может то и дело смещаться на ее лицо, ведь оно… да, точно, оно вызывает больше чувств, чем ты сам. Все в тебе, все твои слова, действия, сообщения, весь ты — от колтуна запутавшихся, кудрявящихся волос на затылке до большого пальца на левой ноге — не сможешь вызвать у Арсения столько же эмоций, сколько бы ни старался, потому что ты — не она. Антон себя ненавидит. В такие моменты — ненавидит. Знает прекрасно: ебнется, если начнет загоняться и переживать, если разрешит мозгу заниматься самодеятельностью. Знает: в этом нет абсолютно никакого смысла, когда все, что между ним и Арсением есть — мысль в мурашках, — это только дружба. Невзаимность. Пустые надежды. Антон, блять, не дебил — он осознает, что эти надежды, Светланы и Анастасии не укрепляют фундамент их общения, а только рушат его. В какой-то момент все обвалится, треснет и пойдет по пизде, но виновата будет не резкая смена температуры или слишком рыхлая почва, а сам Антон. Как всегда Антон. Он хочет себя съесть. Телефон бзыкает сообщением. Антон заглядывает в экран, не беря мобильный в руки, и изнутри прикусывает уголок нижней губы. Макар вдруг толкает в его сторону обрывок тетрадного листа. Рядом с рисунком, Антон полагает, пышного букета роз, больше напоминающего кулек с жопами от огурцов, написано: Букет для Тохи от Макара Антон улыбается и, взяв ручку, пишет «спасибочки», Макар обрисовывает жирным «о», беззвучно ржет, шевеля плечами и шепотом проговаривая: — Спасиб… очка. Блять. Антон утыкается лбом в парту, вибрируя, как забитый пылесос, от смеха, надеясь, что англичанка никак не обратит на них внимания: он что, зря аж до последней парты ногами двигал? Через несколько секунд он очухивается, вновь берется за ручку и, игнорируя заинтригованное лицо Макара, который пытается подсмотреть, что он делает, дописывает под гениальным макаровским приколом: Спаси бочки они в опасности В следующую минуту Антон просится выйти и сваливает в туалет, чтобы проржаться. В коридорчике с раковинами и одним замызганным зеркалом — второе сняли, потому что его разбил какой-то юный мошенник, — Антон подпирает лопатками стену и достает телефон — оставлять его, одинокого, было бы предательством. Особенно, когда на экране высвечивается сообщение от Арсения. Он прислал мем с надписью «твое лицо, когда тебя называют жабой, а ты лягушка внутри»: мем в стиле двенадцатого-тринадцатого года — с огромным белым шрифтом, разноцветным фоном и вырезанной улыбающейся жабой по центру. Выше висит сообщение Антона «круть!», когда Арсений сказал, что ему разрешили уйти пораньше.

Жиза, да?

Захлопнув дверь в туалет до конца, Антон вытягивает кружок с микрофоном и, прикрыв глаза, записывает: — У нас сейчас английский, но я свалил в туалет, потому что меня, — он фыркает, вспомнив бочки, — рассмешила тупая шутка. Если хочешь, я расскажу сегодня. — Антон улыбается и медленно моргает; почти сонно. В унитазе в кабинке за стенкой, видимо, непрерывно льется из бака вода. — Короче… я свалил, да, и мне здесь лучше. Ты что делаешь? Я видел, как ты с Ириной Михалной калякал. Че рассказывает? Антон бы охарактеризовал это голосовое сообщение так: «Такое удаляют, не отправив», — но он все равно отсылает его Арсению, подумав, что его заебало, что он вечно дергается по поводу того, правильно ли он что-то сказал, адекватно ли это что-то выглядит, его от самого себя воротит. Арсений ни разу — сука, ни разу, Антон, ты тупой или прикидываешься? — не показал, не сказал, не указал, что что-то не так. Он даже говорил: «Мне интересно с тобой общаться». Антон вытаскивает, как бы вытягивая из головы фразы Арсения как тонкие блестящие полупрозрачные нити, еще: «В компании мне всегда лучше», когда компания — сам Антон. Блять, и заебись. В чем проблема тогда. Антон наклоняет голову, чтобы посмотреться в зеркало, и оглядывает лицо. Если бы Арсений был сейчас здесь, понравилось бы ему то, что он видит? Нравится ли ему хотя бы немного… внешность Антона? Гениально. Мужики не оценивают внешность других мужиков. Это ты, особо одаренный, отличился. Нет, у Антона научный интерес — и на Арсения не получается не смотреть. Кажется, Антон всегда его замечал, даже когда думал, что это не так. Он зачесывает челку и стукается затылком об холодную плитку. Дергает полы рубашки, поправляет воротник, будто до момента, когда Арсений распахнет дверь, остается несколько секунд, но — Антон зачем-то поворачивает голову в сторону выхода — ничего не случается. Арсений даже на сообщения не отвечает. Стоять в туалете, слушать капающую в унитазе воду и нюхать ссанину — заебись альтернатива английскому, но Виктория Викторовна точно его ебнет, если он задержится хотя бы еще на секунду. Быть одному Антону определенно нравится больше — он понимает это, когда возвращается в класс и видит, что англичанка куда-то делась, а все явно пытаются устроить жертвоприношение — кто-то громко ржет, вырисовывая что-то на доске, другие чуть ли на парты не лезут, третьи вообще открыли на всю форточку и зачем-то смотрят вниз; окна кабинета английского выходят на задний двор, где растут несколько деревьев, стоят железный турник и большой зеленый металлический стол, который наверняка не задумывался столом, но всем похуй. Антон ловит взгляды Никиты и Дениса — те по-жалкому показушно замолкают, когда он проходит мимо, и у Никиты аж губа выгибается в намеке на ухмылку, словно ему хочется выплюнуть слова, щиплющие ему язык, но он сдерживается. И правильно делает. У Антона нет настроения трахать себе мозг ебланами, которые почему-то не могут существовать просто параллельно — и у которых глубоко в жопе свербит от желания обратить на себя внимание. Ебаный детский сад. Раньше для Антона существовал только его класс, а эта мешанина из ашек и бэшек — хуета полная, никто так нормально общаться и не начал. Он садится за парту, невольно улыбается Макару, встречающему его словами о том, что англичанку зачем-то срочно вызвала директриса, и ложится на вытянутую правую руку. Димка, обитающий на третьем ряду, оборачивается, окидывает их веселым взглядом и вновь наклоняется к уху Кати. Бля, ну не разлей вода. — Птенчик совсем подрос, — еле ворочая языком, комментирует Антон, кивая на Диму и Катю, при этом потираясь щекой об рукав рубашки. — Лишь бы только без птенцов. — Не насто-о-олько, — уверенно отвечает Макар, почесав затылок, а потом вдруг замирает и страшными глазами заглядывает Антону в лицо: — Или настолько? — Вряд ли. Мы бы знали. А может, и нет. Антон бы точно не рассказал. Сразу — точно. Мама всегда говорила ему лишний раз не трепаться о чем-то, что может в итоге сыграть против тебя самого. Если бы у него была сейчас девушка, он бы не хотел, чтобы кто-то об этом знал. Может, Макар, Дима, Журавль бы со временем догадались сами, но почему-то есть ощущение, что Антон, если бы все зависело от него, просто молчал — нечего кому-то делать в этой части его жизни. Эта идея сталкивается с острым, наточенным частым возвращением к нему желанием не держать абсолютно все в себе. Антону нормально болтать обо всем: о спорте, о том, что происходит в жизни Макара и других его друзей, об играх, да даже об их бешеном соседе Белом с дедом, о дурацких снах и фильмах — о чем угодно, но, когда речь заходит о потенциальных отношениях, девушках, романтике — внутри все кривится, — его точно в один миг парализует. Стоит, замерший, высматривающий опасность, — ни одна мышца не дрогнет. Это точно не нормально. Когда это началось? Разве… год назад он был таким? Может, он думал о другом? Нихуя уже не помнит. Когда Арсений стал ему нравиться настолько, что Антон вдруг понял, что ему надо решать, как себя вести; о чем молчать и что произносить, что скрывать и что держать в тишине. Бля, господи, он же выстроил одну четкую технику: когда пытаются что-то выведать, лучше подождать. Лучше оставить слова во рту, чувствовать, как они пытаются пробиться, раздробить челюсти, но не дать им оказаться здесь — в открытом мире. Техника — охуенная. Рабочая. Антон настолько незаметно внедряет ее в жизнь, что снова задается вопросом: когда все изменилось? Может, он всегда все скрывал? Или ему просто никто до этого не нравился? Разве? На лице застывает хмурое выражение: брови неконтролируемо сводятся к переносице, магнитятся. Антон сжимает ладонь в кулак, проводит предплечьем левой руки по губам и вздыхает. Макар, пытавшийся, видимо, силой мысли выведать подробности о Кате и Димке, поворачивается к нему с одной фразой: — Нет, они точно не трахались. На них оборачиваются несколько одноклассников, и Антон ржет, упираясь лбом в сгиб локтя. В классе повисает тишина — как назло. Макар не теряется, взмахивает руками, хлопает и говорит: — Братья, дискуссия, к сожалению, подходит к концу. Если вы хотите послушать ее с самого захватывающего начала, сдавайте деньги на нужды класса, я обязательно, — Антон смотрит, как Макар медленно поворачивает голову, словно пытаясь зацепить взглядом каждого, при этом то и дело вскидывая брови, — передам все нашей любимой старосте. Одно слово стоит тридцать шесть рублей. — Нихуевый бизнес, брат, — кричит с первой парты второго ряда Журавль, приподняв голову, потому что решил поспать на двух сдвинутых стульях. Антон завидует: единственное место, где он может поспать, — это колени Макара, но тот скорее случайно ебнет его виском об парту, даже если великодушно согласится побыть подушкой. — Я в деле. — Сдавай деньги, брат. — Э-э-э-э, — еще громче кричит Журавль, через пару секунд подскакивая и подлетая к их парте. Антон, потерев глаза, потягивается и натыкается взглядом на кактус в мексиканской шляпе на серой толстовке Журавля. Кактус вопросительно зырит в ответ. — А че только я? А Антоха? — Уже сдал, — по-деловому серьезно говорит Макар. Антон улыбается, снова трет глаз — спать хочется, пиздец. Ночью он опять долго переписывался с Арсением, и тот даже говорил, что боится проспать, но на деле уже в шесть утра прислал ему сообщение с «доброее утроо!» — первое слово сделало Антону физически больно. Как Арсений умудряется нормально не спать и оставаться бодрым — вопрос, нахуй, на миллиард. Журавль уже собирается притащить к их парте третий стул, чтобы провести эксперимент, заметит ли англичанка его исчезновение, когда вернется, но, когда он как раз пытается дотащить его до них, дверь распахивается — и дальше Антон только шепчет Макару на ухо, чтобы тот заснял Журавля и скинул в беседу. После урока Димка, одергивая белую рубашку, говорит: — Все-таки надо было Димона позвать сниматься. Такой типаж пропадает. — Куда? — спрашивает Журавль, хлопая глазами. Макар кладет руку на его плечо. Коридор пустеет — седьмой урок, блять, был, видимо, только у них. Если в одиннадцатом классе у Антона будет больше трех уроков в день, он реально перейдет на индивидуальный план — он парень уже бывалый, некогда ему в школе отсиживаться. Так и вся жизнь мимо пройдет, пока он слушает, как задается разделительный вопрос в английском. Виктория Викторовна их затрахала — его в особенности, потому что к концу урока только и было слышно «Антон». Хотя бы не по фамилии — так только Арсений, она, физрук и училка по музыке не обращаются. Музыки у Антона уже несколько лет нет, но он помнит. Он все помнит. Шастун, Шастун. Шастун, Шастун. Заебали. Может, хотя бы в универе — если Антон сможет поступить — от него отъебутся? Он превратится из кракозябры Шастуна в чупакабру Антона — почти в Чупу. Антон бы, наверное, хотел стать котом, но не в их семейке — Миша бы окончательно перестал его уважать. — Ты спишь, что ли? — щелкает пальцами Димка. Макар забегает обратно в кабинет английского, оглушающе громко говорит «до свидания» и возвращается, закинув руку на плечо Антона. Спрашивает, улыбнувшись: — Че ночью делал? — Ничего, — бубнит Журавль и первым идет в сторону лестницы. Антон щупает в кармане телефон, прикусывает губу. Мозг пытается не капитулировать: Антону нельзя спускаться ниже третьего этажа, но в то же время снова говорить об Арсении будет палевно. Может, тот забыл о том, что предложил встретиться? Или просто решил слиться? Во рту словно горчит. Нет… нет, вряд ли. Арсений бы сказал. В любом случае — ему надо как-то съебаться. — Он просто делал массаж правой руки. Все нормально, вы чего-о-о. — Макар смеется и теперь обхватывает за плечо Журавля, обгоняя Антона и Димку. — Все таким занимаются, дружище, не парься. — Отъебись, — вновь буркает Журавль, отпрыгивая от Макара и перепрыгивая сразу через три лестницы. Они уже обогнули проход на третий этаж; на втором этаже пару уроков назад Антон видел Арсения, разговаривающим с каким-то плачущим ребенком. Может, что-то случилось и он его домой повел? Могло такое быть? Хотя он был в сети часа полтора назад, даже написал ему, значит, дело в другом. Может, просто-напросто занят? Невероятные логические цепочки имени Антона Шастуна. Почему он просто не может учиться в его кабинете? По классам зачем-то ходит, с другими учителями общается, когда можно просто — так, сука, просто — приходить в триста восьмой кабинет, наливать там себе чай и читать учебники с таким же успехом, с каким Антон познает окружающий мир — и литературное чтение, м-да, — на уроках. — А нам че-то задали? А то я прослушал, — говорит Макар, шагая в сторону гардероба. Антон почти слышит тревожную сирену прямо в центре мозга, почти слепнет от ярких, светящихся ярко-красным предупреждений, что он сейчас въебется, сейчас выйдет из школы и тогда так сильно облошарится, что шагу назад не будет. Все меняется в одну секунду. Он вспоминает: сегодня вторник. У Димки репетитор — ждать не будет. У Макара и Журавля должна быть какая-то хуйня на стадионе, то ли сборы, то ли просто мероприятие, о котором Антон мимолетом читал в беседе, и если он сейчас — чисто теоретически, но на самом деле серьезно — пойдет обратно, чтобы что-то забрать, мол, он, Антоха-пройдоха, все растерял… может сработать. Должно, блять, сработать. Если он скажет: «Идите без меня», они пойдут — резона с ним спорить нет, настаивать на ожидании — тоже, потому что они помнят, точно помнят, что это бессмысленно. Только не проебаться. Главное, чтобы сейчас из ниоткуда не вышел Арсений, потому что тогда Антон врежется в айсберг. Проиграет Волан-де-Морту. Его растопчет Кинг-Конг или Годзилла. Тогда он потонет в толпище зомби — они сожрут его, обглодают до косточек. Он по всем фронтам проебется. Антон затормаживает возле стенда с расписанием и объявлениями. До гардероба — четыре больших шага. — Бля. Щас. Парни оборачиваются на него; Журавль уже почти скрылся из виду, но теперь из-за двери гардероба торчит его башка, а тетя Зоя и дворник, сидящие на вахте, сразу с любопытством смотрят на них. Пользующийся матом десятиклассник всегда интереснее, чем кроссворды, газеты и гонения за отсутствие сменки. Макар дергает головой, мол: — Че? — Забыл провод от зарядки в кабинете, — он цыкает, еще раз выругивается и уже собирается обернуться, как добавляет: — Не ждите. Я все равно деда у магазина ждать буду. Срабатывает. Видно по лицам, по быстрому кивку Димки, по махнувшему Антону Журавлю и улыбке Макара — тот подбегает, легко толкает его в плечо и говорит: — Заодно скажи англичанке, что мы очень сильно будем по ней скучать, прям очень, — он хватается за сердце, — я уже мисс хёр вери мач. Антон смеется, пожимает Макару руку и мгновенно сваливает. Сердце колотится в груди колоколом на турбо-ускорителях: он даже не вдыхает, не меняется в лице, просто широкими, почти прыгающими шагами снова поднимается на три этажа выше и залетает в коридор, зная, что выглядит, вероятно, хуже, чем если бы он бегал при сорокаградусной жаре и при этом обмазывался пылью и грязью, собранной мокрой тряпкой. Остановившись ровно за углом — не заглядывая в закуток, где находятся кабинет физики и кабинет Арсения, — Антон быстро смотрится в потухший экран телефона, поправляет лохматые волосы, проводит ладонью по лицу; ему точно нужно постричься — выглядит как неряшливый уебок, который в глаза триммер не видел. Сиреневого брелка нет — Антон замечает сразу. Он хмурится, медленно подплывает ближе, оглядывается — как будто ожидает, что Арсений шагает за ним по пятам, надеясь напугать. Но позади — никого: только опустевший коридор, наклейки с бабочками на стенах, расплюснутый беловато-желтый луч солнца на полу и целлофановый пакет на лавочке, косо виднеющейся из-за угла. Провод от зарядки. Точно. Самый беспалевный человек в мире. Какой, сука, провод. Антон раз в сто лет приносит зарядку с собой — когда ставит телефон набираться сил, а утром тот ржет ему в лицо и говорит, что он даже ни на процент не шелохнулся: только сильнее разрядился. В беседу пацаны не писали: у Антона вообще никаких оповещений нет. Он втягивает через нос воздух, сглатывает и снова поправляет торчащую челку. Может, ждет, что Арсений почувствует его присутствие за дверью и сам позовет? А может, просто ведет себя как блядский трус — вот ничего не мешает ему сейчас зайти. Вряд ли к Арсению пришла его девушка и они там сейчас сосутся. Вряд ли. Быть такого не может. Это что-то из сказки. Антон хмурится. Пишет Арсению:

Я зайду? Ты в школе?

Внутри затягивается воронка тревоги, каменистой, прочной, едва ли пробиваемой. Антон ощущает, как она окаймовывает по бокам сердце, лишает его любого движения, — как если бы оно умело по-настоящему двигаться, а тут в один миг его бы связали по рукам и ногам. Стой, не дыши. Как в кабинете флюорографии. Вдохнуть, не дышать. Он сглатывает еще раз — в горле сухо. В уголках губ собираются слова; мысли, которые Антон бы хотел озвучить, если бы мог собрать их в одно целое, если бы Арсений сейчас ответил ему, если бы Антон мог дернуть ручку двери и оказаться внутри. Его ничего не удерживает от этого. Один только ограничитель — херова мораль. Нельзя же, да. Никто не разрешал смотреть, там Арсений или нет. На двери не висит табличка «Арсений тут, заходите, не кусается», потому что Арсений априори не может кусаться, он выглядит как человек, который даже не знает, что это такое, — он может только греть людей, вот в чем Антон уверен. Его он греет — лучше, чем их домашнее отопление. Может, если этой зимой они так и будут общаться, Антону даже не будет нужно одеяло. …когда мысли несет настолько сильно, Антон знает, что это знак — до момента, когда он окончательно расплавится, как свечка, у которой сутки подряд зажжен фитиль, которая вновь обратится пепельно-белым воском в итоге, остается всего-ничего. Либо одно сообщение Арсения, либо его отсутствие. Третьего не дано. В математической системе Антона — точно. Он вздыхает. Говорит себе: сейчас. Можно сколько угодно бояться, но рано или поздно придется. Не сегодня — так завтра. Если Арсений его еще раз позовет. Если он сам решится прийти. У него будто бы срывает все тормоза, все стоп-механизмы, когда он опускает ладонь, влажную, горячую, ладонь, которая сейчас вырвет все с корнем, на ручку, сразу же нажимая на нее и медленно приоткрывая. Хватает одного взгляда. Щелка — тонкая-тонкая, толщиной с деревянную полку деда, на которой он хранит кисти, но Антону большего и не надо. Мир затормаживает, тускнеет; картинка не хочет прогрузиться до конца, она фокусируется целиком на Арсении — Арсении, который, кажется, заснул прямо за рабочим столом. Антон облизывает губы, пялится, почти не двигаясь. Сердце, сбросившее каменную броню, трепыхается, что-то нашептывает ему на ухо, но Антон ничего не понимает — только пялит на растрепанные темные волосы, на виднеющуюся макушку, на высокий светлый лоб и сложенные, как в первом классе, руки. Телефон Антон достает на автомате — даже не думает, когда проверяет, выключен ли звук, когда делает несколько серий фотографий и медленно, пытаясь не шаркать, подходит ближе к столу. Дверь он закрыл осторожно, бесшумно: ему никак не хотелось Арсения будить — ему хотелось посмотреть на него. Охуеть. Охуеть. Как такое возможно? Как он вообще заснул? Антон слегка наклоняется, оглядывает стол — из-под сложенных локтей выглядывает то ли тетрадь, то ли блокнот. Телефон лежит возле заряжающегося ноутбука: тот открыт, но экран потухший — в спящем режиме, наверное. Прямо как Арсений. Бля… реально заснул. До слуха долетает тихое, едва слышимое, глубокое дыхание. Возможно, если Антон коснется арсеньевского плеча, тот сразу встрепыхнется, подскочит и растеряется, а это последнее, чего Антон хочет, — особенно когда у него появился такой шанс. Он снимает рюкзак, аккуратно кладет его на пол и садится на стул перед рабочим столом. Он снова тут — тот же кабинет, и все такое знакомое, привычное, кажется, блять, выученное наизусть, как легко запоминающееся стихотворение, как второе «Лукоморье» для Антона, которое он в начальной школе выучил так, что оно отлетает от всех передних зубов. И Арсений тоже здесь: спящий, разморенный, наверное, даже не заметивший, как задремал. Антон сам не раз так случайно вырубался — когда валялся и смотрел видосы, только-только поев, или когда поздно ночью делал домашку. Такого давно не было: в сентябре Антон выбрал хардкор, вечно работающую схему — безграничное списывание. На подоконниках на переменках, на парте прямо перед уроком. Но Арсений… Он не учится в школе. Он вообще, если Антон не ступил, уже не учится. Неужели его настолько кроет от усталости? Вот когда он по-настоящему спит, а не ночью, как все люди? Блять. Теперь понятно. Все понятно. И бодрость его, и активность, и энерджайзерский настрой на любой движ в школе и любые разговоры. Если так происходит на постоянной основе, то все точно, бля, понятно. Антон ставит на стол локоть, упирается подбородком в ладонь и, покусывая нижнюю губу, плавно скользит взглядом по лицу Арсения — по тем местам, которые заметны. Видит — прикрытое веко левого глаза, ресницы, напоминающие в тени бахрому с мягкими темными волокнами (мама пользовалась такими, когда обрамляла вязаные сидушки для стульев на кухне), худую, впалую щеку, уголок бледно-розовых губ. И все еще слышит… слышит его дыхание, замечает, как то поднимается, то опускается арсеньевская грудная клетка. Если бы Антон обошел кресло, на котором Арсений сидит, просунул ладони под его руками и обхватил бы его за бока, он бы ощутил шевеление прямо на кончиках пальцев. Господи. Антон представляет, как щупает арсеньевскую футболку, как слегка оттягивает ткань, а потом надавливает прямо на кожу — прямо на ребра. Дыхание сбивается. Это даже не возбуждение. Это что-то другое. Антон такого еще не ощущал — он уже давно чувствует, как все в нем тянется к Арсению, ближе, еще ближе, но то, что прорывается сквозь него сейчас, невозможно передать на видимом уровне — оно торчит занозой, осколком стекла, но настолько маленьким, что этого не вытащить, от этого не избавиться. Не высушить кожу ни йодом, ни зеленкой. Сквозь приоткрытые жалюзи на стол падает рябь мельтешащих лучей. Нижняя губа вся искусанная — Антон касается кожи большим пальцем, нащупывает суховатую ранку и удивленно замирает. Бля, неужели он настолько много жрал губы сегодня? Надо осознать. Еще раз. Охуеть. Ему не хватит и суток, чтобы понять, что все это — тихий кабинет, уже прячущееся за серыми тучами белое солнце, задремавший на какой-то тетрадке Арсений — реально. Антон не знает, сколько он сидит. Кажется, что каждая минута растягивается отдельным часом, а секунды перестают иметь значение в принципе: они просто не ощущаются, но не из-за скорости, а из-за самого момента, раскалывающего привычный мир Антона так же, как это делает Арсений обычно сам. Ощущение, что он видел Арсения, разговаривающего с ребенком в коридоре, больше нескольких дней назад. Если бы Антон пошел с парнями, он бы уже, наверное, пересек район Димки, уже пиздохал по частному сектору и уже бы встретился со всеми бездомными псами. В наушниках бы играл Выходной — или правильнее «Входной»? — а глаза постоянно щурились от солнца: в послеобеденное время на стороне, по которой Антон идет домой, всегда распаляются лучи, если небо ясно-голубое, словно разогнавшее все облака по своим местам, как собак — по будкам. Может, он бы записывал голосовое Арсению. Или общался с ним. Или просто шел молча, не доставая телефон, смотрел бы по сторонам или в ноги. Могло быть что угодно. Он и сейчас может встать и уйти. Дверь открыта — пиздуй куда хочешь. Можно даже пойти в район к Арсению и подождать его у подъезда, а можно остаться здесь — прижаться лопатками к спинке стула, вытянуть ноги и прикрыть глаза. Подождать. Антон слышит, как текут минуты, — как щелкают, двигаясь, стрелки настенных часов. До этого слух не улавливал этого звука: будто мысли, кувыркающиеся через друг друга, заглушали весь посторонний шум. Будто сейчас мозг опустел — решил: теперь можно услышать и то, что снаружи. Не только себя самого. Хочется посмотреть на Арсения. Антон смотрит. Обычно, когда он цепляется за подобное «хочется», он не может этого сделать — обстоятельства не те. В любом из смыслов. Либо Арсения нет рядом, либо людей много (не то чтобы это Антона останавливает), либо в голове Антона просыпается Джокер и он сам себя ограничивает. Словно это поможет. Словно мысленное «нельзя» хотя бы когда-то его останавливало. Антон облизывает снова пересохшие губы, на мгновение задерживая язык на верхней. Арсений немного шевелит головой — ресницы снова похожи на крылья бабочки. Большой, темно-рыжей. Антон видит таких каждое лето возле цинний. Он думает об Арсении, пока тот спит. Не так. Пока тот спит буквально в полуметре от него. Охренеть. Антон вдыхает запах — мешанина из киселя, чего-то медового и мыла — и непроизвольно задерживает дыхание: чувствует, как этот запах тонким слоем ложится где-то глубоко-глубоко внутри, прячась, как перед спячкой. Сколько сейчас времени, как долго он сидит в кабинете, писали ли ему пацаны — Антон не знает. Не проверяет, не трогает телефон, не глядит на часы на стене. Ему настолько сильно… плевать. Мама его искать не будет — сегодня она зарыта в работу, а дед наверняка уверен, что Антон просто занят школьным бизнесом: так он называет все то, что мутят репетиторы и учителя, когда готовят их к экзаменам. Антон промаргивается, трет лоб, надавливает ребром ладони на брови, поворачивает голову и — замирает. — Ты здесь, — тихо произносит Арсений, даже не подняв головы, а только слегка шевельнув ей и уткнувшись подбородком в запястье; теперь Антон видит и привычную красную ниточку, сейчас натянутую так, что она продавливает кожу, и розовато-расплывчатое пятно на щеке, и чирку черной ручки около губы. Антон сразу улыбается. Мельком вспоминает, что Арсений как-то говорил, что у него чуткий сон. — Да. — Я… прости, — зачем-то добавляет Арсений, не повышая тон; все такой же плавный, негромкий, медленный. Антон представляет, что после долгих ласк и поглаживаний Арсений кажется точно таким же, и умирает — внутри, снаружи он все еще лыбится как дурак, — я пытался не заснуть, но… блин. Ты сам видишь. — Потому что ночью надо спать, — слабо дергает бровью Антон. Со стороны это выглядело, наверное, не как подмигивание, а как судорога. — Как себя чувствуешь? Все идет само — все вопросы, слова, окончания, подразумевающие «ты», отсутствие судорожных перебираний идей, обернутых ленточкой с вопросом «а что говорить?» Антон даже не следит. Как будто со стороны наблюдает. Если бы так было можно в реальности, он бы хотел увидеть, как бы они выглядели, если бы Антон положил руку Арсению на щеку, наверняка теплую от долгого одинакового положения, и мягко сжал, погладил. Выглядело бы это красиво? Уместно? Нормально? Правильно? Такое может быть правильным? Это вообще можно расценивать как правильное или неправильное? — Вроде бы хорошо. — Арсений приподнимается, ставит на стол локти и прижимает ладони к глазам. Антон молчит: почему-то кажется, что Арсений не закончил говорить. Он двигает стул, подается корпусом — еще ближе. — Голова немного болит, но у меня… так всегда, — шебуршит Арсений, отрывая руки от лица. Смотрит на Антона. Его взгляд — мутновато-синий, еще сонный, но внимательный. — Да… хорошо себя чувствую. — Это лучше, чем если бы ты остаток дня умирал от недосыпа. — Я бы не умирал, — со слабой улыбкой возражает Арсений. — Умирал, — уверенно повторяет Антон, наблюдая за тем, как Арсений разминается: вертит головой, шевелит плечами, крутит кисти рук. С таким физруком Антон бы позанимался без вопросов. — Вообще не понимаю, как ты живешь с таким режимом. Арсений уставляется на него — и улыбается. Антон прикусывает губу изнутри — самый уголок. — Когда я был в старшей школе, я его однажды… однажды сбил и больше не восстановил. Я… пытался. Уже в университете, когда мы… — Он замолкает. Антон не меняется в лице, но разум нацеливается на одно сказанное «мы», сорвавшееся, Антон уверен, невольно, но настолько громкое, что Антон даже не сомневается — это не оговорка. Покрасневшие щеки это подтверждают. — В университете я понял, что если так и продолжу, то на парах меня не ждет успех воо-о-обще. Антон пару раз кивает — слушает. Игнорирует «мы». Может, речь о подруге. О ком угодно. О друге. О соседе в общаге, если Арсений в ней жил, или в квартире, — сука, кто угодно. Антон не будет цепляться. Он не будет. Хотя бы не сейчас. — Один раз… по-моему, — Арсений задумывается, уводит взгляд в потолок, и Антон смотрит в его глаза, красивые — пиздец, настолько красивые, что Антон бы хотел пялиться в них каждое утро, каждый день, каждый вечер, пялиться в них, даже когда спит, — блин, если не ошибаюсь, на первом курсе… в октябре, кажется, я пришел на философию, сел на первую парту, как обычно, — Антон улыбается, — а потом — представь! — заснул! На пять минуточек! И потом… открываю глаза, а на меня преподаватель смотрит. Прямо на меня, представляешь? И лекцию еще дальше ведет… Антон смеется, не успевая следить за тем, как активно двигаются арсеньевские руки, точно проламывая потоки кисельного воздуха. Он без понятия, насколько хорошо учился Арсений в школе и в университете, поэтому пока что только может выхватывать маленькие кусочки информации вот так — сквозь чужие истории из прошлого. — Я до сих пор помню об этом… кошмар, — нервно усмехается Арсений. — А потом я проспал еще зачет у того же преподавателя! — Пришлось пересдавать? Антон прокашливается — он несколько минут молчал, слушая Арсения, и у него вновь высохло горло. Голос напоминает гоблинскую озвучку фильмов в девяностых — может, хотя бы у Арсения такой ассоциации нет. — Не-ет. У меня был автомат. Изо рта вырывается: — Калаш? Арсений посмеивается, кивает. Его щеки вновь розовеют, становятся по-знакомому румяными, и Антон не знает причины — то ли Арсению жарко, то ли он о чем-то подумал, но Антон даже примерно предположить не может. — Мне просто кажется, что это я виноват, — морщится он, проглатывая пытающийся спрыгнуть с кончика языка мат. — Типа… мы же допоздна каждый день практически и… — Но ты же не заставляешь меня с тобой сидеть, — перебивает Арсений; голос, темп речи, тон — все меняется: становится бодрым, быстрым. Антон замолкает, зажевав нижнюю губу. — Ты бы знал, как мне хотелось хихикать, когда… помнишь, я приходил к вам… памятки отдавать? — Антон без слов кивает. Он все помнит. Может, даже сможет реконструировать образ Арсения в тот день, каждое его действие — от захода в кабинет до момента, когда он вышел. — То есть! Вот я тогда себя таким лицемером чувствовал… говорю одно, а делаю вообще иначе. Антон приподнимает брови. Закидывает ногу на ногу и улыбается. — Чтобы учить челиков в школе, нужно, получается, вообще безгрешным быть? Вот ты грешишь, реально, — не спишь. Как не стыдно. Ужас. — Ага-а-а, — подхватывает Арсений, не давая и секунды той паузе, что могла возникнуть между их словами. — А потом дрыхну в кабинете. Антон разводит руки в стороны. — И с кайфом. У тебя же такие привилегии. — Кабинет? — В том числе. Типа, блин, если бы у меня был в школе свой кабинет, я бы из него вообще не выходил. И спал здесь. Антон знает, что в реале так нихуя не работает и что его бы наверняка трахнула ножкой сломанного стула директриса, если бы он ебланил и устраивал забастовки в закрытом на ключ кабинете, но ему хочется хотя бы как-то Арсения поддержать — ну заснул и заснул, никто же не заметил. Сдавать его уж точно никто не собирается. Антон будет хранить воспоминание о спящем Арсении вечно — еще больше, чем любое другое. Оно словно… бля, как же его назвать-то… еще более важное для Антона: он увидел что-то, чего никогда не увидит еще раз, только если Арсений не решит заснуть специально где-нибудь в автобусе, если они будут ехать вместе, или не поспит где-нибудь на лавочке в коридоре. Антон тогда специально всех выгонит из школы, чтобы Арсения никто не разбудил. Арсений как-то писал, что Антон мог бы стать охранником его кабинета по понедельникам, но Антон готов идти дальше — он готов даже сон его охранять, особенно учитывая, что Арсений в принципе спать не умеет. Нихуя не удивительно, что в их споре проиграл именно он: для Антона засыпать — как дышать, все происходит без его контроля. Интересно, а Арсений помнит, что должен Антону желание? — Я размышлял над тем, чтобы принести сюда кровать, — задумчиво произносит Арсений. — Можно тогда и домой не возвращаться… — Во-во. Хорошо, что ты хотя бы живешь не так далеко. Арсений внезапно качает головой — Антон почему-то был уверен, что тот согласится. — Это далеко. Я мог бы пойти работать в школу в моем районе, но меня просто… я на практике здесь был, а другое рабочее место побоялся искать. Антон удивленно заглядывает Арсению в глаза. Видит в них отражение тех же самых слов — как если бы у чувства страха был отдельный, едва заметный след, расчерчивающий радужку. Хочется протянуть руку и потрогать арсеньевские пальцы, сейчас медленно водящие назад-вперед по загнутому уголку блокнота — видимо, того самого, с ловцом снов на обложке, потому что цвет страниц и оформление похожи. — Почему?.. — Наверное, я тогда был не очень в себе уверен. — Арсений начинает кусать губу и молчит; а еще отводит взгляд. Антон некрепко стискивает челюсть. Чувствует, как трясется колено. Блять. Молчать — хуета, но и сказать Антон ничего не может: кто-то все-таки залез к нему в рот и украл слова, наверное, догадавшись, что управлять ими Антон нихрена не умеет. Он просто… ну что за придурок, скажи хотя бы что-нибудь. Если бы Арсению хотелось поговорить со стеной, он бы тебя не звал; он бы и сам справился. — У тебя бы все получилось, — негромко — спустя, может, минуту или все тридцать — произносит Антон. Ему, блять, не хватает звуков, слов, а его руки, сейчас сложенные на груди, чуть ли не пульсируют от порыва коснуться, потрогать, погладить — что угодно, лишь бы только не сидеть мертвым деревом. — Может быть, — ведет плечом Арсений. — Спасибо, Антон. Он вновь кивает. «Вот вообще не за что», — проносится в голове, но вживую Антон только спрашивает: — Ты жалеешь? Что остался здесь. — Глупости, — мягко смеется Арсений. — Может, пока что я… немножко застыл, знаешь, в обучении, но я точно… попробую повысить квалификацию, может?.. И просто… я же чувствую — так или иначе, — что мне здесь… хорошо. Пока что — хорошо. Антон облегченно выдыхает. Он понимает, что в нем кричит ебаный эгоизм, он буквально слышит его громкий голос, скандирующий «блять, слава богам», от радости, что Арсений в ближайшее время точно никуда не свалит, но ничего не может с ним сделать — он даже не пытается. Кажется, что все его поведение приправлено эгоизмом — в маленькой или большой порции. Им давишься, от него горло горит, но его никуда не денешь. Кажется, что эгоизм лежит в основе человека; у всех по-разному, но он есть — даже если ты самый бескорыстный чувак на планете, в этом тоже есть определенная корысть. — Я рад, что ты здесь работаешь. — Я и не сомневался, — хихикает Арсений, и Антон удивленно замирает. Что? Ощущение, что ему прямо сказали, где он проебался, хотя он надеялся, что этого никто не заметит. Ему и запись с камер видеонаблюдения показали, и текстовые доказательства предоставили, и просто тыкнули пальцем в лицо — мол, ты, Антон, виноват. — Почему. Он спрашивает это ради себя. Ему даже не нужен ответ. Арсеньевское лицо — открытое в эмоциях и реакциях, это Антон уже для себя уяснил — само все скажет. Арсений сталкивается с Антоном взглядом, а потом сразу же уводит глаза — в сторону зеркала в углу, словно на нем невидимыми чернилами что-то написано. Ага. Антон сразу понял, что бьет, куда надо, — Арсений точно о чем-то догадывается. О чем-то. Ага. Так много вариантов — пиздец. — Ты же… говорил, что тебе нравится общаться со мной. — Говорил, — подтверждает Антон, пристально наблюдая за тем, как Арсений начинает шуршать страницами блокнота, как он берет и опускает черную ручку, как трет уголок рта. Чуть ниже шрама — бледного-бледного; он словно еще более незаметным стал, чем в прошлом году. Прямо как антоновский ожог. — Ну вот. И улыбается. Это не та улыбка, которой Арсений обычно светит, когда ему что-то нравится или когда он только-только перестал смеяться, — это улыбка намекает на что-то другое, то, что легко не словишь, не увидишь. Антон, когда ему неловко или он сказанул что-то, что лучше бы не говорил, никогда не улыбается — он просто замолкает и пытается слиться с фоном стены, неба, дерева или асфальта. Никто не увидит, все пройдут мимо. Сейчас — иная ситуация. Может, Антон просто еблан и Арсений не имел в виду ничего… такого. Если это «такое» развернуть, как фольгу или крафтовую бумагу, из него посыпятся слова «нравишься», «пиздец», «постоянно». Как песчинки, как кусковой лед, как частички раздробленного камня. Потом не соберешь. Антон ничего не говорит и долго смотрит на Арсения. Почти предсказывает, что тот что-то скажет первее: — Голова перестала болеть… — Он потирает кончиками пальцев лоб. — Все в порядке? — Да. Просто думаю. — О чем? О ком. — Можно попить воды? У меня в горле Сахара вторая уже. Арсений встает со стула, хватает белую кружку, которая стояла за черной, и наливает из чайника воды. Приговаривает: — Ты можешь даже не спрашивать, Антон. Можешь что хочешь брать. — В какой-то момент я решу потрогать лягушку, а ты меня сожрешь за это. — Нет. — Арсений протягивает Антону кружку, и тот кивает, перехватывая толстую ручку. Пальцы Арсения теплые, мягкие — это ощутимо даже через мимолетное, почти прозрачное касание. — Тебе можно. Ты же не будешь пытаться ее убить. Это вызывает смех — и картинку с пятиклассниками, разрушающими кабинет Арсения. — Хочешь, я куплю ей друга? Арсений, снова усевшись на стул, закрывает ноутбук, выдергивает из тройника прямоугольный черный зарядочный блок, а потом широко открытыми глазами уставляется в лицо Антона — словно он сказал, что собственными руками напильником разрежет туловище каменной лягушки пополам. — Нет… ты чего? Не надо… — Да давай. Надо только понять, где нормальную купить, — говорит Антон и поправляет челку. Желудок сворачивается от голода: лишь бы только не запел китовым квартетом. — Хочешь? — Хочу, но… не надо, — настаивает Арсений, однако на Антона уже ничего не действует: он услышал одно заветное «хочу», и у него поехала каскадом крыша. — Ей не так одиноко! Я иногда забираю ее домой вместе с Сережей. Сережа — это кактус, напоминает себе Антон. Он помнит, что так в первую очередь близкого друга Арсения, но сомневается, что они живут вместе, если только у них не шведская семья. Следом за этой мыслью накатывает, как сугробный ком, и сообщение Арсения о его «подруге» Марине, а за ним же — гребаное «мы», которое, наверное, застыло в прошлом, но Антон не имеет доступа к разуму Арсения, чтобы быть уверенным на все сто процентов. И когда он вот так вспоминает о той Марине, он отчего-то даже не сомневается, что они встречаются; серьезно — живут вместе и друзья? Антон следит за тем, как губы Арсения растягиваются в теплой улыбке. — Давай признаем, что ей нужен друг. Арсений вздыхает, пару раз кивает — смиренно. — Правда, нужен… Возможно, он не договаривает «друг нужен каждому», и это было бы в его стиле, и Антон бы сказал, что особенно всем нужен такой друг, как Арсений, и тот бы снова улыбнулся — смущенно или радостно, но Арсений не договаривает, а Антон не хочет бежать впереди паровоза — тот же его на части разрежет, словно едет не по рельсам, а по шипам. — Я купил ее на блошином рынке, когда ездил в Москву прошлым летом, — рассказывает Арсений, вставая из-за стола, хватая сумку, вытаскивая и снова засовывая черную карточку, запихивая в главный отдел блокнот, ручку, черный чехол с очками и даже телефон, — и она… она мне очень понравилась. Сразу. Не помню, сколько стоила… рублей четыреста? Или пятьсот… Я даже не раздумывал. Какое-то время хранил ее дома, потом притащил сюда, а потом снова уволок домой… и снова сюда. Пока что она обитает здесь, — Арсений обводит полукруглым движением ладони полку с разными статуэтками, шкатулкой и книгами, — я все равно скоро уеду, вот. Не хочу, чтобы она одна была. Антон сразу спрашивает: — А подруга? Не присмотрит? Он невозмутим. Максимально невозмутим. Нихуя необычного. Просто вопрос — просто ответ. Ревности — ноль: Антон больше не хочет продолбить от злости и бессилия стену, он спокоен, спокоен, и личная жизнь Арсения идет параллельно жизни Антона — она просто есть, и Антон не будет о ней думать. Он надеется, что примерно это по его лицу Арсений и прочитает. — Мне кажется, нет… она работает постоянно, и вряд ли ей будет сильно это нужно. Антон, если бы он жил с Арсением, сам бы предложил за лягушкой присмотреть. Бля, он бы сделал ради Арсения… многое. Да, точно, многое. Антон переводит взгляд на статуэтку: если он возьмет ее в руку и сожмет пальцы в кулак, даже голова выпирать не будет — настолько лягушка маленькая. Арсений трет глаза. Антон говорит: — Тогда пусть будет здесь. Ты же не надолго уезжаешь? Господи, лишь бы ненадолго. Антон не помнит, говорил ли Арсений ему конкретные числа, но думать о том, что он будет переписываться с человеком, от которого башку сносит, но который буквально в другом городе и у него даже нет возможности на него глянуть хотя бы пару секунд в день, — пиздец пугающе. Ладно, нет, не пугающе нихуя, по сути ничего такого, это просто… неприятно осознавать. Антон привык к Арсению. Привык к нему еще давно — до начала их переписок и разговоров. Это как когда кто-то из его котов пропадает на день-два-три и места себе найти не получается — вдруг умер, вдруг отравили, вдруг потерялся, — и связи с ним нет, и просто… хуйня полная. Аж все чувства внутри подмораживаются, группируются — как перед атакой. В попытке защититься. Когда привязываешься, внезапно терять кого-то — тяжело. Антон не помнит, терял ли он кого-либо в масштабном смысле этого слова; в голову лезет только их домашний кот Кузя, который никогда нормально с ними не жил, постоянно познавал мир и пропадал неделями, а один раз вернулся — весь больной, едва ли шевелящийся, спустя пару дней лечения вышедший на улицу и умерший прямо за беседкой. Дед и мама похоронили его за сараем — Антон сейчас уже не вспомнит само место, но тогда — может, в классе шестом или пятом — постоянно приходил и словно надеялся, что тот оживет. Параллель — херовая. Арсений не собирается умирать, а Антон не умрет без самого Арсения, даже если тот уедет на месяц и больше, — как не умер, когда Кузю похоронили прямо на заднем дворе. — Три дня, — говорит Арсений, прорываясь в его сгущенные темным мысли. Как обрамленное светом пятно. — Утром в субботу поезд. — Любишь ездить на нем? — Немножко, — улыбается Арсений, ставя сумку на кресло и открывая прямоугольную дверцу шкафа. Он достает пальто, и Антон приоткрывает рот. Блять. — Я серьезно думал выкупить целое купе, но полностью пустых вообще не оставалось… Пипец, в общем. Пальто, которое Арсений снимает с вешалки древесно-каштановой расцветки, явно новое, потому что Антон раньше такого на Арсении не видел… и слава, сука, богу, потому что сейчас он заранее готовиться сдохнуть прямо на месте, когда увидит Арсения в нем. Пальто серое, с темными карманами и воротником, чуть ниже колена, судя во всему, и это пиздец — медленно подкравшийся в самый неожиданный момент. Его мозг — или бешеное сердце — хочет охуеть, видимо. Просто пальто. Ничего такого. Антон уже видел Арсения в пальто не один раз, но сейчас его пришибает как впервые — точно до этого он не мог убедиться до конца, что Арсений охуенно красивый и что на нем вся одежда смотрится как где-нибудь во Франции — как раз для него, — на неделе мод. Если бы существовала столица мира, Антон бы заявил, что Арсению нужно жить в ней, а не здесь. Он уже как-то размышлял об этом, кажется. Арсений словно… не для этого города. Ему нужно что-то большее. Что-то дальше. — Ты чего? — Ничего, — слишком быстро вякает Антон и встает со стула, останавливаясь в шаге от Арсения. — Прослушал, извини. Ты говорил, что хотел выкупить купе? — Да, — мягко отвечает Арсений, надевая пальто. Антон проверяет время: даже четырех часов нет. В кабинет он пришел, кажется, минут сорок или пятьдесят назад — Антон не следил и даже не будет пытаться считать. — Как-то раз я ехал с какими-то… мужчинами, которые всю ночь играли в карты, ни на секунду… не замалкивали, а еще они!.. Еще они даже меня пытались во все это вовлечь. Антон бы сказал: я в ахуе. Но он говорит: — Но ты не вовлекаем, да? И надевает рюкзак, наблюдая за тем, как Арсений застегивает пальто на пуговицы и, подойдя ближе, заглядывает в зеркало. Антон делает небольшой шаг в сторону, но все равно видит в отражении себя — он даже словно выше Арсения. Ракурс охуенный, конечно. Прикусив губу, он смотрит, как Арсений трогает воротник, укладывает двумя согнутыми пальцами темную челку. Красивый. Хочется еще раз об этом сказать, но уже вслух. Повторить несколько сотен раз, проговорить это прямо Арсению на ухо — красивый, красивый, красивый. Антон не чувствует себя хуже, наверное, если без шуток, но на улице из них двоих смотреть вслед будут точно не ему. — Я просто убежал от них… Антон громко прыскает. — Куда ты убежал? — В вагон-ресторан, — улыбается Арсений и ловит его взгляд в отражении. Антон чуть прищуривается, тянет губы в ответной улыбке. — Они начали спрашивать, мол… откуда я, куда я, кем я работаю… когда узнали, что я школьный психолог, начали смеяться. Правая бровь выгибается. — Это разве смешно? — Они просто посчитали, что я слишком молодой для этого. — Гении. Антон вспоминает, как как-то раз произнес это же слово при маме, называя так кого-то из параллели, а она сказала: «Без двух букв», — и тогда это было ржачно, а сейчас… Антон не знает. Если мама сейчас произнесет при нем слово «гей», он, кажется, сразу попадет в астрал. «Попадет в насрал», — если цитировать Макара. — Но вот он я, — оборачивается Арсений, и это прямо, сука, идеальный момент, чтобы сделать комплимент, но Антон сжимает губы, сжевывает окончательно улыбку и просто молча смотрит, как Арсений перехватывает черную квадратную сумку и пару раз топчется на месте. — Школьный психолог. Выгляжу как он со стороны? Просто охуительный вопрос. Антон чуть наклоняет голову, оглядывает Арсения сверху вниз. Говорит: — Вылитый. Десять из десяти. — Ты, получается, тоже десять из десяти? Антон замирает прямо на пороге — Арсений уже открыл дверь и кивнул, чтобы Антон выходил первым. Догнав, что он как идиот, он делает широкий шаг вперед, поворачивается спиной к кабинету физики и, скользнув взглядом по арсеньевским плечам и заднице, к сожалению, скрытой пальто, отвечает: — Потому что я учусь в десятом? — Как ты угадал! Слышится скрежещущий звук поворачивающегося ключа. После Арсений прячет его в карман, и пушистый сиреневый брелок выглядывает из него верхушкой. Антон думает тыкнуть в него пальцем, чтобы опустить до конца, но сжимает руку в кулак. — Читаю твои мысли. Арсений смеется. — Антон, твои способности с каждым днем поражают меня все больше и больше. — Разве у меня их прям много? — Да, — с уверенным видом кивает Арсений. — Ты будто все умеешь. Действительно. Особенно вести себя как нормальный человек. Прямо охуенно получается. Антон не знает, что отвечать на такое, поэтому просто пожимает плечами — оптимальный вариант, застывающий между «да» и «нет». Арсений, наверное, слишком сильно верит в людей — в Антона в частности, потому что он пока что не может назвать ни одной способности, которая как-то сильно отличала бы его от остальных. Он может убрать лоток за две минуты, умеет готовить молочную овсяную кашу, профессионально копает огород в конце весны. Еще он прекрасно разбирается в гейском порно, но Арсению необязательно об этом знать. А он смотрел гейское порно? — Думаешь? — коротко облизывает губы Антон. Хотя бы из любопытства. — Да! Мне вообще нравится строить какие-то представления о людях, а потом узнавать, что сошлось, а что нет! Это даже не ожидания… я стараюсь не ждать, блин, но-о… просто приятно очень что-то угадывать. Может, глянул на какого-то мужика и подумал: «Если бы я был геем, я бы с ним потрахался». Антон так думал. Его не особо возбуждает порно с качками, амбалами (рамы четыре на четыре) и групповуха — непонятно, куда смотреть, Антону нужно сосредоточиться на ком-то одном, а там уже одному член сосут, другому в жопу член вставили, а он все пропустил, — но все остальное… Особенно его тянет на видео, где есть жилистые высокие мужики с темными волосами. План под кодовым названием «не думать об Арсении» каждый ебаный раз проваливается, и Антон представляет, что вместо чужого незнакомого лица появляется лицо Арсения. А дальше уже похуй — все само. Антон прикусывает язык. Слушает, как Арсений — реальный, одетый — что-то щебечет, пытается пробраться через мысли, и выхватывает слова, потому что не хочется быть как ебланоид, который нихуя не слушает человека, когда тот делится мыслями, но зачем-то — придурок, придурок, придурок — представляет, как прямо сейчас берет Арсения за руку, толкает его к стене и прижимается животом к его животу. Плечами — к плечам. Они почти одного роста. Никому не нужно будет задирать или опускать голову. Губы — ровно напротив. Только шевельнуться, приоткрыть рот, лизнуть самый уголок, следом — почувствовать во рту мокрый горячий язык. Шум в висках, теплеющий низ живота, сгибающееся в судороге сердце. Придурок. Антон жмурится и чуть не соскальзывает со ступени — вовремя хватается за арсеньевское плечо. Тот замолкает — Антону пиздец стыдно, что он опять, блять, отключил мозг, — оборачивается и взволнованно спрашивает: — Что такое? Ты плохо себя чувствуешь? Голос — как из-за толстого слоя стекла. Как будто его засунули в литровую банку, закрутили железной крышкой, открыли спустя пару месяцев и выпустили его наружу — отдаленный, но все еще уловимый. Блять. Если бы ты только знал, Арсений. Ты бы кинул меня прямо тут. Через прогиб, ага. Антон отпускает его плечо. — Не… нет, все супер, — откашливается он и пытается схватить рюкзак так, чтобы он прикрывал член. Тот не встал до конца, но Антон чувствует, что, если он сейчас не начнет думать о ямах Радика или голубином говне на стеклах дедовской машины, он погибнет — со стояком и шокированным Арсением рядом. Бля, а ведь у трупов реально иногда письки «встают». Пизда. — Извини. Я опять прослушал все. — Не хочешь обсуждать это?.. — аккуратно, тихо, словно тащит за собой огромную железную тележку, набитую грудой тыкв, и они вот-вот разъебутся об землю, как если бы зависели от громкости чужого голоса, произносит Арсений. — Я могу… Антон снова кашляет, делает шаг вниз — следит: Арсений тоже начинает идти. — Нет. Говори. Это я дурак. — Не называй себя… дураком. — А я буду, — со следом улыбки говорит Антон, упершись взглядом Арсению в щеку. Мама бы сейчас сказала, что он реально дурак, раз не смотрит под ноги, а потом ходит и плачется, что у него вывих. На самом деле Антон никогда не плачется — только в клоунской фазе (если по-юморному) и только когда никто не видит (если серьезно — и тогда это «каюк», выражаясь арсеньевским лексиконом). — Не надо… — А я буду, — повторяет Антон смешливым тоном. — Это мое кредо. Арсений звонко смеется — Антон улыбается шире. Он будто лежит в кровати, на груди — орущие жаром горчичники, никто его не трогает, не дергает, и ему тепло и очень хорошо. — Кредо… от слова «Крид»? — Нет, это «Крид» — от слова «кредо», — заявляет Антон, фыркнув и поймав мягкие смешинки в глазах напротив. Уже второй раз они с Арсением вместе спускаются с третьего этажа на первый и уже второй раз у Антона ощущение, что ступени не заканчиваются, — время растягивается, как резина. Лишь бы только не лопнула. — А «кредо» от слова… а-ам, — мычит Арсений, покусывая губу и снова обгоняя Антона, поэтому сейчас он пялится в его затылок — родинковый затылок. — Давай от слова «креденция»? И что это, блять. — Угу, — соглашается Антон. — А «кредит» тогда откуда? — Из банка, — спокойно отвечает Арсений. — Не поспоришь, — так же отвечает Антон и одновременно с Арсением начинает смеяться. Они проплывают вдоль длинного коридора первого этажа — у выхода виднеется пустой вахтерский стол: блять, наконец-то хотя бы немного свободы в этой школе — если бы можно было сейчас всех выгнать и остаться здесь только вдвоем, Антон бы предложил Арсению кинуть все вещи, пойти в спортзал, лечь на маты и просто разговаривать. Не исключено, что он бы в какой-то момент полез на Арсения, но — это все нюансы. Главное — другое. Главное вот что: чтобы Арсений не заметил, что у него почти встал член. Он не болит, не тянет, но механизм, отвечающий за привычки, говорит Антону лечь здесь на пол, снять штаны и подрочить. Прямо на Арсения. Прямо в коридоре. Пиздец. Еблан? В гардеробной Антон выдыхает: Арсений говорит, что подождет его на улице, и у него есть буквально пару минут, чтоб перевести дух. Выкинуть из головы разврат. Не сейчас, не время — им еще вместе идти, и Антон не знает, где они разойдутся, какой стороной Арсений решит пойти — по привычной антоновской или по противоположной, где строятся многоэтажки, где стоят бесконечные магазины, шиномонтажки и тридцать три конторы подряд, где можно оформить полис ОСАГО, — но ему примерно на все двести процентов похуй. Он спокойно готов перейти дорогу в неположенном месте, если вдруг окажется, что они находятся на повороте в частный сектор, а до пешеходного перехода еще дохулиард метров. По сути… разницы-то и нет: он просто пойдет с Арсением дальше, а потом вернется. Заебись план. Лишь бы Арсений только сам не захотел поскорее от него избавиться. Когда на уроках или в любой другой неподходящий момент — как было летом, когда они с дедом смотрели футбол по допотомному телеку, — у Антона встает, он действует по правилу двух «не»: не дергайся и не пались. Лишние телодвижения привлекают только больше внимания, поэтому расслабить тело — которое как натянутая тетива — получается только между вереницами вешалок и обувных полок-лавочек. Если бы Арсений Антона не ждал, он бы еще пошел умылся и пару раз поприседал, но, сука, увы, — придется надеяться на организм. Вот он же знал, что ему нельзя позволять себе заходить настолько далеко в мыслях, когда кто-то или Арсений рядом. Особенно когда Арсений рядом. Антон ненавидит правила, запреты и ограничения, которые выстраивает, как высоченный частокол, мозг. Он никогда не дает им возможности работать так, как должны работать все правила, запреты и ограничения, — он их всегда обрубает. На улице свежо и немного прохладно. Сейчас самая уебанская погода: когда утром выходишь на улицу, можно превратиться в городского Йети, а по пути домой — часа в два-три — попадаешь прямо в самое ядро раннего курортного сезона, когда температура от пяти градусов подскакивает ко всем восемнадцати. Антон в бешенстве — он так и говорит Арсению: — Можно было тупо с собой и тулуп, и майку взять, — бубнит он, расстегивая куртку, потому что ему уже, блять, жарко, пока Арсений тихо хихикает. — Мама врубала отопление сегодня, я утром проснулся в раю, а сейчас вернусь в котельную дьявола какого-то. Арсений, юрко пройдя через школьные ворота первее и сразу обернувшись, кидает на него горящий интересом взгляд. Антон облизывает губы. — А-а-а! У вас же свое отопление, точно! — Типа да. А у тебя же еще не включили, да? Язык чуть не вывернулся в коротком «вас» — и не в том смысле, что он снова забыл, как обращаться к Арсению на «ты», а подразумевая его и его девушку. Они-то по ночам греют друг друга. Когда впервые стукнет ноль или слабый мороз, Антон уверен, что не услышит ни одного комментария на этот счет от Арсения — у него же есть человек, с кем можно ночью обниматься. Нельзя-нельзя об этом думать. Не надо. Ебнешься. — Не-а. Но в моем микрорайоне… мы, в общем, первее всего с отоплением, потому что рядом много садиков и школ, вот. Не то чтобы я рад… Антон одергивает задравшуюся под рюкзаком куртку. — Не любишь, когда жарко? Конечно, бля, лежать ночью вдвоем в обнимку, когда шпарит отопление, сложнее. — Тяжело ее переношу иногда, а ведь они… включают, и все, блин, живи-выкручивайся, — тараторит Арсений, — а в частных домах клево. Сам решаешь… когда и что. Можно даже в мороз мерзнуть. Антон улыбается: типичная история — он и Димка всегда находят плюсы жизни в квартире, в то время как Журавль мечтает о переезде в отдельный дом. Мол, там места и пространства больше — и его можно понять, но Антон, блять, уже устал от уборки за двором, во дворе и на двух этажах. Однако Арсения прерывать не хочется — хочется только слушать его. Узнавать его. В каждой мелочи. В том, как он сейчас размахивает руками. Как постоянно смотрит на Антона, когда тот говорит, — его взгляд внимательный и… добрый, слушающий, если он вообще может таким быть. Это что-то невероятное, и Антон не понимает, откуда у Арсения энергия на настолько активное участие в разговоре, когда практически на каждую фразу он реагирует либо звуками, либо кивками, либо улыбкой, либо — кучей слов в ответ. Антон восхищен. Открыто и честно восхищен. Сам так не умеет. — Дома постоянно с открытыми окнами? — спрашивает он, переступив через не до конца высохшую лужу. Непривычно идти с Арсением не в сторону остановки, а через высокие дома, через детскую площадку и выстроенные в ряд чужие машины; через то место, где он единственный раз видел Арсения с той самой Мариной, наверное. Странно — идти с Арсением. И в то же время охуенно. Вот… вот как будто так и надо. Как будто это Антону было и нужно. — Постоянно, — выдыхает Арсений, рассмеявшись. — У меня такая холодрыга в комнате обычно. «У меня». — Мне просто… блин! Мне нравится, знаешь, — рассказывает Арсений звонким, прыгающим голосом, и Антон, может, и не знает, но кивает: не может иначе, — специально открывать на ночь окно, а потом всю ночь кутаться в одеяло… утром, елки-палки, я страдаю, — Антон слышит смех, — но-о-о вот это ощущение мерзлявости… я его люблю. Никогда Антон не слышал, чтобы кто-то мерз специально. Он так и говорит. — Ты какой-то исключительный случай, — выдает он, наблюдая за тем, как шевелятся в кармане пальто пальцы Арсения, а потом — впечатывается глазами в его глаза. — Специально мерзнуть… Капец. — Это я так эксперименты над телом ставлю. — Далеко в них ушел? Арсений как-то странно смеется — гораздо тише, точно даже не контролируя это, — а потом ведет плечом; ткань пальто в этом месте сгибается ровной полосой. — Достаточно, — шелестит он в ответ. И вдруг — так неожиданно, что Антон еще пару секунд пытается догнать, когда они успели поменять тему — спрашивает: — Тебе стало лучше? Ну… в сравнении с тем, что было… на уроках. — Стало, — кивает Антон. В данную секунду его вообще ничего не ебет. — Спасибо. На лице Арсения медленно расплывается теплая улыбка. — Да мне-то за что?.. Антон не хочет говорить пафосное, совсем, блять, неуместное «за все» — он никогда этого не говорил никому в принципе, поэтому единственное, что успевает сгенерировать его мозг, это: — Давай сам угадывай. — Офигеть. Действительно. Антон ржет и поглядывает на Арсения — тот резко перепрыгивает через кривые островки грязи на обочине, пока сам Антон специально идет по бордюру, чтобы вообще никак не пачкать обувь. Потом еще стоять в ванной мыть ботинки сто часов. Впереди виднеется еще одна автобусная остановка, но — и следующий шаг Арсения в сторону пешеходного перехода это подтверждает — она вообще не актуальна сегодня. Еще раз: сейчас Антона ничего не ебет. Только Арсений, идущий рядом, только он, перебирающий варианты — уже даже сказал, что Антон благодарен ему за пожелания «спокойной ночи» каждый вечер, и, ну, тут не с чем спорить, — только ближайшие минут двадцать, когда они точно не разойдутся. Просто идти вдвоем. Переходить вместе дорогу, смеяться, когда Арсений вляпывается подошвой обуви в сердцевину грязевой ванны на тротуаре, а потом рассказывать, как однажды поскользнулся на льду в центре, а потом еще несколько секунд лежал и смотрел в небо, точно так и было задумано. Слышать — а я тоже так падал! У Антона бы, наверное, разорвалось сердце, если бы он позволил себе прямо сейчас по-настоящему задуматься о том, что происходит. Это сердце — заштопанное примерно сотнями нитей — от каждого слова Арсения обстукивает в чечетке Антону ребра. И когда Арсений произносит, указав на жилые панельные высотки, будто прорывающиеся через дымчатое небо, пытающееся спрятать их вдали: — Блин, а там уже мой дом недалеко. Когда Антон отвечает: — Я помню. И когда Арсений, удивленно подняв брови и улыбнувшись, такой эмоциональный, искренне шокированный, вскинувший руки и словно порывающийся схватить Антона за запястья, пока он распутывает на ходу браслеты, спрашивает: — Прямо точно-точно помнишь? И не ошибешься вообще-вообще? Антон постепенно догоняет: его влюбленность в Арсения не получится превратить в просто-шутку. Это что-то другое. То, как его всего выворачивает наизнанку от большого чувства, которое сейчас реально проткнет его грудь изнутри, если только позволить, то, как все тело реагирует на Арсения, — такое не называют приколом. Шуткой. Это не что-то несерьезное. И Антон ощущает — не думает, не понимает, не анализирует — это только сейчас.

***

Экран телефона все еще не потух. Периферией зрения это видно. Его словно что-то душит. Встает наискось — костью-диагональю — в горле. Хочется выдохнуть, но легкие задерживают воздух; это как попытка оставить запах, ускользающий с каждым мгновением все дальше, прокладывающий невидимую линию шагов по полу, просачивающийся под дверь. Запах, которого в комнате быть не может никак, — но Антон все равно его чувствует. Фантомный шлейф. Разыгравшаяся фантазия. Больной мозг. Арсения никогда не было в комнате Антона — ничего здесь не может пахнуть им. Однако носоглотку почти жжет — от мнимой смеси конфет, порошка и чего-то терпко-древесного. Как если бы Арсений сидел прямо под боком — едва слышно дышал, наблюдал, что-то тихо говорил, почти не шевелился. И улыбался. Он бы точно улыбался. И говорил… говорил, говорил. Если не смотреть в сторону, можно даже подумать, что он тут. Антон жмурится, судорожно выдыхает — ни одной мысли в голове. Сейчас бы… Антон бы хотел вдохнуть его запах глубже, дальше, протолкнуть его в себя как что-то, что имеет форму, цвет, вкус. Он ненастоящий, он генерируется мозгом прямо, блять, сейчас, и плевать, что, когда он кончит, все распадется, все… бля, от запаха останется ровным счетом ничего — только ощущение собственного помешательства. Хочется думать о другом. Об Арсении, который лежит рядом, но ничего не делает — не тянет руки, не пытается потрогать его член, не касается его, не гладит. Можно ориентироваться на его дыхание… запах, запах, голос… Антон сильно прикусывает губу и сжимает влажными кончиками пальцев головку, давит указательным. Бедро сводит судорогой. Еще там… в школе… в ебаной школе. Он уже знал, что дома — когда все разойдутся по комнатам, когда мама крикнет ему «спокойной ночи», когда он запрется в спальне — вернется к тому, о чем думал. Об Арсении у стены. Об их лицах — настолько четко прорастающих между бело-серыми кругами под зажмуренными веками и в то же время плывущих… как когда пытаешься настроить фокус. Отдаляешь, приближаешь, отдаляешь… приближаешь. И вот оно — улыбающееся лицо. Румяное, четкое, и хочется сделать хотя бы что-то, и вытащить его в реальность, и сжать руки, бока, плечи, бедра… Языком — по приподнятому языку, по зубам, по нижней губе… и снова внутрь. Антон готов сдохнуть. Дело пары минут, когда на сетчатке глаза — только одна картинка. Яркая, как настоящая. Даже ярче самой реальности. И фотка. Ебаная фотка. Антону хватило несколько секунд, чтобы пропустить в башку одну только мысль о том, как Арсений, помывшись, обтирает плечи, живот, грудь полотенцем, бросает его куда-нибудь на ванну, натягивает серую — кажется, она была серая… серая, да, — футболку и делает ебаную фотку в зеркале. Пишет еще: «Трещинка похожа на паука!» Какая, сука, трещина, какой, сука, паук. Антон даже не видел. Не пытался ее искать, потому что если бы нашел, все равно сразу бы забыл. И… ладно. Фотография обрезанная. Там толком не видно лица, не видно, что происходит позади, но два мокрых пятна на футболке — прямо под ключицами — врезались Антону в глаза сразу. Он жмурится еще сильнее. Приподнимает жопу над кроватью, упирается затылком в стену, представляет — Арсений вскидывает руку и касается одним только пальцем. Медленно ведет вверх-вниз… одним только пальцем, не трогает руку Антона, сжавшую член, просто… это даже не поглаживание. Это обычное касание. Он даже ничего больше не говорит. И футболка у него уже высохла. И весь он — далеко, пиздец, не тут, не под боком, занимается своими делами, но это неважно… на это так похуй, честное слово, — в следующие пять-шесть секунд Антону так сильно похуй. Так же, как днем, когда они шли домой. Так же, как когда он дернул щеколдой, залез на кровать и снял трусы. Положил рядом телефон, что-то, кажется, Арсению ответил — лишь бы что-то было, на отвали, потом… все потом. Мешанина. Арсений, вжатый лопатками в стену. В блядском — еще расстегнутом — пальто, с глазами-монетами, со слюнявыми губами. Арсений в мокрой футболке. Арсений напротив зеркала. Антон, стоящий сзади, сбоку, спереди, целующий, трогающий, сжимающий… облизывающий ему шею, ухо, другое ухо, ключицы… Все. Все. Антон приоткрывает глаза, медленно моргает. Его окатили кипятком, но ожогов — ни первой, ни последней степени — на коже не видно. Самое хуевое в дрочке — это когда она заканчивается. Каждый раз нужно возвращаться в реальность: вытирать руки, подбирать брошенную на пол и на кровать одежду, натягивать трусы, чтобы добежать до ванной, брать чистое белье, проверять, не попала ли сперма на простыню — Антон постелил полотенце, но все-таки. Сегодня еще — блокировать телефон, не смотреть, писал ли Арсений что-то еще. Выйти в коридор, чуть не споткнуться об… — Миша, блять! Антон перепрыгивает через развалившегося прямо возле порога кота, проверяет, закрыта ли у мамы дверь, и быстро сваливает вниз — с места преступления. Голова ватная. Хочется поскорее лечь спать. На плите стоят две алюминиевые кастрюли — пахнет гуляшом. Милка сидит возле полной миски с супом и моет лапы. На столе — только салфетница, сахарница и пустая дедовская кружка. Красота. Тишина. Охуенно. В комнату Антон возвращается спустя три миллиона лет — ему приспичило нажраться макаронами и бутербродами с копченой колбасой и сыром. Возможно, он пожалеет — живот болит как тварь. Возможно, он уже жалеет — от желания лечь спать не осталось и следа. Ну какого хуя — и так уже почти одиннадцать, а он хотел завтра встать пораньше, чтобы, возможно, спонтанно, совершенно случайно, судьбоносно встретиться с одним человечком в автобусе. Нихуя. В двенадцать они с Арсением обсуждают его орущих соседей, в половине первого Антон решает записать бесконечные голосовые, где жалуется на тошноту и орущих в коридоре котов, в час — Арсений сваливает спать, долго-долго что-то пишет, а потом присылает одно-единственное «сладких снов ))», и Антон как бы в ахуе, потому что он надеялся, что Арсений скажет хотя бы что-то об их сегодняшней встрече после уроков, но хер ему. В половине третьего у Антона начинают наконец-то слипаться глаза: он уже полистал фотки креденций, посмотрел баттл Оксимирона с Гнойным, два коротких хоррора и пролистал рандомную статью в Википедии об играх «Манчерстер Юнайтед», что сильно его не удивило, — и только, нахуй, сейчас… организм — непризнанный гений. Наутро хотелось либо отмутузить всех, либо выйти в окно. Антон выбирает другое — лезет к пацанам в беседу, говорит, что опоздает, а потом, не успев даже закрыть вкладку Контакта, видит оповещение от Арсения. Охуеть. Вроде пора перестать удивляться, но нихера не получается. Ты так долго не спал!

Я разрабатывал план

Какой?.. Антон трется полуприкрытым глазом об подушку, зевает и набирает:

Секрет

И снова секреты.. Как себя чувствуешь? Хочется сказать: Арсений, ты вообще не представляешь, сколько у меня еще секретов — взять хотя бы то, как я вчера на тебя надрачивал. Как только рука, как у зомбака, не отсохла. А зомби хотят трахаться? Ну, чисто в теории. Антон не хочет превращаться в мертвеца хотя бы потому, что тогда путь к сексу ему точно закрыт. — Не знаю, стоит ли извиняться за голосовое, потому что я уже начал записывать, но, — хрипит Антон, слюнявя край наволочки и глядя на следы светающего утра на закрытых занавесках, — состояние фу. Я вообще никуда не хочу. Даже встать не могу. Я хотел, — говорит Антон, пару секунд помолчав и подумав, нужно ли озвучивать это, — выйти пораньше и успеть на твой автобус. Но я не могу встать. Это смело — охуеть как смело заявить о таком вслух, но Антон, наверное, даже не удивляется: он не любит сюрпризы ни в каком виде — даже если это самое случайное столкновение с Арсением, о котором тот не будет знать. Антон кладет телефон рядом, не блокируя его, и на несколько секунд прикрывает глаза — звук у него включен, поэтому звонкое оповещение о новых сообщениях в открытом диалоге в Телеграме не дает ему снова заснуть. А так хочется, пиздец. Может, останешься дома? Антооон! Хорошо, что ты не пошел на остановку.. я собирался сегодня пешком идти, пока погода хорошая Блять, еще лучше. Антон теперь чувствует себя более ебано: он мог где-нибудь поймать Арсения и дойти с ним до школы вместе, а он — полуголый, сонный, голодный и злюще-амебный — лежит в кровати. Пацаны в беседе пока молчат, поэтому Антон вдобавок чувствует себя и брошенным — никто не хочет с ним опоздать.

Да кто мне разрешит потом еще будут выискивать по моргам

:)

Блин Приходи спать ко мне в кабинет 🤣🤣

Сильное заявление

Опять заманиловка………

Арсений отвечает через минуту, за которую Антон успевает провалиться в сонную кому: Ну тебе же там нравится!! Да пиздец. Ни одного аргумента обратного даже не подобрать. Арсений тоже знает, куда давить, — и не то чтобы Антон доволен: если Арсений знает его слабые места, тогда у Антона больше шансов обосраться, а делать этого сейчас, когда их общение уже не стоит на уровне совершенно чужих людей, не хочется совсем. Антон не знает, к чему все приведет и приведет ли вообще, но стать близким другом Арсения он не против — если тот позволит. И если сам Антон в какой-то момент не решит, что все это хуйня полная и что он только себе хуже всем этим делает. Дурацкие мысли. Тревожно-громкие, скрипящие. Маслом смажешь — надолго не хватит. Когда Антон, уже одевшись и нацепив кольцо с серебряным браслетом, кидает в рюкзак рандомные учебники и две какие-то тетради, он вдруг застывает — с растопыренными пальцами на левой ладони, собирающейся схватить ручку с альпакой и замазку, и невольно широко раскрывшимися глазами. Сука, как он сразу не допер: получается, когда Арсений написал, что Антон настолько допоздна не спал, он увидел его статус в обычном Контакте, правильно? Да? Блять, серьезно? Специально проверил? Телеграм отметается — Антон оттуда вышел еще ночью, попрощавшись с Арсением, а посты и видосы в каналах не смотрел. Пацаны тоже зарегистрированы там, но их беседа, где в половине второго Антон недолго болтал с Журавлем, есть только в ВК. Еще он, если память не путает реальность со сном, листал мемы в любимом паблике по «Ходячим», некоторые сохранил и подумал, что нужно будет попозже их Арсению скинуть. Все так и было. Хера себе. Вроде ничего такого… а вроде: хера себе. Ему надо подумать об этом еще раз. Дмитрий Позов Первые три урока меня не будет, передайте Ире, что пусть не рапортирует там, я все разрулил официально Илья Макаров спасибо дим что сказал, мы будем иметь в виду что тебя не будет и ты будешь спать так как устал после долгого процесса монтирования видеоролика для дня учителя на пятое октября, молодец дружище Дмитрий Позов Да! Илья Макаров ЛУЧШИЙ Дмитрий Позов Слава Героям

Антон Шастун

А то, что я опоздаю никого не волнует?

Спасибо

Илья Макаров тебе вообще меня не жалко? зачем напоминаешь не сыпь мне соль на ранууууу я плачу уже битый час 😢😢😢😢 вот доказательство Дмитрий Позов Шаст, тебе одиноко?

Антон Шастун

Не говорите со мной

Антон убирает телефон в карман, закрывает ворота и поворачивается лицом к дороге, широкой, пустой, сухо-пыльной, как летом. Небо держит яркое солнце: Антон фоткает облака, окружающие его, надевает наушники и переходит на теневую сторону — до урока осталось всего пятнадцать минут. Его ждет еще один день.

***

Ира Кузнецова Чем мы учителей утром кормить будем?

Антон Шастун

Дома поедят

Илья Макаров ++ в школу есть что ли приходят Дмитрий Позов Пирожки в столовой закупить Илья Макаров да дома чай попьют

Антон Шастун

Да

Ира Кузнецова Отлично, всё это время, пока мы ведем уроки, они будут сидеть в учительской и смотреть друг на друга Илья Макаров ну нет же кто-то будет стоять Ира Кузнецова Тем более Дарина Никитина Хахахахх

Антон Шастун

Там мест на всех не хватит

Учительская в тридцать два раза меньше кабинета директрисы

Один ее аквариум и полка с фоткой сына больше

Илья Макаров АХАХАХАХАХ Дима Журавлев ору ЗАХВА захва Илья Макаров В две смены будут

Антон Шастун

Да

Поочередно

Там 12 мест если я правильно помню

Дмитрий Позов Понабрали учителей...

Антон Шастун

А учителей больше 20 лол

Дмитрий Позов Физрук постоит Он же спортсмен И Ванёк Алексеевич с Арсением Сергеевичем Илья Макаров да сами разберутся Дарина Никитина Ну что-то нужно придумать (((( Ира Кузнецова Почему снова только четыре человека всё обсуждает? Илья Макаров учительскую больше надо делать тогда

Антон Шастун

Да, не маленькие уже

Илья Макаров ору по факту глаголишь истину Дмитрий Позов Берём завтра с собой кувалду Я принесу В гараже лежит

Антон Шастун

Можем в коридоре их посадить

Дмитрий Позов Стену снесём Илья Макаров можем и не сажать в принципе-то

Антон Шастун

Ну да

Дмитрий Позов В спортзале много места Илья Макаров там занято нами Дмитрий Позов А мы там что делать будем Илья Макаров ну мы с журавлем уроки вести а ты не знаю пойдешь руководить личинусами Ира Кузнецова Что насчёт стола? Илья Макаров стол Дмитрий Позов Т.е. они собрались чай пить во время уроков? Илья Макаров как стол они охуели и я про то же мы работаем а они чаи распивают Ира Кузнецова В восемь открывается пятёрочка Можно что-то купить, если быстро всё сделаем

Антон Шастун

Ну да

Пусть по пути в школу зайдут и возьмут себе чего-нибудь

Илья Макаров по 50 скинемся и сами купят Дмитрий Позов Физруку водку за 150 Илья Макаров за 65 самогона и пойдет Дмитрий Позов Как он любит

Антон Шастун

Забились

Ира Кузнецова Завтра жду всех в полвосьмого в школе Илья Макаров обнял