Дать задний ход

Пока Журавль и Макар что-то вытворяют на кухне, громко угорая, Антон вспоминает утро — смесь дождя и тумана, пробки возле стадиона и прижимающегося к его боку Арсения. Не по своей воле, блять, естественно: автобус был забит до отвала, как будто люди ебанулись и решили уехать до конечной — вокзала, — чтобы смотаться из этого города навсегда. Антон их понимает, наверное, но сваливать ему еще рано — на руках только двести рублей наличкой, два-гис в телефоне и примерное представление о мире за пределами их области. Это все неважно. Антона волнует другое. С половины восьмого утра волнует. Заводит мозг, как еле работающую игрушку на радиоуправлении, дергает его из одной крайности в другую — из чувства охуевания, что он где-то минут пятнадцать чувствовал бедро Арсения своим, в описываемое четырьмя словами ощущение: «Хочу так еще раз». Сука, если бы кто-то только знал, как Антона хуевит от понимания, что кто-то имеет право находиться так близко к Арсению легально — трогать его, сжимать, целовать, касаться, без ограничений, не в особых условиях: не в вонючем тарахтящем автобусе, у которого вот-вот выпадет стучащее на каждом повороте стекло или взорвется двигатель. Сначала Антон нихуя не осознал: запрыгнул в еле открывшиеся средние двери, вытянул шею, чтобы не утыкаться лицом в чей-то короткостриженный затылок, а потом попытался прорваться вперед — в трущуюся друг об друга толпу. Бесился на пиздюков, не снимающих рюкзаки, чуть случайно не вмазал локтем по плечу какой-то женщине, выругался и — вот тут это произошло: заметил лицо стоящего Арсения, занявшего место прямо у широкого прямоугольного окна. Антону понадобилось пару секунд. Он уже не помнит, пострадал ли кто-то, послали ли его, потому что маячащее где-то над линией условного золотого сечения «поебать» затмило всех, кроме одного — кроме Арсения, который, кажется, даже дернулся ему навстречу, чтобы не дать людям сожрать его. «Кажется», потому что Антон этого тоже не помнит: у него разум, и сердце, и все тело отказали в один миг, сработал автомат, чтобы не выбило счетчик, стоило ему оказаться к Арсению вплотную — чувствуя его дыхание у себя на лице, слыша шорох его куртки. Пизде-е-е-ец. На дворе октябрь. Почти неделя октября. А его все еще так ебашит — задаваться вопросом, прекратится ли это, Антон больше не видит смысла: наверное, пока он учится в школе, лучше точно не станет. И если кому-то и становится, и если кто-то перестает ощущать влюбленность в человека, который постоянно рядом, то он блядский счастливчик, и Антон испытывает едко-черную, толстенную зависть. В цвет глубокой ночи, в цвет, перекрывающий любой другой, на самом деле даже не существующий, — не мешающийся, как в палитре, а закрывающий собой все: потому что Антон тоже хочет в один момент сказать, что ему… все, ему никак от присутствия Арсения рядом. И дело, наверное, не в Арсении самом. Даже не в том, что он мужик. В эту секунду — проблема не в этом. Антону — самым простым языком — херово. Это ощущение не уходит ни на мгновение: сидит на скрипящих табуретках по бокам запертого сердца и долго-долго смотрит — проверяет, насколько далеко Антон зайдет. Он отвернется, наденет наушники, улыбнется Арсению или что-то скажет ему, а оно будет там — невзаимное, журчащее, как не остывающий кипяток, тягостно-вязкое. Как лизуны из киосков. Как забродивший клубничный компот. Но он здесь. Там. Прижимался к Арсению в автобусе. Рассказывал ему, безотрывно глядя в светлые глаза, как ночью ходил снимать с дерева Персика, заебавшего пугать Антона в окне силуэтом и внезапными орами, улыбался, когда Арсений смеялся, слушал сам — о том, что он предложил людям в конфе подъезда присоединиться к их с некоторыми соседями «крошечно-кошечной» инициативе кормить бездомных животных, а ему пока никто не ответил, и о грусти, о том, что: — Я их… одновременно понимаю, — негромко говорил Арсений, почти уткнувшись носом Антону в левое ухо, — и одновременно… расстраиваюсь, знаешь? — Антон кивнул, качнув головой; Арсений сразу отшатнулся и грустно улыбнулся, чуть дернув губами: — Учитываю, что… не у всех есть силы, — тихий выдох, ощущаемый на коже уха, — и мне спокойнее… но люди, они же ходят каждый день мимо них… и никто не забирает. Мысль, что у людей есть точно такие же причины этих животных не брать, остается запертой в голове. — Почему бы тебе не приютить? — хрипло произнес Антон. Горло пересохло — пустыня в глотке. — Я боюсь, а Марина пока не хочет, потому что… я не знаю… наверное, тоже боится. Мы немножко говорили об этом, но… Арсений не продолжил — автобус шатнуло, и Антон заставил себя крепче держаться за поручень, чтобы не навалиться на Арсения. Им нельзя быть так близко. Знак «стоп», кривой крест, табу, наложенное навечно вето. Делай что хочешь — нельзя быть настолько близко. Почему же ты позволяешь? Все дело в толкучке, только в ней? Что-то внутри смещается, можно к такому привыкнуть, а привыкать к Арсению — который физически рядом, до которого можно дотянуться, даже не разгибая руку, — кажется пиздецом, из-за которого Антону потом будет еще более херово, чем обычно. Фоновое «херово» сотрется в песок. Антон сглотнул: слова Арсения долетали до него как из-за стеклянной перегородки с отверстиями для кислорода — и для тонкой-тонкой струи арсеньевского запаха. Как горячая карамель, теплым слоем оседающая на стенках носа. — Чего ты боишься? Голос тогда дрогнул: автобус поворачивал на кольце, и людей снова тряхнуло — Антон удержался за поручни под потолком, пока Арсений крепче схватился за металлические ручки вдоль оконной рамы. Если бы Антон слегка наклонился, их животы бы прижались друг к другу; и похуй на какого-то мужика, обтирающегося жопой об спину Антона. Жалкое подобие человеческой многоножки в автобусе номер двадцать семь, блять. Если бы Арсения здесь не было, Антон бы шел пешком — даже под моросящим дождем, по грязевым лужам. Он осознавал это с самого начала: с момента, когда еще в половине второго ночи поставил несколько будильников раньше привычного и когда уже в семь пятнадцать вышел из дома — он в это время обычно только с кровати сползал, как раненый тяжелым шариком града шмель. Не пожужжишь больше. — Это же… живое существо, — выдохнул Арсений с грустной — бесконечно грустной этим пятничным утром — улыбкой. Антон хотел Арсения обнять — порывом, ощущающемся больше на уровне тела, чем мозга. — Я как будто… хочу еще подождать. — Мне кажется, что у тебя бы получилось ухаживать за котом. — Профессиональный ухаживатель здесь ты, — хихикнул Арсений. А потом зачем-то добавил, как будто Антон сразу не догнал: — За котами… — И кошкой, — проговорил Антон, облизнув губы. Как будто не заметил паузы. Как будто — вновь — все так и должно быть. Как будто Арсений не знает того, о чем Антон никогда не говорил вслух, что лоснится по поверхностям в его комнате, как тени спрятанных Антоном чувств: можно увидеть, только если приглядеться. — И собакой. — И собой, — заржал Антон, удержав магнитившуюся к плечу Арсения голову и потеревшись виском об занавеску. Автобус затормозил на очередном «кармашке» остановки и пустил в салон прохладно-морозный воздух, щипчиками цепляющийся за открытую кожу. Арсений тоже засмеялся, и тогда Антон, улыбнувшись уголком губ, сказал: — У меня не было выбора — жить с животными или нет, а у тебя он есть. Если ты правда хочешь, думаю, у тебя бы получилось. И Арсений посмотрел на него — с теплым «спасибо» во взгляде и, может, чем-то еще: Антон никогда не видел благодарность такой чистой, явной, словно огибающей радужку. Блять, как Арсений вообще живет в этом мире таким. И потом он добавил, прикусив губу: — Мне приятно слышать это. Может… когда-нибудь я все-таки решусь. — Обязательно. Антон почти не улавливает реальность — стучащие звуки посуды на кухне Журавля, сигналящие во дворе машины, чьи-то разговоры под открытым окном, шум ветра, — он все еще там. Чувствует тепло арсеньевской руки, когда они случайно — никак иначе — соприкоснулись, когда готовились выходить и одновременно схватились за поручень, слышит его смех, видит его, резво и бодро перепрыгивающим через лужу, постоянно оборачивающимся, если Антон позади, и что-то рассказывающим — болтун страшный. Антон его обожает. Вот в такие моменты. Вот сейчас. Сейчас он не хочет от этого избавляться. Оно ему не мешает. И голос Арсения — Антон хочет, Антон пиздец надеется, — громче, чем скрип тех старых табуреток, у которых все никак не сломаются ножки. Блядский мозг. В чем проблема просто, спокойно жить? Почему кто-то просто, спокойно живет? Или никто так не живет? Почему Антону кажется, что все это происходит только с ним? В Арсения влюбляется точно не каждый человек в мире, но, если бы люди знали его, не остались бы равнодушными — наверное, не остались бы. От этого пиздец как зудит что-то между ребер, складывается в желание выбросить прошлую мысль из мозга; как вытащить мелкую занозу из указательного пальца. — Тупизм, — врывается в комнату Макар, держа в руках три кружки чуть ли не с навыком официанта в самом охуительном ресторане мира. Антон был в ресторане всего один раз — на дне рождения маминой подруги. — Если бы я был на его месте, я бы все четко сделал, по фактам. — Ну он не мог иначе, — возражает Журавль. Он забегает следом за Макаром с шелестящими пачками «Италии» с черникой. — Это ты типа щас так говоришь, потому что ты не там, а если… Подвинься, — бросает он, глянув на Антона, и тот заползает в угол дивана, закидывая на него ноги. Открытое окно пышет дыханием улицы прямо ему в затылок, — короче, ты понял. — Бля, ну Димо-о-он, — тянет Макар с таким безнадежно расстроенным видом, что Антон отлипает от телефона — мама спрашивает, когда он вернется, — и вопросительно смотрит на них. Он потерял нить разговора еще полчаса назад: когда Журавль включил комп и предложил посмотреть вместе «заебенную порнушку», а Макар в ответ на это истерично заржал и начал что-то разгонять. Тогда Антон сразу послал их и ушел «откисать» на диван — новое спальное место Пашки. — Ну тупизм же. Неужели мозг ваще не словился? Журавль, открывая все пачки мороженого и что-то в них высматривая, упрямо талдычит: — Не словился. — Он вытаскивает рожок из третьей упаковки и протягивает его Антону. — На. Тут самая шоколадная жопка. Антон молча кивает, не желая открывать рот, и кусает глазурь. — Это не жопка, — доносится со стороны Макара, развалившегося на журавлевском компьютерном кресле и шумно клацающим мышкой, — а головешка. — Хуева, — вякает Журавль. Антон прыскает — он ждал этого. Макар, сделав глоток из кружки, поворачивается на стуле и понимающим тоном спрашивает: — Ты хочешь ебаться или че? — Да, пиздец, — чуть не захлебнувшись в слюнях, резко, слишком быстро отвечает Журавль. — Я утром охуел. Прикиньте, мне приснилось, как я с Окси… ну… того. В комнате застывает тишина. Антон с Макаром переглядываются, а потом с вопросом смотрят в лицо покрасневшего, как кровавый апельсин, Журавля. — Что? — спустя паузу, повисшую как клочок кошачьей шерсти на кромке футболки, уточняет Макар. Антон снова кусает подмерзший шоколад. Мороженое покупал им Журавль: он с самого утра заманивал их к себе, потому что сегодня впервые за долгое время квартира до шести будет пустая; заманивал так, словно Антон и Макар ни на метр не приблизятся к его дому, если он только не придумает миллион и две причины, почему они должны прийти — одна из них явно отдана порнухе. Димина привычка буквально делать гиппопотама из божьей коровки Антона забавляет. — Того. Вы поняли. — Нет, — одновременно говорят Антон и Макар. — Да блять, заебли. Вы все поняли. — Нет, реально не поняли, — серьезно произносит Антон и выгибает бровь: — Не всем дано читать твои гениальные мысли. Макар поддакивает одним «реально» и поворачивается к компьютеру. Антон откидывается на спинку дивана и зевает, делая вид, что не замечает, как Журавль растерянно замирает, сидя рядом и так и не вытащив мороженого из пачки для себя. Комната небольшая — квадратная. Антон никогда не был у Журавля до этого, поэтому, когда только пришел, разглядывал все буквально впервые — и стол с обычным черным компьютером, и лампу, на подставке которой стоит деревянный органайзер с цветными карандашами и ручками, и тонкие темно-зеленые занавески, и полку со всем подряд: с булыжником, привезенным Димкой, странными кривыми очками, как будто пропущенными через 3Д-принтер, с почтовой коробкой, пачкой бумаги и наваленными сверху пакетами. Наверное, кровать раньше стояла не в углу, как сейчас, а перпендикулярно выходу — потому что Антон помнит фотки Журавля, и там все выглядело совсем иначе. Жить не одному, вероятно, тяжело; Антон до сих пор чувствует себя некомфортно, когда ему на какое-то время приходится разделять с кем-то пространство или ту же кровать — как часто бывает в деревне, когда приезжают гости. Хорошо, что у Журавля хотя бы квартира трехкомнатная. Мама пишет, что ждет Антона дома, и он уже понимает, что нормального спокойного вечера ему не ждать — учитывая, что весь четверг она галдела об уборке в деревне, его завтра с огромной вероятностью повезут туда, чтобы он «помогал», а не, как Антон почему-то думает, отдраивал весь дом и двор, пока дед возится в сарае, а мама ходит по огороду и проверяет теплицы и растущие за забором клумбы с уже отчалившими до лета цветами. Блять, если его увезут — то только через его трупак, завернутый в тент и заброшенный в багажник дедовской оки. Он хочет на выходных быть дома. Все. Переписываться с уезжающим, кажется, сегодня вечером или завтра утром, Арсением, делать тупую физику, обниматься с Милкой, заваривать себе анаком и залипать в игрухи. Эта неделя высосала из него все соки — и томатные, и фруктовые, и ягодные, и обычные магазинные с кучей сахара. Сначала подготовка к этому дню учителя, в которую Антон случайно вовлекся не как левый чел, а прямо как один из бегающих как придурок по школе людей, кому надо взять это, взять то, а потом еще найти другое и все это связать в одно, — и даже вчера, когда прошел сам концерт, он не ушел сразу, а помогал Макару и Димке в актовом зале все разбирать: там было еще кучу народу, но оставался он только ради них, пока учителя бухали в учительской, непонятно как там уместившись. Ксения Олеговна и Ирина Николаевна, наверное, сидели на подоконнике и грустно смотрели на улицу, типа они в клипе. Арсений тоже там был. И в зале он был, и после концерта он иногда спускался к ним, словно учителям было лень проверять, не сдохли ли за их двадцатиминутное отсутствие любимые дети, и они посылали Арсения, и в коридоре Антон с ним столкнулся — тот выглядел трезвым, и Антон подумал, что причина, почему он не пьет, связана с той, почему он едет в родной город на какую-то медицинскую проверку. Толком об этом они не разговаривали, всегда находились другие темы или сам Арсений ее менял — хуй знает зачем; Антон же никому не расскажет об этом. Самое охуенное было сидеть рядом с Макаром во время чьих-то выступлений, иногда выглядывать за стоящий на парте системный блок и видеть, как Арсений быстро-быстро двумя пальцами что-то печатает в телефоне, а через мгновение слышать оповещение на собственном. После такого охереть как хотелось подойти к Арсению и сказать ему что-то хорошее — просто чтобы увидеть, как он улыбается, но не вдали, а прямо перед ним. До вторника они теперь не увидятся, и Антон уже почти привык к этой разлуке — как же не привыкнуть-то, блять, — но понимание, что Арсения в этот раз даже в их городе не будет, до него даже чисто в теории не доехать на автобусе и не дойти пешком, глушит Антону все мысли. Он чувствует себя идиотом: сам себе что-то придумал — сам себя расстроил. Странно думать, что раньше он вообще мог не знать, где Арсений и чем он занимается. Теперь он почти всегда — за исключением тех самых вечеров, когда Арсений, наверное, проводит время с другими людьми, — знает: сейчас Арсений дома, сейчас он гуляет, а сейчас — валяется в комнате и переключается между окошками Телеграма и какого-нибудь Ютуба. Арсений рассказывает все сам — Антон пытается не лезть дальше, чем позволено. Он очень пытается. Смотрит, кого Арсений лайкал в Инстаграме, когда он в последний раз был в сети, подписывался ли на него кто-то новый и подписывался ли он сам, сотню раз пересматривает его новые истории, хочет знать абсолютно все — и все еще пытается. Откуда же берется эта хуйня, что ему постоянно мало? Хочется больше, сильнее, дальше — переть чуть ли не напролом, смотреть, что будет, если он напишет или скажет что-то, от чего дрожит живот, от чего мутнеет в башке, но он все равно напишет это — потому что ему надо и потому что увидеть реакцию Арсения необходимо на каком-то животном уровне. Мало. Арсения просто мало. Антон смотрит на Макара, уткнувшегося подбородком в торчащий воротник темной толстовки и закинувшего одну ногу на небольшую табуретку возле стола. Он не так много говорит об их отношениях с Ангелиной — особенно в последнее время, — но Антон никогда не замечал, чтобы Макар так же сходил с ума, как он. Это вообще возможно заметить со стороны? Или для этого надо взломать Пентагон, найти среди миллиардов людей одного инопланетянина с планеты Жопа и выучить наизусть хотя бы одно стихотворение Маяковского? Антон посыпется хотя бы на этом — не сыграет ебаный ноктюрн. Ни Макар, ни Журавль, которые видят его едва ли не каждый день, не знают, о чем он думает — о ком орут его мысли. Что он представляет, раскручивает, как переливается разноцветными мыслями об Арсении его разум. Когда зеленый — это не цвет спокойствия, а цвет арсеньевской каменной жабы на полке, серый — цвет его водолазки и его глаз под определенным углом в тени, а красный — цвет его кроссовок и антоновского желания с ним пососаться. Они стоят на периферии — метят на первое место. Никто не победит. Антон сорвет это соревнование — вручит, как и хотел когда-то, победу Арсению, даже если он сам об этом никогда не узнает. Макар — он с улыбкой пялит в телефон и смешно вытягивает губы, выставив два больших пальца над ярко горящим экраном, — не такой, как Антон. Никто из окружения Антона не был там, где был он, — он уверен, уверен, как уверен в маминых голубцах. Антон уверен, что влюбленность — или любовь — Макара другая; возможно, если бы Антон влюбился в кого-то из девочек, он бы не вел себя так. Хотя… вдруг — это все полная ебота? Может, то, что он чувствует, — это то, что испытывают все? Все видят влюбленность именно такой — иногда кажущейся безумной, неправильной, съехавшей с рельсов, как поезд, из которого выпрыгнул машинист — прямо в реку. В пропасть, спрятавшуюся под мост. Антон машинистом быть не хочет — он этот поезд пытается зачем-то обогнать. Он, наверное, совсем ничего не знает. Можно сколько угодно сравнивать, наблюдать, раздумывать, но так ни к чему и не прийти. Какой тогда, блять, в этом вообще смысл? Мозг постоянно что-то анализирует, сука, ему тоже всегда мало — всего мира вокруг мало, и как же хочется вырубить его хотя бы ненадолго. Долбануть об стену, как бросают в фильмах будильники и телефоны. «Просто посмотреть, что будет», — проносится следом в голове, и это буквально постоянная антоновская линия. Она везде — во всем, что он делает. Просто посмотреть. В такие моменты так хочется пойти домой и спросить у мамы, что ему делать, можно ли вообще что-то с этим сделать. Мам, как перестать думать? Мам, ты же знаешь, ты через столько хуйни разной прошла, ты знаешь точно. Почему «подумаю об этом завтра» не работает? Оно хотя бы раз помогало? Почему все это — со мной? Антон сжимает руку в кулак и шумно втягивает через нос воздух. Смотрит в окно. Даже через стекло небо кажется холодным — равнодушным к людям, которые сейчас попрутся домой с работы, которым не хочется попасть под дождь. Но он же все равно пойдет. Надо взять себя в руки. Встряхнуть мысли, сгустившиеся, вязкие, как мокрый песок. — Секс. — А? — оборачивается Макар. Антон поднимает взгляд от телефона и тоже смотрит на Диму — тот шуршит упаковками от мороженого, комкая их, точно снежок из рассыпчатого снега. — Какой секс? Журавль бубнит: — Мне приснился трах. — О-о-о, — красноречиво выдает в ответ Макар, покивав. — А. — Б, — задумчиво вставляет Антон. Макар подхватывает: — В? И Антон со смехом кивает: — Да. Г. — Идите в жопу, — говорит Журавль и встает, чтобы, видимо, выбросить мусор. У Антона с лица так и не сходит улыбка. Он откусывает рожок с боку и проверяет, не накрошил ли он себе на футболку и на диван. Взять себя в руки — значит сделать вид, что все нормально. Этот вариант хотя бы иногда прокатывает, в отличие от попытки отложить дебильные размышления на завтра — Антон реально только сейчас понял, что все это время он так и не смог опустошить голову этой фразой. Башка набита не ватой, а водными шариками, которые вот-вот взорвутся; хотя их никто и не просил об этом. Он приподнимается, заползает коленями на диван и дергает ручку пластикового окна, отодвинув в сторону стопку белых и темно-зеленых тонких тетрадок. Из распахнутой форточки сразу долбит холодный воздух. Под ними — пять этажей, и окно из комнаты Журавля и Пашки выходит на двор, спортивную площадку и большой строительный магазин «Все для дома». По тротуарам около него гуляют люди с колясками, а на лавочках сидит куча детей в телефонах — и нахуй тогда на улицу вышли? Антон не понимает. Взгляд касается неба. Если ливанет дождь, Антон даже не удивится — чувствуется, что он просто ждет, блять, когда Макар с Антоном выйдут из подъезда и попытают счастье. Тучи даже не пытаются улыбаться: смотрят на город со сведенными бровями-волнами, темнеющим взором. Наверное, в каждом фильме об апокалипсисе обязательно должно быть такое небо — предзнаменование чего-то хуевого. Антон в это не верит. Он тянется за телефоном, валяющимся возле квадратной подушки в наволочке, на которой изображен большой желтый улыбающийся смайлик, и упирается коленями ровно в спинку дивана — хочется сфоткать Арсению небо. В момент, когда Антон открывает камеру, сзади слышится громкий голос Журавля — от неожиданности Антон роняет мороженое прямо вниз. — Бля-а-а-а, — тянет он, высовываясь головой на улицу и пытаясь увидеть, обустроилось ли мороженое у кого-то в волосах расплющенным гнездом. — Пацаны, бля, уронил… — Антон невольно начинает ржать и слышит, как к нему подбегают и Журавль, и Макар, протискиваясь с обеих от него сторон и тоже выглядывая на улицу. — Минус ужин. — Покойся с миром, — посмеиваясь, говорит Макар и таранит лбом Антону плечо. — Рест ин пи-и-и-ис. Антон чувствует себя так, словно участвует в конкурсе лоховства и в итоге побеждает — вроде можно порадоваться, а радоваться, сука, нечему. Лох со стажем. Журавль принюхивается. — Его еще можно спасти, — ответственно заявляет он, и Антон, отодвинувшись от окна и уставившись с вопросом на Журавля, поднимает бровь. Макар в этот момент что-то высматривает на карнизе. — И похоронить… — Аха-ах, как ту эту, чипсину… — перебивает Макар, — которая… — «Читос»! Антон слезает с дивана и утыкается, не переставая смеяться, прямо Макару в спину. Сука-а-а, они же реально тогда похоронили упавшую на землю сырную читосину на набережной — спустились по железной лестнице к дереву, растущему у воды, раскопали там землю и после накрыли могилу каким-то камнем. Димка тогда сказал, что им нельзя забывать это место и нужно возвращаться к нему каждый год, чтобы почтить память «Читоса». — Я не буду хоронить «Италию», — наконец-то говорит он, откашлявшись. Макар захлопывает окно, и в комнате сразу становится тише. — Даже искать бессмысленно. — Кто сказал? — Я, — отвечает Макару Антон. — Головка от хуя, — произносит Журавль, и его от смеха аж плющит — он жмурится и дергает плечами. — Наконец-то я первее! — Гордись собой, сын наш, — поднимается с дивана Макар и встает рядом с Антоном. Он поправляет задравшуюся футболку и перекрученный ремень. Становится темнее — и скоро придут родители Журавля, поэтому лучше бы им сейчас уже сваливать. Тем более Антон еще хотел зайти в магаз, чтобы купить деду селедку в масле — он просил. И мама еще ждет. И по Арсению он соскучился — хуй знает, смогут ли они сегодня хотя бы немного попереписываться, если тот все-таки уезжает. Бесит, что Антон нихуя не помнит, хотя Арсений наверняка говорил — может, мимолетом, как часто происходит, когда он что-то о себе рассказывает. Этакая фигня невзначай. Ага. — Нихуя, — сразу что-то комментирует Макар, как только толкает тяжелую железную дверь на улицу. Антон, посмотрев на разгладившееся, посветлевшее небо, тоже говорит: — Нихуя. Ты тоже думал, что мы с тобой обратно будем плыть? — Да, — кивает Макар, застегивая кожаную куртку. — Еба мы счастливчики. Погнали мороженое искать? Антон закатывает глаза, но кивает — Макар сразу убегает на другую сторону дома: Антон идет за ним, фоткая по пути опавшие листья и надписи на кирпичной кладке здания. Арсений, наверное, сейчас занимается сборами — или чем-то еще. Антон думает, что можно было бы написать ему и немного пообщаться, пока он будет идти обратно, уже разойдясь с Макаром возле большого «Магнита» недалеко от стадиона, но интернет работает как сука — даже не загружает диалог. Да блять. Макар выглядывает что-то на земле около колесных лебедей — краска с них уже слезла, и выглядят они так, точно их ебать как помучила жизнь. Наверное, Антон бы хотел познакомиться с хотя бы одним человеком, который делает из колес разные фигуры, а потом приносит и ставит их во дворы. Это же охуеть как прикольно. Раньше у деда в деревне был станок, и Антон постоянно смотрел, как дед делает из древесины штуковины и прямоугольники с квадратами. Антон мог строить из них целый дом — как карточный, не склеенный и готовый рухнуть в любой момент. — Нашел? — подходит Антон ближе. Макар подскакивает и грустно оглядывается: словно ищет не мертвое мороженое, а пиратский клад, о котором мечтал всю жизнь. Даже в их город ради этого приехал, покинув Гренландию, где у него семья, дети, дом, дерево… идиллия. Все ради клада… — Нихера нет, — шумно сопит Макар и упирает руки в бока, задирая куртку. — Ну вон же окно Журавля! Куда ты мог его уронить? Мы же прям сюда смотрели. — Значит, кто-то уже его нашел до нас. И съел. Ням-ням, вкуснятина-а-а. Макар, хлопая его по плечу и смеясь, поднимает указательный палец: — Шаст, вопрос серьезный. — Знаю. Давай искать тогда. Через пару минут — они успели обойти все пустые клумбы, заглянуть в дупло, потрогать смолу на дереве, расспросить облизывающуюся кошку, сидящую на лебеде, — к ним подъезжает тонированная девятка — Антон сразу хмурится и, встав рядом с Макаром, смотрит, как пассажирское стекло опускается и на них уставляется какой-то лысый мужик. У него красное лицо и септум на носу. Здрасьте, блять. — Вы нашли? — Нет, — быстро отвечает Макар. Антон видит еще одного мужика в машине на соседнем месте — тот стучит пальцами по ободку руля и тоже пялит на них. — А вы? — Да бля, не. Не тратьте время, ее там нет ваще, мы смотрели. — Хорошо, — соглашается Макар. — До свидания. Антон хлопает глазами — стекло поднимается, и девятка разворачивается, растворяясь за углом дома. Че приезжали, че хотели — хер знает. — Всем так нужен рожок с черникой, — слышит Антон макаровский голос, подпрыгивающий из-за тихих смешков. — Ты нахуй с ними вообще разговаривал? Антон, сняв с плеч рюкзак, шагает к тротуару и поворачивается к Макару, который все еще топчется около розового лебедя. Надо пиздохать отсюда. — В смысле? — Нахуй лишний раз разговаривать с такими людьми, — повторяет Антон, хмурясь. Ему все это не нравится. — Да просто поржать, ты че. — Ага. Понятно. — Антон прикусывает язык и, спрятав руки в карманы куртки, кивает вперед. — Пошли отсюда. Какое-то время они прутся в тишине; шаги у Макара шаркающие, широкие. Антону не сложно идти рядом с ним — он сам всегда ходит быстро. С мамой Антону тяжелее — она не любит торопиться и останавливается у каждого киоска, чтобы посмотреть, нужна ли им эта курица-гриль или газета «Вести». — Так и не понял нихуя. Че ты? Антон вздыхает. Объясняет — ровным, спокойным голосом: — Не разговаривайте с незнакомцами. О чем-то это тебе говорит? — Блять, Антох. Это просто левые челы на угаре. Нас че, пытали, били? Антон кривит губы и саркастично усмехается. Заебись — давайте теперь разговаривать со всеми упырями вокруг, ведь не факт, что они ебнут, все правильно. Главное вовремя уйти. Да, все так. — Макар, если тебе надо — говори с кем хочешь. Я больше не хочу это обсуждать. — Нет, я реально не понял, они же не буйные, ниче тако-… Антон повторяет: — Я больше не хочу это обсуждать. — Ладно, извини. — Проехали. Макар поджимает губы — Антон секунду смотрит на него, а потом достает из кармана телефон. Арсений прислал ему голосовое сообщение пару минут назад — ребра словно облили чем-то теплым. Хочется оказаться дома одному и послушать. Арсений как-то умеет его успокаивать одним собой. Может, это самовнушение, но похер. Блять, ну вот из-за хуйни посрались. Антону просто кажется, что Макар из-за этой своей открытости к людям и желания общаться может в какой-то момент пострадать — есть люди реально ебнутые. Антон бы с собой никогда на улице не заговорил. Он вообще больше рот открывать сегодня не хочет — раздражение на поведение Макара хватает его за затылок и сжимает со всей дури. Тянет перейти на другую сторону, чтобы не портить ему настроение еще сильнее. — Да уж, — спустя, наверное, два десятка частных домов и одну скуренную им сигарету все-таки говорит Макар, — че-то не весело. — Ты домой сейчас? — спрашивает Антон. Впереди уже маячит «Магнит»: Макару нужно прямо, а Антон свернет к стадиону — ему надо пройти через три пешеходных перехода на кольце и постараться не сдохнуть в частном секторе в этом районе. Там всегда негде идти, особенно когда грязно и мокро, — сегодня сухо, но хуевая дорога, пыль и растущие во все стороны ветки деревьев никуда не деваются. — Оф корз, и так папаня уже говорит, что я загулял. Антон улыбается уголком губ. Расходиться взбешенными и рассорившимися не хочется — хотя злость все еще точит когти где-то в горле. Пытается оцарапать ему корень языка. — Хорошо. — Что загулял? Да пизда. Я завтра как раз собирался смотаться к Ангелине на весь день, потому что в воскресенье попремся с Журавликом на треню внеурочную, так сказац. Вопросы Антон задает на включенном режиме автопилота. Если бы было можно, Антон бы залез в комнату по яблоне, как Персик, и не сталкивался ни с мамой, ни с дедом, чтобы отдать ему селедку, которую все еще надо купить. — Соревнования скоро? — Ага. — Капец. Антон облизывает сухие губы, останавливается у пешеходного перехода — может, если бы день был другим, он бы предложил Макару сходить в большой «Магнит» вдвоем, они бы снова делали вид, что дарят друг другу сковородки, яйца и еще не созревший банан; у Антона бы потом болел от смеха живот, а на кассе он бы снова с задумчивым видом смотрел на презервативы; он бы позвал Макара, правда, а не поперся бы окольными путями до «Пятерочки», но… все, не хочется. Наушники, музыка, ключи в кармане, выверенная дорога до дома — и к себе. Не слышать мамины слова о субботней уборке, которую Антон в рот ебал, не открывать лишний раз рот — рабочая схема: подняться по лестнице и запереться в комнате. Ничего больше. Поговорить с Арсением. Остаться одному. Посмотреть видео, погладить кошку. Он пожимает Макару руку, еще раз улыбается ему — губы растягиваются без его воли, потому что уходить с лицом человека, пожравшего говна, снова нет желания, — и отворачивается, нажимая на кнопку зеленого светофора на столбе. Смотрит, как проезжают машины, как останавливается на остановке напротив бело-синий автобус-гармошка. Даже издалека видно, как он забит. Словно назло. Чтобы Антон подумал о том, что было утром, еще раз. Ему почти нормально. За эти двадцать-тридцать минут, что они с Макаром шли от дома Журавля, раздражение почти спало — оно теперь тащит за руку злость, застрявшую в глотке, пытается уволочь ее куда-нибудь обратно в темноту. Комнату без окон и дверей — только с щелями в плинтусах. В «Пятерочке» работает только одна касса из трех — Антон занимает очередь, держа круглую пластиковую банку с селедкой, косится на женщину, которая пялит ему в телефон, и вздергивает бровь. Женщина сразу отворачивается и начинает выкладывать на кассу помидоры и огурцы.

Скоро послушаю

Пока не дома

Антону просто интересно — что Арсений скажет на это? Спросит ли он что-то, уточнит ли? Снова «угадай-ка», в которую Антон играет только с мозгом, либо строящим теории о смысле жизни, либо пытающимся предугадать реакцию. Арсений что-то отвечает ему, когда Антон запихивает селедку в рюкзак — между внутренним карманом и учебником по английскому. На улице ветер гоняет по асфальту обрывки каких-то бумажек и пыль, и идея послушать голосовое прямо сейчас сразу же отметается — Антон разобьет телефон, если сразу нихуя нормально в наушниках или через динамик не услышит. Хорошо )) Покоряешь мир? Антон слабо улыбается. Как же хочется поскорее поговорить с ним. Нормально, спокойно. Узнать, чем Арсений занимался, собрал ли вещи на поезд, переживает ли он… Антону все надо, он бы хотел знать все «от» и «до» — и попадать ответами, сообщениями в самое яблочко, желтое, сладкое. Видеть арсеньевское лицо, даже когда он не рядом, ощущать его присутствие так, чтобы любое расстояние между ними превращалось в тонкое, хрупкое стекло, на которое достаточно надавить кончиком пальца, чтобы оно треснуло. Тогда между ними не будет перегородки, никакого препятствия. Антон не знает, насколько сильно он этого хочет — и насколько сильно этого боится. Не Арсения. Себя — когда рядом с ним; он ведет себя пиздец непредсказуемо, даже когда пытается просчитать и продумать все наперед. Мысли превращаются в липкий клей, а слова вылетают изо рта подобно пузырям, готовым лопнуть прямо возле арсеньевского лица. Они хотят задеть его. Коснуться. Им похуй на то, о чем Антон думает. Если рукам не позволено, слова сделают все сами — пока ладони сжимаются в кулаки, а глаза безотрывно смотрят в чужое лицо. Всегда эмоционально-распахнутое: ощущение, что, даже когда Арсений тогда задремал в кабинете, это никуда не делось. Его живучесть. Открытость. Наверное, большая доверчивость к людям. У Антона нет никакого, нахуй, права делать такие суждения, когда он общается с Арсением даже меньше двух месяцев, но это его голова — и никто в нее не смотрит, никто все равно ничего не узнает. Но это то, как Антон ощущает, как он Арсения видит — может быть, в какой-то момент этот красочный чувственный образ расползется, как краска на полотне, но пока… кто-то только-только сделал первые мазки — самого красивого портрета в антоновском мире. Антон переключается на песню Дрейка, прибавляет звук и нажимает на иконку Телеграма: на экране сразу же появляется окошко с диалогом с Арсением — и под его именем — под тупым «надо», которое пора поменять, — числится короткое «в сети».

Хотелось бы

Меня пытаются завтра в деревню затащить

Это жопа как сильно я не хочу

Практически сразу одна галочка превращается в две. Оххх, может, получится уговорить, чтобы тебя оставили дома? Антон уже вытягивает кружок с микрофоном, песня в наушниках уже замолкает, но он сразу же смахивает влево — желания воспроизводить любые звуки все еще нет.

Я щас приду и точно разосрусь со всеми)

Поэтому специально медленно иду

Далеко ещё? Антон как раз шагает мимо частного дома с красной крышей, деревянными ставнями и высокой рябиной возле широкого подъезда к воротам, — отсюда ему идти где-то минут десять. Если бы можно было их удлинить — например, разворотом и походом к Арсению, — Антон бы так и сделал. Он знает, что его ждет, когда он хлопнет дверью прихожки, когда зайдет на кухню и попытается быстро смыться; мама наверняка злая, что его так долго нет. Даже не звонит.

Хотелось бы, чтобы вечность

Ты как?

Арсений печатает ровно пять пройденных домов — у одного из них были открыты ворота, потому что во двор загоняли машину, и Антон снова вспомнил мамины причитания по поводу того, что заглядывать в чужие окна и дома — неприлично. Антон никогда этим и не занимался — ему вообще насрать на чужие убранства, развешанное во дворе белье и разбросанные железяки. Антон (( что-то мне не нравится, что ты так нехотя домой идешь.. у меня все нормально, давай попозже обо мне поговорим Губы сжимаются в тонкую линию. Антон вдыхает вечерний воздух — солнце уже распласталось за домами, небрежно размазав красно-оранжевые цвета по горизонту.

Мне нечего про себя говорить, Арсений

Имя — как контраст к самому Арсению. Оно кажется таким… как бы сказать… наверное, исключительным, возвышенным, как будто до Арсения вообще-вообще невозможно добраться, а на самом деле он здесь — никуда не выходит, пишет ему, волнуется, дурак, точно Антон не просто домой идти не хочет, а собирается утопиться в реке. Как та девчонка из произведения, которое они сейчас на литературе проходят, — Антон не читал, он даже названия и автора не помнит, но Макар постоянно активничает, и у Антона нет желания его отвлекать мемами или разговорами — поэтому он тоже слушает. На прошлом уроке Димка с Макаром снова посрались, и их разнимала Наталья Валентиновна. Мысль о Макаре отдается глухим постукиванием между ребер. Словно маленький назойливый молоточек. Антон еще раз смотрит на «Арсений» в сообщении. Больше его имя не кажется странным — странным, когда оно написано самим Антоном. Оно кажется еще более красивым, еще более охуенным. Антону не особо принципиально, обращаются ли к нему по имени, но, если бы прямо сейчас Арсений шел рядом с ним, Антон бы остановился, шагнул ближе и произнес имя Арсения вслух — в лицо, на ухо или глядя в глаза. Понял бы потом: нихуя это имя не контрастное. Оно подходит ему, как любому человеку подходит его имя, — любое другое кажется бессмысленным или неправильным. Арсений правда переживает. Антон не хочет этого. Видит: печатает, печатает — и печатает. Антону даже не надо взгляд поднимать, чтобы понять, что дом уже залезает в поле зрения — прорастает бордовыми воротами и кудрявым деревом около не загнанной дедом машины. Хочется стоять тут. Подышать. Говорить с Арсением — и пускай не в комнате. Просто с ним говорить. Отвлеченно прочитать: Я понимаю, просто чувствую, что ты грустишь из-за чего-то еще (может быть?..)., и мне тоже грустно немножко -хочешь, мы что-то обсудим? Я сейчас как раз освободился (мы с Мариной ездили покупать мне чемодан, потому что я понял, что сумкой в этот раз не отделаюсь, так как хочу отдать домой некоторые вещи!! Я тебе об этом в голосовом говорил, вот!), уже лег.. можем даже созвониться? Хочешь? Пиздец. Антон перечитывает сообщение еще раз — пропускает несколько слов, опять пытается уловить смысл сказанного, потому что мозг подсвечивает только последнюю фразу, пускает все остальное на самотек, мол, пусть там само разбирается, но вот это… это серьезно? Созвониться? Прямо… говорить? Быть на связи с Арсением? Антон жмурится, улыбается и неконтролируемо дергает рукой, шурша рукавом куртки, — хочется обнять каждое дерево и лечь на раздолбанный вдоль домов асфальт прямо здесь. Сердце зашивается как на беговой дорожке. Он пишет в ответ, быстро шагая к воротам:

Капец давай

Никакой не «капец». Там только «блять». Блять, Арсений, пожалуйста, давай поговорим — давай я послушаю тебя, давай я потом осознаю, что ты у себя дома и что ты в этот момент разговариваешь со мной, пока лежишь на кровати, пока сидишь на диване, пока что-то делаешь на кухне. Мой номер у тебя в телефоне, пока вокруг — твои стены, твоя улица, тот-самый-блять-запах твоей квартиры. Пожалуйста, Арсений. Мне сейчас больше ничего не нужно.

Я все равно послушаю голосовое)

Мне норм, грусть она приходит и уходит так еще Конфуций говорил

Или Гегель

Антон в душе не ебет, кто там что сказал. Арсений-Арсений-Арсений. Заводной моторчик в голове. Отказывающиеся тормоза у сердца. Невидящие ничего глаза — чувствуются только собственные пальцы, сжимающие ключ. Скрежет поворачивающегося замка. Это странно — так резко чувствовать себя лучше, понимать, что у него есть смысл возвращаться домой хотя бы, сука, ради чего-то, помнить при этом о хуевой ссоре с Макаром — тот же явно нихуя не лучше себя ощущал. Думает сейчас, может, об этом. Антон морщится. Писать ему все еще нет желания — как будто надо подождать. Кого или чего — неясно. Антон просто даже не знает, что говорить: до этого он никогда не чувствовал такого раздражения на то, что Макар делает или произносит. Они никогда до этого не ссорились вот так. Когда во рту не слюни, а брызжущий раздражением поток слов, которые Антон — профессионал, блять, разрешения конфликтов — сдержал. Арсений пока не отвечает — Антон кидает телефон на комод в коридоре, кидая взгляд на отражение, запыхавшееся и растрепанное, снимает куртку, сразу понимая, что мама на кухне — ее не видно, но слышно, как она щелкает семечки и что-то смотрит в телефоне. Дом стоит тихой глыбой. Дед, наверное, тусит в мастерской. К Антону подбегает Милка, начиная обтираться об его ноги, и он берет ее на руки, прижимаясь носом к ее паучьим пушистым лапам. — Опять шлялась где-то, — с кривой улыбкой говорит он и чмокает ее прямо в мокрый розовый нос. — Да, моя хорошая? Милка укладывается в его руках, словно на подушке, карябая ему локоть, и зевает — чувствуется запах кильки. Чупа сидит возле дивана и облизывается, и вокруг него наверняка уже образовалась перевернутая сатанинская пентаграмма из рыжей шерсти. Антон еще раз целует Милку и опускает ее на пол. Заходит на кухню, держа рюкзак и телефон в одной руке. Внутри — вертящаяся безумная карусель, на которую не хотелось лезть, но тебя заставили. Мама даже взгляд не поднимает. Есть наивное желание — без слов пройти мимо и спуститься только тогда, когда мама уйдет спать или просто свалит из кухни, чтобы попиздеть с мужиком. Антон спокойно проходит вдоль кухонной тумбы, невольно принюхиваясь к запахам курицы и почему-то соевого соуса, плавающим вокруг плиты, крепче перехватывает рюкзак, убирает в холодильник селедку и уже собирается уйти — двух шагов до лестницы не хватило, — как слышит: — Почему ты только сейчас возвращаешься? Слова ударяются об спину. — Был форс-мажор, — спокойно произносит Антон, обернувшись, и смотрит маме в глаза. Она цыкает и кладет телефон с включенным экраном на стол. — Какой. — Мороженое выпало из окна, надо было найти. Тупой ход. Антон улыбается уголком губ. С нажимом напоминает себе: возможно, Арсений тебя уже ждет. — Ты щас угораешь надо мной? — резко, раздраженно спрашивает мама, и Антон словно снова смотрится в зеркало — искажающее только внешность. — Я, блять, сижу тебя жду уже не знаю сколько, на улице темень, а ты шляешься непонятно где. И что мне думать, я не понимаю? Сколько раз я говорила, чтобы ты не… — Дохрена раз. Второй тупой ход — но Антона заебало стоять немым моаи и ждать, пока мама перестанет разговаривать с ним так, словно у Антона нет мозгов — их бросили на заморозку еще зимой, а забрать из деревенского погреба забыли. Дохрена раз. Это пиздец, насколько сильно Антону надоело постоянно слышать, что он не может делать это, не может делать то, как будто он вообще в этой жизни ничего сам решить не может. Охуеть, трагедия — пришел домой в семь вечера и не посидел с мамой на кухне, слушая, как она провела очередной вечер с мужиком, а не с ним. И в выходной дома, а не с кем-то еще или в деревне она решает с ним посраться. Заебись. Нет варианта получше. — Антон, я не поняла. Я в шоке с твоего поведения. — Мама взмахивает рукой и ударяется ребром ладони об спинку дивана. Антон сжимает челюсти. В глотке снова перчит злостью, порывом разораться. — Мало того, что мотаешься хуй пойми где и с кем, так еще и перего-... — Это ты сама так считаешь, ладно? Я тебе сразу сказал, что приду домой к шести или семи. — Охрененно, а позвонить можно, где ты, как ты? В глазах мамы вспыхивает ответная агрессия — в такие моменты Антон обычно останавливается и, психанув, сваливает к себе. Сейчас у него дрожат руки, живот, но не голос, когда он говорит: — Такой же вопрос к тебе. — Ты можешь прекратить разговаривать так, будто не с матерью разговариваешь? — Я ничего такого не сказал, — выплевывает Антон и поворачивает голову к двери, ведущей на задний двор. Возле нее лежит буханкой подгоревшего белого хлеба Персик, шевеля пушистым хвостом. Антон продолжает: — Хватит уже говорить мне, что мне делать. Он не видит маминого лица. Сука, даже не хочет его видеть, потому что прекрасно знал, что все так и будет: мама не умеет вовремя промолчать, а Антон — вовремя смыться. Всегда, абсолютно всегда любая, блять, их ссора доходит до этого — когда мама наверняка бы криком могла разбить пустые стеклянные банки на столешнице. — Может, мне вообще на тебя перестать внимание обращать? Господи, Антон, в чем проблема просто сказать: «Я понял, мам, ладно, мам», и мы отъебемся друг от друга. — Да ты меня не услышишь, — саркастично улыбается Антон и опирается локтем на лестничные перила. Мама никогда не слышит его, потому что ей не важно, что он говорит, — особенно когда они срутся. — Тебе только и нужно, чтобы с тобой соглашались, а то, что я думаю, тебе вообще по барабану. Мама высоко вскидывает брови и сразу же сводит их к переносице. Антон уже заранее слышит ее слова: что это вранье, что она всегда переживает, что это он виноват, что ведет себя как распиздяй, и голос у мамы будет громкий, орущий, почти истеричный. Антон тоже разорется — все так и будет, блять. Никогда они не могли нормально общаться. Нормальное общение — когда они пересекаются на кухне или в зале раз в пару дней или когда мама звонит со смены и спрашивает, поел ли Антон борщ и убрал ли он его с плиты в холодильник. На расстоянии. Тогда они почти нормальная семья. — Точно, как я забыла, что это я такая хуевая. Антон сжимает кулаки и закидывает голову назад. С этим человеком бессмысленно разговаривать. — Хватит уже делать вид, что ты так страдаешь со мной, — выдавливает он, щелкнув языком. — Зато ты святая. Прикольно ты придумала. — Прекрати так со мной разговаривать, — повышает тон мама, — неблагодарный. Антон закрывает рот, из которого почти, как по лесенке, начали выбираться слова, и несколько раз хлопает глазами — такого он еще не слышал. Просто охуеть. Порыв — тарабанящий ему прямо в грудь, как в окно, — развернуться и уйти из дома слишком громкий, чтобы его игнорировать. Неблагодарный. Спасибо, мам. Лучшее, что можно сказать своему ребенку, которого ты сама же и родила. Он же тебя так просил об этом. Позади слышится скрип приоткрывшейся двери, и это становится знаком «пиздуй отсюда». Возможно, знаком, который мама передала ему мысленно, потому что Антон сразу же взлетает по лестнице на второй этаж, не желая разговаривать абсолютно ни с кем, не желая видеть деда, который сейчас бы пытался их помирить или, наоборот, дал бы ему пизды за такой «тон» при разговоре с матерью. Давит этот ебучий дом, из которого две дороги — нахуй или куда-нибудь в лес, потому что только там можно спрятаться. Как же заебало. Мама вообще не понимает нихуя, словно никогда не была на его месте. Антон помнит слова деда о том, как она вела себя в его возрасте, и, откровенно говоря, история бы вышла еще более хуевой и громкой — Антон хотя бы ночью не пытается сбежать без присмотра взрослых. Он мог бы сказать «родителей», но ему повезло — хотя бы отец съебался раньше и не нужно выяснять отношения с ним. Мама же никуда не съебется. Завтра она будет либо вести себя как ни в чем не бывало, либо показушно игнорировать его. Рекорд их игры в «молчанку» — два дня, и всегда первым говорит Антон: блядская отходчивость. Он хлопает дверью и бросает рюкзак на пол. Бесит. — Бес-с-сит, — шипит он, хватаясь за каретку кровати и крепко стискивая ее между пальцев, — блять. Уебу, нахуй, куда-нибудь… в канаву, блять, сожрут меня там крысы… и я сгнию там. И все, блять. Конец песенке. Как еще неблагодарным поступать? Антон хочет содрать обои, выбросить из окна стул. В висках шумит кровь, бурлящая жижа раздражения. Саданув костяшками прямо по углу деревянного изножья кровати, Антон прикусывает язык и жмурится. Его настолько сильно все это заебало. Лучше бы он остался ночевать на улице. Был бы целее. — Разъебу тебя, — говорит он зеркалу, — потом мама счастлива будет. Он усмехается. Рот молотит хуйню, которой мама и добивалась — чтобы он чувствовал вину за все, что делает, а Антон буквально ничего не делает — он не ходит на ночевки, не «шляется» до девяти вечера, он большую часть времени сидит, сука, дома, потому что не хочет никуда выбираться, но когда случаются такие вечера — мама аж вся извернется, но не даст ему спокойно прийти домой… и отдохнуть. Просто потому что он один раз не помог ей. Потом будет хуесосить его с подругами своими. Обзвонит всех. К мужику сбежит, блять, или к ним его позовет. И сейчас она наверняка уже берет в руки телефон. Ей-то че. Она же святая. Это Антон непутевый распиздяй — как только родился такой. Он утыкается лбом в дверцу шкафа. Смотрит, полуприкрыв глаза, на вздымающийся и опускающийся живот с полосами тонких ребер. Ладонь сжимает футболку. Дыхание наконец-то становится медленнее. Антон зевает, толкает ногой дверцу, чтобы она сама закрылась, и поворачивается лицом к центру комнаты — темной, без проблеска света. Только экран телефона загорается от каких-то оповещений, но Антон не идет за ним — он подходит к столу, поднимает рюкзак и вытаскивает оттуда учебники, две тетради, ручку, упаковку от сырного грипфеля, зарядку от телефона и какие-то бумажки — с их переписками на уроке. Руки двигаются медленно; выравнивают учебники на полке, кидают в ящик тетрадки, задевают твердый корешок первой части «Часодеев», лежащей возле выключенного монитора. С теми же стикерами, закладками, пометками внутри — Антон всегда все возвращает. Осмотрит, проглядит. Вернет назад. Согнувшись возле компьютерного стула, Антон садится на корточки и трется виском об край стола. Башка гудит, звенит, трескается. Из него словно скоро повалит пар с парящим в нем пеплом. Как теперь вообще что-то делать? Пиздец. Антон жмурится, кривится и издает звук погибающего брахиозавра. Маму слышно даже отсюда. Сука, как же хорошо он ее знает. Нажаловалась уже всем, да, что сын ее оскорбляет и страдает херней. Телефон лежит в складках скомканного пледа. Антон заползает на кровать, усаживается в угол, уперевшись поясницей в подушку, и прикладывает к круглой кнопке палец — папка с социальными сетями горит четырьмя оповещениями. В Инстаграме кто-то подписался, Журавль и Димка говорят в беседе, у Куплинова стрим, и Арсений — Арсений с его сообщениями, пришедшими десять минут назад. Макар не писал. И что тут вообще напишешь. Антон сглатывает и жмет на самое нижнее уведомление. Или вообще Фрейд.. хотя.. вряд ли его интересовала конкретно грусть 🤣🤣 Кстати!! Мы тут созвонимся? Антон проводит по лицу ладонью и, несколько раз удаляя и начиная писать заново, отвечает:

Извини

У меня нет настроения на разговор больше

То, как ссора с мамой выбивает его из любого социального взаимодействия, конечно, охуительно. Перед Арсением стыдно — как будто Антон давно что-то пообещал, а в итоге съебался в закат. По стопам отца, так сказать. Да, давай еще об этом мудаке думать. Антон видит, что Арсений уже прочитал, но быстро-быстро печатает еще:

Всем постоянно что-то от меня надо, задолбали

Не хочу подробно рассказывать

Антон, я готов выслушать.. (( А, все, увидел, прости. Я понимаю.. я не знаю, что там такое, но я понимаю, правда. Оно давит Антон тоже так думает. Давит. Оно давит.

:(

Мне щас очень хочется одному быть

Может, так комфортнее? Антон елозит языком по губе. Отправляет, смахнув оповещение от Журавля:

Наверное

С тобой мне нормально

Я бы даже хотел поговорить

Но

Вот

Даже языком шевелить не хочу

Арсений пропадает из сети на несколько секунд, а потом снова появляется — графа «печатает…» появляется сразу же, когда Антон отводит палец от клавиатуры. Блин, и не надо тогда! Ты же понимаешь, что мое предложение поговорить- это просто предложение?.. И мы можем просто переписываться.. привычно нам ))

Да

Ты во сколько уезжаешь?

Серёжа за мной заедет завтра в девять, в одиннадцать двадцать поезд отходит.. я сто процентов что-то забуду, блин!! Уже все несколько раз перепроверил, но у меня с собой еще чемодан же -повезу одежду и вещи, которыми не пользуюсь. Мама просто общается с женщиной, которая все секондхендовские вещи сдает в нужные места, приюты, вот. Губы тянутся в слабом отблеске улыбки. Арсений очень хороший. Внутри нет никакого шквала, никакого ураганного ветра — одна тишь, словно у Антона сегодня больше нет эмоций, словно он все отдал, выкорчевал из себя железной лопатой и бросил все на кухне. Никто не пойдет это собирать, если он сам не решится. Антон долистывает до голосового, отправив Арсению «щас как раз послушаю», жмет на треугольник, сразу переворачивающийся вниз, и сползает по подушке на бок. Прикладывает к уху телефон, чуть убавляя звук, ждет, когда услышит арсеньевский голос. Голос как успокоительное. Не то что мамин. Не то что его собственный. Злой, громкий, пропитанный обидой и гневом. Голос Арсения другой. Если бы его заливали в уши, как воду, она бы была теплая — нагретая июльским солнцем. Не ледяная, не только-только разморозившаяся. Арсений весь такой. Когда предлагает ему поговорить по телефону и когда потом пишет, что они могут просто попереписываться — и, блять, как же Антону от этого хорошо. Если уж и говорить с Арсением, то не тогда, когда мозг крутит одно-единственное «неблагодарный», а тело все еще тянет сползти с кровати и уйти. Куда-нибудь из этого района, из этого города. Как Антон всегда мечтал — в лес, за город, в глушь. Главное не забыть с собой взять самое нужное. Например, тихий арсеньевский голос. Специально убавленный, но кажущийся таким близким, таким реальным, таким, точно Арсений здесь — и точно завтра он не уедет в другой город, растянув расстояние между ними еще сильнее. Антон отматывает голосовое на самое начало и прикрывает глаза.

***

— И… ну, что такое счастье? У счастья… ну, нет такой формулировки… можно разводить голубей и быть счастливым. Или строить всю жизнь гараж, как Сашка. Вот ты чего думаешь? Арсений ведет пальцем по экрану, надеясь, что хотя бы сейчас интернет, дергающийся раздражающим три-джи, зафурычит и откроет ему хотя бы одну вкладку, и не сразу понимает, что купе замирает тишиной; и слух сразу считывает это как что-то непривычное — до этого целый час его соседи на нижних койках… жужжали, гудели и свистели — разными голосами, перекрикивая друг друга. Он вскидывается, прикусив губу, и выглядывает: все трое человек — два мужчины в одинаковых серых свитерах и женщина с книжкой на коленке, находящаяся прямо под ним, — уставляются на него. — Простите, вы мне?.. — Да-да, — подтверждает один из мужчин — тот, что сидит ближе всех к окну и трещит кожурками от семечек, — извиняюсь, что лезем, просто мы… — Да это вопрос жизни и смерти! — перебивает его женщина, наклонившись и посмотрев на Арсения, вывернув шею. — Молодой человек, что для вас счастье? — Внезапный вопрос, — на выдохе улыбается Арсений, не глядя нажимая на верхнюю кнопку телефона и блокируя его. — Важный — до фени, — хохочет второй мужчина, и Арсений прикусывает губу, насильно заставляя себя не глазеть на него: плавный овал лица, темно-русые волосы и серая (или синяя? Надо приглядеться…) радужка — все это цепануло Арсения с первого взгляда, как только он зашел в купе; так как поезд шел с юга, вагоны уже были наполовину забиты — Арсений надеялся, что побудет хотя бы немножко один, чтобы, может быть, спокойно поесть внизу или заснять Марине и Антону видео, но… не вышло. — Эй, ты скажешь? «Не разговаривай со мной, — вспыхивает в голове, — я не буду на тебя смотреть, ты слишком…» Арсений сглатывает и уводит глаза в окно — на бесконечный ряд деревьев с зелено-желто-бурыми накидками листьев. Слишком… Ты слишком… И слово теряется — падает с верхней койки и бесшумно плюхается в открытую стеклянную бутылку «Рычал-Су», стоящую возле упаковки с семечками. — Я не сформулировал для себя точного определения счастья, но-о… — Арсений выдыхает и садится ровнее, направляя равномерное внимание на всех слушающих его людей; меньше всего он смотрит на второго мужчину — а тот, как назло, блин, пялится не отрываясь. Посмотри куда-нибудь в другое место, не надо на меня, ты и так… я, естественно, ничего, нафиг, не сделаю, но… — Возможно, — обрывает Арсений льющиеся тугим, плотным потоком мысли, — я вижу счастье как очень комплексную вещь, и она… не может измеряться одной плоскостью. Мужчина у окна колупает ногтем закрытую семечку и поднимает на Арсения мимолетный взгляд, спрашивая: — В смысле? — То есть нет определения счастья, ты в этом смысле? — следом уточняет женщина. Арсений угукает, думая, что ему, даже если они с этими людьми больше никогда не пересекутся, тянет узнать их имена — избавиться от безликости, той особенной романтичной анонимности, присущей разговорам в тесном пространстве с незнакомыми людьми. — Ну это странно, нет? Люди же всему определение находят. — Даже той хрени, когда живот урчит и… — Да замолчи, — бубнит второй мужчина первому. Арсений на секунду пересекается с ним взглядами, и по сердцу точно прокатывается горячий валик, обмазанный чем-то липким. Как этого мужчину зовут? Эта женщина — его партнерша или сестра? Кто они все друг другу?.. Может быть, они живут шведской семьей? Или у них полиаморные отношения? Или они близкие друзья? Ему надо запихнуть собственное любопытство куда-нибудь подальше — зажать его между пальцев, как лоскуток тонкой шершавой ткани, и растереть его, как песок. Мысли, к счастью, всегда остаются в голове — и люди, с которыми им вместе ехать еще несколько часов, пока Арсений не выскочит на нужном перроне, не должны о них знать. Они, блин, не узнают. По крайней мере Арсений никогда не позволит себе расспрашивать кого-то о вещах, которые ему необычайно интересны, но которые его никак не касаются — даже косвенно. Межличностные отношения — одна из самых загадочных штук, определенно, но на это это и загадка, чтобы каждый раздумывал над ответом, не заглядывая в чужой разум в поисках подсказки. Возможно, если бы Арсений начал ближе общаться с кем-то из этих людей, он бы не почувствовал этого сильного… давящего тяжелыми жесткими ладонями привычного «стоп», когда он пытается разгадать, увидеть, подметить — кто эти люди друг другу и насколько они близки. — Короче, для тебя счастье не имеет никаких… формулировок, определений типа, поэтому ты не знаешь, да? — спрашивает мужчина у окна. Женщина исчезает из поля зрения; у Арсения слегка кружится голова, поэтому он поправляет за поясницей подушку и укладывается, согнув в коленях ноги. — Да… наверное, так. Тут еще важно, — мягко произносит Арсений, взмахнув рукой, — что и найти это счастье тоже нельзя. Мне кажется. Оно же… переменчивое. — Уходит и приходит, ага, точно, — активно кивают ему в ответ, и Арсений тянет уголок губ в легкой улыбке, — прикольная идея. Но я все еще топлю за голубей. Раздается смех — негромкие, короткие смешки, словно играя в эстафету, вылетают друг за другом из каждого из арсеньевских попутчиков. Поезд проезжает вдоль высохших, выгоревших под солнцем за жаркое лето полей, которые представляются Арсению как место, куда можно выбежать и ощутить, как многогранна в свободе, открытости и уязвимости природа — в тех местах, до которых еще не удалось добраться цивилизации. Арсений не хочет быть… консервативным во взглядах, не собирается отрицать важность технологического прогресса, просто — взор при этом ложится на освещенное высоким, участливым небом поле — иногда чудится, что, если бы люди были чуточку гуманнее, аккуратнее с окружающим миром вокруг, он бы не захотел давать сдачи. Понимая, что Арсения больше не особо вовлекают в чудесный диалог — гора-а-здо лучше того, что был в прошлую арсеньевскую поездку зимой, когда у него расспрашивали о его жизни, — он берет телефон и поджимает губы. Интернет все еще не работает, хотя Арсений хотел прислать Антону фотографии с вокзала и с небольшой станции на пока что единственной пятиминутной остановке. Арсений выскочил, прошелся вдоль двух вагонов, сделал снимки неба, киоска и подземного перехода впереди и убежал — чтобы, господи, не опоздать. Так странно в этот раз уезжать. Арсений всю неделю талдычил себе, что эта поездка на медицинскую проверку и к родителям — самая обычная, привычная, уже знакомая Арсению вдоль, поперек, по диагонали и насквозь, потому что мозг — самая неконтролируемая часть человеческого организма, иногда живущая будто по отдельным законам, елки-палки! — решил, что в этот раз все иначе. Арсений знает, что этот шквал переживаний имеет иррациональную подоплеку, что особо ничего не поменялось — если не учитывать тот факт, что Арсений начал общаться с Антоном и что последние полтора-два месяца ему гораздо спокойнее, чем обычно, — и что в городе Арсений пройдется по знакомым с самого детства маршрутам, наверняка один разок прыгнет в автобус, идущий от центрального рынка и до конечной остановки возле поворота в один из поселков, а может, даже попробует встретиться с кем-то из старых знакомых. Это… безусловно, это слишком, блин, идеальный план — вряд ли у Арсения будет столько времени, учитывая, что уже завтра утром он поедет в клинику и проведет там наверняка половину дня кряду. Все выверено, все знакомо, все выстроено в ровную несбиваемую последовательность. Арсению так легче, проще, особенно когда где-то между ребер закручивается крохотный водоворот тревожности; не потому что он переживает по поводу результатов анализов, не потому что что-то может пойти не так — оно всегда может пойти не так, — а потому что он уезжает от комфортной ему рутины, боясь, что, когда он вернется, что-то изменится. Все всегда меняется. Конечно… конечно, это неумолимая правда. Однако сейчас… Арсений хочет оставаться в том, что у него есть, а если и двигаться куда-то — то не быстро. Не идти на поводу у тревоги, ввинчивающей в него гвозди и шурупы с сомнениями, не слушать разум, зачем-то ускоряющий мысли даже сейчас. И все вокруг хорошо, но он торопливее, проворнее, и ему пофиг на то, что ранит сам себя. Причина — прозрачная. Ясная, понятная Арсению с самой первой попытки разобраться хотя бы чуть-чуть. Антон. Дело в нем. Арсений прикрывает глаза и шумно сглатывает — телефон выпадает из пальцев на тонкий матрас. «С тобой мне нормально». Антону с ним нормально — и Арсению с ним тоже… нормально. Уже настолько привычно, тепло, гораздо более свободно, чем было даже недели две назад, наверное, и вот что Арсений не хочет растерять — растерять как скопление бумажек и билетов в кармане, которые хочется оставить, чтобы потом положить их между страниц книги или блокнота, чтобы спустя долгое время наткнуться на них вновь, даже если они уже все поблекли, порвались или помялись, — их просто хочется оставить себе. Общение с Антоном — одна из самых прекрасных вещей, которые с Арсением случались в этом году. Не «самая», не «единственная», но однозначно… приятная. Понятно, понятно, что, когда Арсений в понедельник вернется домой, Антон не исчезнет, общение с ним тоже останется тем же; только мозгу — не сердцу, откликающемуся на каждую мысль громким стуком, — это не объяснишь. Знакомые картинки — как фотографии в маленьком альбоме. Август, квартира, кухня, мягкий диван, балкон, смех, сидения в автобусе у окна, сентябрь, компьютерное кресло, приоткрытая дверь, минутное голосовое сообщение, несколько часов разговора, разряжающийся телефон, упавшая незамеченная подушка, «anton.shastoon подписался(-ась) на вас», пустующее место на полке с книгами, квартира, смех, смех, смех… Калейдоскоп с рассеивающимися по контуру образами воспоминаний — можно не нажимать на кнопку; можно просто смотреть. А потом резко все изменить. Купить билет на поезд, забраться на верхнюю полку, знать, что еще несколько часов точно не получится нормально поговорить. Знать — в этот раз вы не просто не увидитесь до вторника. Вы не увидитесь, пока ты не вернешься домой. Вот где бьет ключ, вот по чему трезвонит голова. Готовишь себя, говоришь: «Это не внезапность, и ничто никуда не денется, когда поезд тронется». Антон, правда, остается позади — и непонятно, важно ли ему будет сегодня, когда он уехал в деревню, когда у него у самого интернета, блин, нифига нет, слышать об Арсении, захочет ли он поговорить; и даже если вчера бы Арсений был в этом уверен, то теперь, когда они на все больше и больше удаляющемся расстоянии, разъезжаются в разные точки карты, он не может знать наверняка. Это… это нормально, конечно, нормально! Когда привязанность — а Арсений ощущает ее в себе ростками, медленно стремящимися в сторону сердца, как обычно бывает при сближении Арсения с людьми — настолько заметна, когда она в каждом сообщении, слове, Арсений не собирается говорить, что это не так; никому от этого не лучше, тем более о ней знает… только он. Этой привязанности нужно больше времени, чтобы и ей, и себе с ней, и Антону отдельно — всем довериться, увидеть, что расстояние не разрубит километровым ножом все, к чему удалось прийти за полтора месяца. Антон думал о нем сегодня? Писал ли он ему в последние два часа?.. Арсений смог поговорить с ним только утром-утром — когда, уже собранный, с чемоданом и сумкой около ног, сидел на краю кровати и писал ему, что надеется приехать уже к пяти или шести часам. Дорога не долгая, даже ночевать в поезде не придется, в отличие от обратного пути, когда Арсению нужно будет приехать на вокзал к десяти, чтобы оказаться дома в семь или восемь утра понедельника. Антон же все-таки едет в деревню — как Арсений понял из их вчерашнего разговора (боже, они собирались даже созвониться! Арсений уже и Марину предупредил, чтобы она не заходила, и воды себе налил, чтобы не бегать туда-сюда, и улегся удобнее), Антон не особо хотел туда; он хотел остаться дома, отдохнуть, а в итоге ему пришлось, если Арсений не путает, сходить к репетитору, а потом оттуда сразу же уехать за город. Это… грустно; грустно, когда делаешь то, что тебе не нравится, когда возможность сделать выбор чудится иллюзорной. Как же Арсений надеется, что Антон чувствует себя более или менее хорошо. Когда они расходились часов в двенадцать, он — вроде бы?.. — был в порядке, снова много шутил и кидал смешные картинки, но, кажется, это не то, чему можно верить на все сто процентов; ощущение, что Антон чаще молчит, чем говорит. Однако Арсений вряд ли может удостовериться в этом так просто, и так быстро, и виртуально — таким образом они все-таки общаются гораздо больше. Антон в реальности — все тот же Антон, что и в сообщениях; чуть более открытый — через жесты, взгляды, нахождение буквально лицом к лицу. Если у них ничего не меняется, когда они расходятся по домам, ложатся спать, а потом наутро вновь начинают что-то обсуждать, болтать, то отчего все поменяется сейчас? Где эта граница — в какой момент расстояние в два-три дня, в несколько сотен километров начинает влиять на уровень эмоционального вовлечения, привязанности и интереса? На количество звенящих одним только именем мыслей?.. Ночью они разговаривали, вечером — планировали созвониться, когда Антон как раз откуда-то возвращался (может быть, он был у кого-то в гостях?), утром толпились вместе в автобусе, и Арсений надеялся, что получится выцепить для них с Антоном места, но в итоге его самого приковали к окну, а Антон прорвался к нему через толпу. «Такой красивый, — мелькнула первая мысль, — ты так… бежал, — мелькнула следом вторая, спрятавшись за первой, более яркой, более броской». Под прядками волос на висках поблескивал пот, глаза были немножко сонными, будто пробужденными не по собственному желанию, а щеки — красными, но стремительно белеющими прямо на арсеньевских глазах. На кончике носа — Арсений вспомнил, что обнаружил ее еще давно-давно, — застыла крошка-родинка; издалека похожая на маленький прыщик, вблизи она становилась собой. И красота Антона… он же уже подмечал ее для себя, правда? Боже! Он же даже говорил ему об этом! Косвенно, через обратный комплимент, через аккуратную шутку об антоновской кошке Милке, но… говорил… боже, что же такое-то! Если бы интернет работал, Арсений бы уже сейчас написал Антону, спросил бы, добрался ли он до деревни, не расстроен ли он чем-то, отправил бы ему видео и фотографии. И Марине с Сережей тоже хочется прислать все — тот сегодня довозил Арсения до вокзала и, посмеявшись, предложил довезти Арсения прямо до пункта назначения. Он сказал: «Но если мы заглохнем на трассе, дальше пойдешь пешком», и Арсений улыбнулся — он бы с радостью! Приподнявшись, Арсений трогает подушку, вытаскивает из-под него небольшой шуршащий зеленый целлофановый пакет. Печенье покрошилось, пряник — треснул, а вместо конфеты откуда-то появился только фантик. Он дома перепутал, что ли?.. Питался Арсений сегодня только щавелем — купил его у какого-то дедушки на улице. — А как тебя зовут? Мужчина у окна лежит в наушниках с закрытыми глазами, женщина — прячется под Арсением, то и дело перелистывая хрустящие страницы книги, пока второй мужчина — с еще более почерневшими в тени от высокого здания, мимо которого проезжает поезд, волосами и расслабленным выражением лица — смотрит прямо на Арсения. — Арсений, — негромко отвечает он, напрасно пытаясь оторвать взгляд. Господи, боже, блин, если бы у него был секс хотя бы накануне поездки, сейчас бы ему не было так тяжко!.. Твердость мысли тает так же, как плавится от пламени лед. — А вас? — Я не такой старый, — смеется мужчина. Арсений интуитивно улавливает, что тот явно старше него: может быть, лет на пять или шесть. — Я не в этом смысле, конечно, — бормочет Арсений, поднимаясь еще выше, чтобы видеть собеседника целиком — до упирающихся в пол черных кроссовок. Мужчина кивает. Говорит: — Я Антон. Арсений распахивает глаза. Слышит сразу улыбчивое: — Ты так моего имени испугался? — Нет-нет, я… просто мне это имя до определенного момента казалось редким. Ага, блин. До момента, пока ты не стал каждый день регулярно общаться с кое-кем с таким же именем. В груди все зябко сжимается. — Серьезно? — Антон удивленно смотрит на него. Арсений облизывает нижнюю губу, делая это так быстро, чтобы это не могло вызвать никаких вопросов даже потенциально. — У меня куча друзей-тезок. — Меня, видимо, не сталкивала жизнь с Антонами много, — улыбается Арсений, дернув уголком рта. — И что вы… что ты хотел? Почти момент истины — момент, когда Арсений сразу увидит: есть ли ему смысл что-то представлять, дорисовывать, возможно, спускаться с полки и будто бы зачем-то выходить в тамбур, а потом… ох, потом вцепиться в чужое плечо, бок, поцеловать. Или прижаться без поцелуя — губами в губы, обдувая дыханием чужое, совсем еще незнакомое лицо. — Просто спросил, — пожимает плечами этот Антон, и Арсений ощущает, как шарик внутри него медленно сдувается; выпускает наружу все ожидание, взбудораженность, возможно, наивную надежду. Даже если этого Антона и привлекают парни, то не факт, что он настолько же… горит, пылает от желания пойти и заняться сексом прямо тут, прямо сейчас — не зная друг друга совсем, не будучи уверенным в безопасности, в человеке в принципе. Не то чтобы Арсений не боится… просто у него, нафиг, крышечку сносит, а обратно не заносит совсем. — Чем по жизни занимаешься? С губ мгновенно, знакомо слетает: — Работаю в школе психологом. …и человеком-делающим-все-подряд. Арсений проглатывает эти слова; не хочется их произносить. В поезде… его постоянно спрашивают об одном и том же. — Ого. Круто. — Антон замалкивает. Арсений медленно закрывает пакет, закручивая торчащий узелок. — Давно? — Четыре года… где-то. А ты? Пакет приземляется рядом с телефоном. Арсений тыкает на экран, видит, что поле оповещений пустое, никем и ничем не тронутое, и тихо вздыхает. Чувствует: внутри покалывает грусть. — То там, то сям, — слышит Арсений в ответ пару раз едва заметно кивает, стискивая губы, не зная, стоит ли вообще продолжать этот диалог. Человек внизу — красивый, боже, какой же он красивый, попадающий во все арсеньевские предпочтения, если можно так корректно выразиться, но нити, тянущиеся от них друг к другу, либо постоянно сильно натягиваются и рвутся, либо не могут ухватиться, как за руки, — и есть ли в этом тогда смысл?.. Антон, который остался в пределах его города, держит эту нить крепче. И натянута она слабее — аккуратнее, словно… бережнее. Может быть, вся эта ситуация показывает, что, несмотря на быстрое, вспыхнувшее привычной тягой оказаться физически ближе, человек напротив — явно не его? Не сошлось, не сцепилось, хотя взгляд все еще косится, хотя сердце тарабанит по грудной клетке; Арсений мечтает выйти отсюда и увидеть просторы улиц, уголки города и не пытаться себя сводить с каждым приглянувшимся ему человеком — никогда подобный паттерн к хорошему не вел. Небо за окном сереет, теряет цвета — Арсений словно смотрит черно-белый фильм, который изначально был разукрашен палитрой самых разных оттенков. Он ложится на живот, просовывает под тонкую, хлипкую подушку руки и, уткнувшись носом в белую наволочку, наблюдает за стирающимися секунда за секундой картинами другой — еще не исследованной им самим — жизни. За заброшенными зданиями, за суховатыми деревьями, за людьми, навечно застывшими в том мгновении, когда арсеньевский вагон промчался мимо, за зеленым, совсем не похожим на то, что было где-то час назад, полем, за жилыми десятиэтажками в небольшом городе прямо возле железной дороги — за жизнью, другой, чужой, не его. Все — тихое. Двигающееся медленнее поезда, не пытающееся его обогнать. Мир — на широкой ладони. Арсений щупает шов наволочки, трется щекой об подушку и прикрывает глаза. В голове появляется Антон — Арсений улыбается сам себе и обиходом думает, что, когда он приедет, он первым же делом напишет ему. И Марине. И Сереже. Потом поднимет голову, засунет телефон в карман, схватит чемодан и пойдет через толпу по выученному маршруту до места остановки машин — потом он поедет туда, где его уже заждались.