Дать задний ход

Не получится предугадать — на лице родителей не видны слова, которые они могут произнести. Арсений хорошо знает: даже если ни у кого из них нет злостного или разочарованного выражения, это не гарант спокойствия. Папа мог отчитывать его, давать нравоучения с совершенно серьезным лицом — песчаник вместо кожи, — а у мамы была привычка складывать руки на груди и молча смотреть на него, когда ей что-то не нравилось. Картинка расходилась с тем, что улавливали слух и сердце. Арсений думает об этом, когда мама выходит из кухни, думает, когда остается… один. Мысли словно… блин, наверное, трезвее, ровнее, чище, чем когда с Арсением кто-то здесь разговаривает. Что-то спрашивает, чем-то интересуется; и вроде бы — вроде!.. — больше нет, к удивлению, попыток «поставить его на место», точно Арсений его потерял и еще попросил его отнести обратно, но что-то привычное угловато-тревожное покалывает в груди. Маму Арсений не видел с зимы — и с ней хочется быть больше, чем с отцом, который приезжал в июне. Естественно, по работе — зачем еще приезжать?.. Разве могут быть другие причины? Может быть, хотя бы разок — Арсений о большем и не попросит никогда! — проявить немножко открытости и спилить первый каменный слой с лица? Открыть хотя бы глаза и рот — чтобы смотреть и видеть, чтобы не молчать и говорить. Такие… банальные мысли. И они… ох. Арсений перестал делиться этой «банальщиной» — ему легче… сделать вид, что у него с родителями все замечательно, чудесно, что близость с ними не крошится опилками, что не хочется при следующей поездке сюда снять отдельную квартиру, а не возвращаться в этот дом, потому что мама очень просила. Летом он общался с ней гораздо реже, и ему было снова… стыдно признать, что ему так даже было лучше — держаться на расстоянии, теперь не только физическом. Знать, что мама волнуется о нем, но продолжать вытягивать руки, чтобы она не подходила, чтобы она даже, блин, не пробовала прикоснуться к нему. Знать, но в любом, нафиг, случае выдерживать дистанцию. Словно говорит, мысленно обращаясь: «Я очень… очень-очень тебя люблю, и я скучаю по тебе, но я не могу вернуть нашу близость, что и раньше, потому что мне будет плохо, потому что ты… ранишься», — потому что мама не умеет быть на расстоянии, а Арсений не умеет не привязываться до болезненного сильно. Особенно зная, что потом они увидятся только через несколько месяцев и что звонить каждый день в какой-то момент он устанет; а сердце будет просить. Это же его мама. Человек, который каждый раз ждет его приезда, который со слезами провожал его в другой город, который перед экзаменами в школе всегда утром наливал ему чай и давал шоколадку, и пусть, блин, это было одним самовнушением. Человек, который, когда Арсений не берет трубку, ждет его — даже если Арсений позвонит только следующим утром. Но он… боже, он больше не может держаться за это. Он уже столько лет живет один, обеспечивает себя сам — не считая того, что папа каждый месяц высылает ему несколько десятков тысяч, а Арсений только убирает и убирает их, переживая, что потом будет чем-то обязан и что в него будто до сих пор не верят до конца, хотя он просил перестать это делать, — он сам старается, и пусть у него не получается все мгновенно и легко, выстраивать себе жизнь, пошатывающуюся, некрепкую, но жизнь — в которой есть место родителям, но уже не так, как это было десять лет назад. Мама не сможет заставить его вновь сблизиться с ней. А Арсений не будет заставлять себя это делать: ему так… безопаснее, проще, и, господи, как же хочется верить, что в какой-то момент он приедет в этот город, выйдет на перрон, а ощущение, собравшееся сгустком тревоги в горле, что ему душно, странно, не по себе, даже не объявится. Когда он был на этой кухне в последний раз, мама заворачивала в фольгу курицу, болтая о том, что Арсений «у себя там» вообще, видимо, не ест, раз выглядит таким «худющим». Тогда она не сказала ни слова о деньгах, но эта тема вновь скользнула через обрывки слов — как происходит всегда, когда пытаешься сказать что-то без намека, непринужденно, но оно все равно протискивается; через комментарий о снизившейся массе тела — тела, которое сразу хочет сжаться. Стать… прозрачным. Деньги, взрослость, тревога, треснувшая близость, грусть, стопки папиных документов в зале (Арсений увидел их еще вчера вечером, когда приехал, и больше туда не смотрел — все отцовские предложения прийти к нему в фирму, переехать обратно всколыхнули мысли), снова деньги — все это здесь, и оно не уйдет само никогда, как бы Арсений этого ни хотел, как бы Арсений ни пытался далеко убежать. Он не прячется, когда возвращается домой. Ему неоткуда бежать: это место — эта квартира с его старой спальней, с бледно-бежевыми занавесками, с рисунком на стене — не пугает его, не вызывает в нем испуг, как когда-то раньше, когда он только-только вырвался, уехал, поселился в общежитии, но в нем хранится все прошлое — как сфотографированное навечно. И родители живут здесь. Мама гремит чем-то в зале — наверное, достает из серванта посуду, — а Арсений продолжает гонять одну и ту же мысль: разве мы сможем снова сблизиться так, чтобы никому из нас не было плохо?.. Чтобы никто не поранился и не прятался потом?.. Это… это возможно, блин, безусловно, это достижимо — однако пока что Арсений выбирает дистанцию, даже если он сам безумно скучает, даже если в особые тихие вечера хочет сюда; не навсегда, нет, но хотя бы на несколько часов. — Нашла наконец-то, — мама заходит на кухню, в платье в горошек, с переплетающейся золотой цепочкой на шее и с улыбкой — почти не уходящей с ее лица с самого его приезда. Она поднимает две тарелки с голубой окаймовкой и кивает на них: — Помнишь? Нам с папой на фарфоровую свадьбу подарили. Арсений медленно кивает. Произносит, потрогав уголок рта: — Почему их две? — Папа не будет есть, — отмахивается мама, и у Арсения отлегает — он этого и не хотел; вчера они вместе ужинали и сегодня — завтракали, а после этого Арсений сразу вызвал такси и поехал в клинику, чтобы потом не вернуться сразу, а прогуляться по городскому парку, постоять напротив музея, купить маме цветы и дойти до дома пешком — нет, не оттягивая время возвращения; Арсений… он чувствовал, что ему пока надо побыть здесь. Словно и ему, и дому надо друг без друга подышать. — Он там что-то мне сказал, я не поняла ничего. Как обычно, дела-дела. Дела-дела. Арсений тихо усмехается. Ощущение, что время в этой квартире правда немножко… застыло: мама все еще носится между кухней и спальней, бурчит на папу, выглядит так, словно у нее все, блин, прекрасно, а папа… дела-дела. В доме есть огромный плазменный телевизор, итальянский, если Арсений правильно помнит, диван, немецкая плитка, натяжные потолки, вечный, как папа говорил, ламинат, но чего-то все равно не хватает. Не хватало… никогда. Когда Арсений съезжал, ему здесь было теплее — наверное, от привычки. Может быть, Арсений случайно забрал остатки этого тепла с собой. — И вот завтра ты снова уезжаешь, — качает головой мама, стоя к нему боком, пока Арсений расставляет тарелки и двигает и так ровно лежащие светло-древесные квадратные подставки для чашек. Он кидает на маму взгляд, прикусив щеку. — Вроде уже стоит привыкнуть, что у тебя там… вся жизнь, а мне все равно плохо до ужаса каждый раз. Как вспомню, как мы тебя в восемнадцать отпустили, так вздрогну. — Но мне же уже давно не восемнадцать, — пробует зайти с этой стороны Арсений мягким тоном; за маму грустно — где-то по центру сердца. — Да понятно. Все понятно. Она вздыхает. Арсений подходит к ней, наблюдая, как она мешает деревянной ложкой овощной салат. Да. Завтра он уезжает. Завтра у него поезд — поезд домой. — Печально это все, — смотрит мама на него, а потом улыбается. Арсений сглатывает и улыбается в ответ. Мама могла плакать сейчас, но не плачет; интересно… как она может говорить, что у нее все хорошо, когда ей тут с одним папой одиноко? Когда она ради себя делает вещи… раз в месяц минимум. Арсению так обидно, что мама остается в этом, что она почему-то считает, что вот такая жизнь — где она буквально за папиным плечом постоянно, — для нее. А это же совсем-совсем не так. Слова щекочут Арсению кончик языка, но он утыкается им в верхнее нёбо, но он ничего не говорит — маме не нужно это слышать… она и так все знает. Видно по ее опустившимся уголкам губ, рубчатой морщинке между бровей. — Но я же… я же все равно приезжаю. Вот. Я тут. — Это я тоже знаю, Арсюш, — негромко произносит мама, откладывая ложку в стеклянную подставку, — но… я уже, не поверишь сейчас, несколько недель думаю, что когда-то я где-то совершила ошибку, которую все еще не могу исправить. Внутри что-то содрогается. — Ошибку в плане?.. — Не могу сформулировать нормально. Может, я что-то упустила, когда ты уезжал? — Не знаю, — искренне говорит Арсений, поджав губы. Хочется коснуться маминого плеча, но Арсений дотрагивается до него на мгновение, а потом сжимает собственное — рука поперек груди. — Я просто… ты имеешь в виду, что ты о чем-то жалеешь? Ответ не очевидный — теперь по маминому лицу ничего нельзя сказать наверняка. Дурацкий домашний закон — с прячущимися эмоциями и переживаниями, — снова начинает работать; Арсений никогда не пытался ему следовать. Ему всегда говорили, что он слишком — слишком чувствительный, слишком открытый, слишком отделяющийся. Неудобный для них. Ломающий всю привычную сцену до последней щепочки и забирающий все с собой. — Мне как будто и жалеть не о чем, — дергает рукой мама, и Арсений отодвигается, переплетая пальцы за спиной. Он чувствует запах свежих огурцов, жарящейся картошки и мамины духи — ее любимые. — Все же нормально. — Да? Да, мам? Арсений заглядывает ей в глаза. Где оно — нормально? Ему почти кажется, что сейчас все изменится. Блин, вот сейчас — мама уже делает вдох, прикрывает на секунду глаза, но Арсений слышит то, от чего уши буквально, черт возьми, вянут: — Да. Нормальная семья, нормальный дом, нормальная жизнь. Все по дурацким, бесящим канонам, от которых у Арсения пухнет голова, и, боже, блин, он бы лучше жил в темной квартире без стольких комнат, без крутой машины, без долларов и евро в инвестициях, но он бы старался быть искренним — как у него получается сейчас, когда он видит, что маме плохо, а она делает вид, что это не так; он хотя бы может признаться себе в том, что ему здесь не так, что он готов приезжать сюда не больше, чем на пару дней, что он стольких штук страшится, не имеет смелости перешагнуть через них, наступить прямо туда, но он хотя бы искренний. Хотя бы — открыт. И как… как так вышло, что когда-то в нем не смогли это зарыть, Арсений не знает. Он даже боится, господи, узнать. Он мог стать как они. Переживать, не переживая. Грустить, но даже наедине с собой не говорить себе об этом. Скучать по тому, что уже ушло, жалеть о чем-то, но все равно, нахрен, произносить «да», думая, что поддельный каменный слой на лице сможет спрятать глаза. — Тогда я не знаю, — на последнем слоге голос подпрыгивает, как на кочках, — ты… ты говоришь, что жалеешь, а потом у тебя — откуда-то! — Арсений расцепляет пальцы и коротко стучит кончиками по краю столешницы, — все просто замечательно. Мам… ты вообще… серьезно? Она сводит брови, берет лопатку и перемешивает картошку — ни звука не произносит в ответ, и Арсений чувствует себя дураком; дураком, блин, который верит, что что-то может измениться спустя время, расстояние, тишину и отсутствующие каждый день звонки, превращающиеся в «пропущенный»; по такому оповещению проводишь пальцем и потом думаешь: «Ничего… я позвоню завтра», когда завтра — это, нафиг, несуществующая величина. Если бы папа был здесь, он бы сказал, что Арсению лучше помолчать — и что Арсений ничего не знает и не понимает, и вообще: как он может судить, делать выводы, когда видит маму, когда приезжает к ним раз в тысячелетие. Арсений представляет, как у него самого сжимается за спиной кулак, как он отводит глаза в сторону, потом — в светлый потолок, а следом взмахивает рукой и молча уходит из кухни. Ничего больше не говорит — сказать больше и нечего! Как и сейчас. В старшей школе он… бунтовал. Спорил, ругался, нарывался. Сейчас… боже, только сейчас Арсений понимает, что тогда ему хотелось не доказать всем, что родители неправы, что они делают какую-то чепухню — во всем, что с ним связано, — а хотелось увидеть на их лицах что-то большее, чем колыхающиеся, как от слабого, ранне-сентябрьского порыва ветра, раздражение и злость. Зайти… дальше, дальше, чем ему позволяли и чем он сам себе разрешал. Сейчас Арсению незачем защищаться — нечего защищать. Он перед мамой — весь, целиком, смотри на меня, я даже никуда не ухожу и не убегаю, блин, — но она выдерживает паузу — и говорит: — Давай закроем тему. — Очаровательное решение, — проговаривает, прокусив нижнюю губу, Арсений, позволяя насмешливо-саркастичным, пропитанным обидой интонациям впитаться в голос. — То вам нужны разговоры со мной, то сами потом… Арсений не может закончить — нужное, самое подходящее слово ложится, готовясь вырваться, на язык, а он проглатывает его вместе со слюной. Сердце заходится в припадочном стуке — Арсений кладет ладонь на грудь, игнорирует вскинувшийся мамин взгляд и выходит из кухни. Не сбегает — единственное место, куда он может по-настоящему сбежать, это вокзал, поезд, купе обратно, его квартира; не комната, в которой даже голубое покрывало сейчас вызывает муть в глазах и дрожь. Покрывало… не виновато. И мама не виновата. Если так подумать, никто ни в чем не виноват — господи, да если бы можно было в этой ситуации обвинить кого-то одного, то все люди на земле давно перессорились, перестали взаимодействовать друг с другом по желанию и разошлись в противоположных направлениях — по кривым линиям на карте, все дальше отдаляясь. Все живут так, как их научили жить, и мало кто пробует… начать все иначе. Арсений — хочет. Осознавать это страшно — как бросать что-то, за что держался столько лет, за чем прятался. Клево, что сейчас мама точно не придет к нему, чтобы читать мораль, распахивая следом за ним дверь и привычно останавливаясь на пороге. Фигово, что Арсению от этого ни капельки — самой маленькой, прозрачной капельки — не легче; он словно поговорил с человеком, который хотел слышать от него совершенно другие вещи. Не разбираться… во взаимоотношениях, не копаться в собственной голове посредством чужих — чужих — слов, не слышать чего-то, что не пропускают в голову мысли; Арсений сам точно такой же — он вырос в этом. Он садится на кровать, вытягивает ноги — вышитые на зеленых носках зайцы поглядывают точно исподтишка. Телефон лежит на тумбочке — когда Арсений смотрит на него, тот булькает оповещением. Что-то прытко подпрыгивает внутри. Будто пытается понять, кто ему написал, раньше, чем сам Арсений это осознает — чтобы подготовиться, чтобы дернуть на лице улыбку. Почему-то отправленная Антоном фотография лежащей на подоконнике кухни — Арсений ориентируется по горшку с цветком и железной кошачьей миске — Милке вызывает только слабый шлейф нежности где-то в тени сердца; лицо остается грустным — если бы Арсений посмотрел на себя в зеркало сейчас, увидел бы опущенные уголки губ и подрагивающие ресницы от частого моргания. Может, он бы попытался искусственно улыбнуться — попробовал бы себя поддержать, но… теперь оно будет с ним до конца дня определенно. Залезет под футболку, обхватит его со спины и прилипнет, как бы Арсений ни пытался эту грусть сбрасывать. Дурацкая штука: когда знаешь причину и как можно из этого выйти, но не сможешь убрать ее целиком — пока она сама мягко не приземлится на поверхность и не убежит куда-нибудь далеко-далеко, вновь поджидая нужный момент.

Ты вовремя прямо..

Антон присылает «:)», и Арсений, не выходя из телеграмовского диалога, молча двигает пальцем над клавиатурой, словно боясь нажать на хотя бы одну букву. Словно за ней последуют слова, которые он не сможет связать воедино до конца. Так, чтобы понял Антон, чтобы понял он сам. Арсений думает: «Я хочу поговорить с ним», — и впервые он будто видит это желание перед собой: округленное, конкретное, переливающееся теплой грустью и попыткой приблизить себя к людям — к человеку, — находящимся за пределами места, где он сейчас. Это желание неяркое, не привлекающее к себе внимания, но, если прикрыть глаза, выдохнуть и спросить себя, чего на самом деле хочется, оно будет заметно — мягкое, воздушное, похожее Арсений испытывает всегда, когда начинает по кому-то сильно-сильно-сильно скучать. Больше не получается напечатать ни буковки — Арсений только смотрит, как то и дело меняется сетевой статус Антона; прыгает от «был(-а) только что» до «в сети». Боже, что же мне сказать? Что я хочу рассказать? Мне грустно?.. Поговори со мной?.. Ты не занят? Как прошел твой день? Я так… Арсений вдыхает, жмурится, откладывая телефон. Мысль уже достроилась — Арсений знает ее продолжение, знает, как она звучит, какой интонацией она бы легла на реальность: тихой, неуверенной, соскальзывающей с уровня слышимости. Почти шепотом. Арсений… скучает. Скучает — по Антону. Это настолько… блин, резко, настолько разнится с тем потоком мешанины из раздражения и печали из-за произошедшего с мамой там, на кухне, и оно никуда не девается — оно только приобретает форму, и, чтобы оно окончательно стало настоящим, Арсению нужно произнести это вслух. Разум сразу выставляет тонкий барьер: пропускает туда, затирая тоскливое чувство, Марину, Сережу, дурацкое «как ты можешь скучать по Антону!», и это, нафиг, такая глупость-глупость. Конечно он скучает! Как он мог не понять — главное: не ощутить! — этого сразу, оно же в нем с того самого момента, когда Арсений осознал, что в поезде они спокойно не поговорят — потому что у Арсения нет связи, а Антон в деревне, где с ней тоже проблемы. Еще летом он даже не думал об этом — в ту неделю, когда они только-только начинали болтать, узнавать друг друга без мысли, что это зайдет дальше, чем выходные, семь дней, дальше целого сентября, Антон тоже частенько пропадал, объяснял, что, чтобы им разговаривать «без сваливающего в астрал» (Арсений записал эту фразу в заметки) интернета, ему нужно уходить из дома; тогда Арсению стало неловко, что Антон настолько сильно хочет с ним переписываться, сейчас — он бы сам пошел куда угодно, лишь бы разговаривать с тем человеком, который правда этого хочет. Не быть здесь. Вчера… они пообщались немножко перед сном — разницы во времени нет, и такое… ох, такое чувство, словно все как всегда, все такое привычное, не то, чего Арсений боялся, пока ехал в поезде, однако полутороспальная вместо двуспальной кровать, два квадратных окна вместо выхода на балкон и плоский стол вместо арсеньевского рабочего стола с кучей полок и шкафчиков, забитых книжками и всякой всячиной, — все это влияет на состояние даже… физически. Когда вроде бы рассказываешь Антону о том, как ощущается поездка сюда, после того как долго «пропадал» (Арсений хочет сказать «жил»), а тело ощущает — тело не находится дома. У себя дома. Антон присылал Арсению голосовые, видео из деревни, где на фоне был слышен чей-то женский голос — Арсений предполагает, что это мама Антона, — и вместо летней зелени, прозрачно-голубого неба и пения птиц за кадром там виднеются суховатая трава, мокро-песочные тропы и пустеющая земля с опадающими листьями. «Слава богу, мы не остались ночевать. Я бы там сдох, — негромко хрипел Антон в последнем голосовом, перед тем как они одновременно разошлись, — у меня дома кошка, нахрен… сорри, кошка в одиночестве, как я мог ее бросить?» Арсений даже не обратил внимания на матерное производное; ему чувствуется, что… Антон доверяет ему все больше — даже на уровне употребляемых им слов. Они ведь… друзья. Арсений бы не скучал, если бы это было не так. Наверное, Антон думает о них так же. Даже если хочет больше. Арсений вновь берет телефон и, введя пароль, вновь смотрит на последний смайлик, присланный Антоном. Под его именем — темно-синие буквы «онлайна». Я хочу поговорить с Антоном. Мысль — подобно стреле — вспарывает любую попытку себя сдерживать. Арсений уже тянет большой палец правой руки к букве «ч», когда до слуха долетает звук нового сообщения. И тут — тут уже Арсений улыбается; потому что он так сильно скучал, потому что он будто знал, что Антон напишет ему еще. ты там как? На губах замирает трясущийся выдох. Арсений еще раз жмурится — ресницы щекочут кожу — и, закусив в уголке губ улыбку, печатает:

Не очень.. когда я написал, что ты «вовремя», я это и имел в виду

Антон сразу отвечает: блин что такое Взгляд цепляется за строчные буквы: значит, Антон все-таки скачал Телеграм на компьютер! Пару дней назад Арсений предложил ему сделать это, чтобы ему не приходилось постоянно дергать телефон. Антон пропадает из сети, но практически сразу появляется снова — как раз когда Арсений заканчивает печатать. Перечитав то, что написал, Арсений жмет на стрелочку и, на мгновение обернувшись, ложится: он стукается головой об каркас кровати и шипит сквозь зубы, прижав к макушке ладонь.

В очередной раз понял, что мне лучше больше не оставаться с родителями в одном месте на больше, чем несколько часов.. может, в следующий раз сниму себе квартиру тут

они задалбывают? Арсений задумывается. Отвечает:

Не то чтобы.. задалбывали они меня немножко, когда я тут жил, сейчас- просто.. ощущение, что мне лучше просто сюда не соваться

Они как будто меня не слышат

Арсений не пишет, что его не слышит мама, что папа даже не пытается, он не хочет вдаваться в подробности и рассказывать… абсолютно все?.. Он этого не делал — ни с кем, никогда (кроме, наверное, Левы), даже если с ним делились, он оставлял это внутри; и это самая отвратительная штука, установка, твердящая ему о том, что другим можно быть открытыми, доверяющими, а ему следует сдерживаться — потому что потом он тогда не остановится вообще. отвратно ты скоро домой поэтому еще немного подождать да?

Да

ну вот у родителей вообще какой-то бзик типа они слушают только тогда, когда им ндо надо Арсений перечитывает сообщения несколько раз — видит в них что-то, что Антон не хочет озвучивать прямо и пропихивает через общие слова, такие… обобщенные, — в них каждый найдет что-то свое. Покусывая нижнюю губу, Арсений отправляет: «Я бы хотел это изменить, но это не изменишь- хотя я пытался», и, блин, как сильно он пытался сделать это раньше — особенно весной выпускного года: метался, как сухой дубовый листочек по земле от ветра, между желанием уехать и подсознательным желанием остаться — но не с этими людьми, а с теми, кого он хотел из них сделать. Так никогда не получится. Самая… несуразная, нескладная идея — пытаться перекраивать людей, когда… единственное, что можно сделать, — это что-то делать с самим собой. Не менять, нет… смотреть на собственное отношение к этому, думать, есть ли возможность выбраться из этого (Арсений уже давно знает: есть), только меняя мысленные установки, но не подстраиваясь под мир — который безмерно этого и жаждет. Солнце за окном спускается все ниже и ниже — почти соприкасается с горизонтом. Арсений смотрит на остаточные желтовато-белые следы в небе, представляет, как на улице по-октябрьски свежо: он так любит гулять, что был бы рад проводить на улице сутки напролет — особенно сейчас. Через месяц в это время — в половине седьмого вечера — будет темень, густая, зимняя. Возможно, Арсений захочет больше спать, меньше двигаться; это нормально, наверное, хотя он до сих пор не может до конца осознать — прочувствовать, — что в разное время года тело, мозг, организм в принципе функционируют по-разному и что требовать от себя той же активности, что и летом, например, когда отметка на термометре опускается ниже нуля и дальше-дальше, — глупость. Арсений откидывает плед, снимает штаны, убирая их на стул, и толстовку — местную, если можно так сказать, ту, которая лежит в шкафу этой комнаты все то время, пока его нет. Его немножко тянет в сон, но он знает, что не заснет, а если и отключится, то потом очухается в два-три ночи — только… хуже себе сделает. За стенкой чем-то шуршит мама. Арсений ложится на бок, подтягивает к себе колени и утыкается в телефон. Еще и в туалет хочется: если бы не то, что произошло, Арсений бы спокойно вышел — а так… он выйдет совершенно не спокойно, а такой фигни ему не надо. Телефон вибрирует: Арсений еще полчаса назад выключил звук. Дурацкое правило тишины. У себя дома Арсений не ведет себя тихо. Он там себя никак не ограничивает. Эта квартира — как заброшенная; недавно Арсений смотрел видеоролики с похождениями по старым домам и больницам и пришел к выводу, что там лучше не шуметь. Здесь, боже, то же самое. Не высовывайся, не кричи, не плачь — папино любимое, — не шуми. А папа кричал на него пару раз. Нарушал собственные правила. Ему ведь можно, да? Открывая диалог с Антоном, Арсений полагает, что они продолжат начатую тему о том, что Антон делал на выходных и в деревне, потому что Арсению очень интересно и он задавал Антону много вопросов, но тот показался не особо желающим это развивать, — поэтому, вероятно, он решает перепрыгнуть в другой тематический слот: Я сегоднря наконец-то главу еще одну прочитал Ночь в лесу Там был между страниц листок какой-то с переписками Арсений быстро моргает и хмурится. Какие переписки?.. С кем?.. Антон продолжает что-то печатать — Арсений в этот момент крепко-крепко сжимает телефон. Я не вчитывался сильно если что просто что-то о планах каких-то

Ты можешь мне сфоткать? А то я не помню совсем

Окей Только давай завтра Я лег уже не хочу вставать

Хорошо

Что там может быть?.. Почему переписка — между страниц первой книги? Арсений, конечно, обожал обмениваться бумажными сообщениями на учебе, но мог ли он закинуть некую переписку туда?.. Подобное он хранит в отдельной коробке с кучей разных листочков-воспоминаний во втором ящике стола — неожиданно Арсений вспоминает, что там остались книги Левы по музыке и какие-то копии, которые ему, наверное, особо уже не нужны, — но никак не в книге… или хранит?.. Антон же вряд ли обнаружил что-то… такое. Он бы сказал. Завтра он отправит фотографию, и Арсений посмотрит — может быть, это была переписка как раз таки с Левой? С кем еще Арсений мог переписываться в университете? С другой стороны, Лева учился на другом факультете и их обмены сообщениями были всегда в рамках мероприятий или квартирников… не больше. Ерунда какая-то. А если я скажу, что мне кошка нашептала, что у тебя красивый почерк Арсений невольно улыбается. Смущение льется на укрытые темнотой комнаты щеки. Антон уже как-то говорил, что ему нравится арсеньевский почерк. Чудо какое-то!.. Не иначе. Потому что пишет Арсений непонятно, запутанно и слишком размашисто — очертания и границы букв всегда вылезают за небольшие строчки или клеточки. У всех друзей Арсения почерк всегда был ровный и аккуратный — у Антона он тоже такой, маленький, кругловатый, — в то время как он то хихикал над собой, что сам не понимает, что написал, то грустил, что его всегда просили писать осторожнее и медленнее.

У кошки хороший вкус )) как у Милки он может быть плохой?

Вот и я о том же Мне тоже он нравится

Когда нравится, значит, он становится понятнее?

Антон выходит из сети и отвечает только спустя пару минут — за это время Арсений успевает списаться с Мариной, которая рассказала, что к ним внезапно зашел Олег: хотел позвать Арсения в кино. Марина присылает Арсению голосовое, где шутит, что теперь Олег точно по адресу — у него есть все шансы. Вот блин! Арсений шлет Марине гневные смайлики и пишет: «У меня другие вкусы, довольно специфичные ))». В центре уведомлений висит одно сообщение от Антона. Арсений читает его, думает, как ответить, и только потом жмет на оповещение. Не всегда

И что тогда с этим делать?.. Больше не пытаться понимать?

Почему же Так даже интереснее) Интереснее… да, наверное, все правда так. Возможно, что в сообщениях Антона есть какой-то подтекст, Арсений не отрицает, но в данную секунду он выбирает другое: не обдумывать каждое его сообщение, не вертеть его, как кубик Рубика, а мысленно кивнуть — и пойти дальше; потому что Арсений хочет говорить с Антоном, а не пытаться рыскать в поисках второго дна, которое, возможно, скрыто под четвертым. Арсений так и не заканчивает печатать ответ, когда дверь приоткрывается и сквозь небольшую щель видно мамино лицо. За ее спиной — ярко включенный свет гостиной. — Не спишь? Арсений отрицательно мычит. Кладет телефон экраном в матрас. Мама поправляет волосы, вздыхает. Арсений уже почти заранее слышит: — Прости меня, хорошо? Это обезоруживает: после эмоциональных разговоров кто-то из них двоих всегда приходит обратно. Отец остается в стороне — он молчит до последнего. Может, поэтому они с Арсением всегда общаются как чужие люди, которых случайно объединили восемнадцать лет арсеньевской жизни. Но… так ведь было не всегда. Когда Арсений был ребенком, он бы никогда не смог сказать, что папа для него словно незнакомец — тот, мимо кого проходишь на улице, на мгновение задев его взглядом и практически сразу выместив из головы. Мама ждет. Волнуется. Если бы ее ничего не тревожило, она бы не стояла здесь — она бы уже ушла в спальню, выключила в комнатах свет и хлопнула дверью. Собирать информацию о родителях через внешние признаки настолько… привычно, но Арсений так жить не хочет — он больше, чем они. Он эмоциональный, громкий, шумный, открытый — он не хочет быть как они. Может быть, у него получается. Получится. — Все хорошо, — привычно отвечает он. Маме не нужно слышать другого. Она улыбается ему, желает спокойной ночи и — тихо — прикрывает дверь. Даже щелчок кажется выдуманным, достроенным мозгом на автомате. Сейчас ощущение, что все как всегда, пропадает — Арсений чувствует это так явно, что улыбается и берет в руки телефон с уже потухшим экраном. Завтра он едет домой. Завтра между ним и родителями снова вырастет стена в несколько сотен километров. Может, они этого и ждут.

***

04:36. Последняя минутная цифра — пятерка, которая — сквозь одно медленное моргание — превращается в шестерку. По полу шастает сквозняк — соскальзывает с наверняка холодного подоконника, бесшумно плюхается на пустой стол и прыгает вниз. Арсений съеживается под одеялом, выпускает из ладони телефон и, уткнувшись правым глазом в подушку, прикрывает веки. Через несколько секунд, словно запоздало, он понимает, что произошло: в очередной быстрой фазе сна его снова нагнал ночной кошмар — может быть, не один; мысли кажутся хрустящими, ломкими, их даже касаться опасно — сразу лопнут, и останется только… вот это дурацкое ощущение. Когда шероховатая тишина, когда тревожно и непонятно. Когда точно знаешь, что что-то было, а образы — расплывчато-темные, вырывающиеся из памяти — как из запертой скрипящей клетки. Зажмурившись, Арсений переворачивается на другой бок, подгибает ноги и шумно выдыхает — прекрасно, блин, знает, что уже вряд ли заснет. Если бы на часах было два часа ночи, он мог бы хотя бы немножко надеяться, что у него получится чуть-чуть поспать перед пробуждением. …Кошмары. В последний раз — по крайней мере это единственное, что Арсений помнит, — они были весной, когда нервная система едва ли не постоянно дрожала от тревог, непоняток в отношениях, а теперь — кошмары вернулись. Не было никаких предпосылок, вечером — после того как Арсений пообщался с Мариной и Антоном, — он чувствовал себя довольно-таки хорошо, более или менее спокойно, и, блин, откуда оно, нафиг, вылезло? Самое дурацкое — пытаться сейчас понять, что конкретно Арсению снилось. Никакой определенности, яркой запомнившейся картинки, абсолютно ни-че-го: такое чувство, что Арсений долго-долго смотрел на разукрашенный черным альбомный лист, моргнул, мимолетом услышал треск рвущейся бумаги, распахнул глаза — и не увидел больше ничего. Самое дурацкое — знать, что в альбоме что-то было, но не знать, что именно. Антон бы наверняка сейчас пошутил, что это главная загадка человечества — как в шоу с Олегом Шишкиным. Хорошо, что с Олегом Шишкиным, а не с Олегом-соседом… Арсений не знает его фамилии, но надеется, что он втайне не Шишкин… и не писатель. Арсений откидывает одеяло, впрочем, сразу же натягивая его до плеч. Он садится, уперевшись поясницей в подушку, и нащупывает в темноте телефон: глаза до сих пор полуприкрытые, но лежать и, блин, тонуть в мыслях-предположениях, явно пытающихся добраться до иррационального чувства тревоги где-то под ребрами, не хочется. Яркость убавлена до минимума. Арсений прищуривается и быстро пробегается взглядом по всем оповещениям, чутко улавливая, как все внутри подбирается желанием увидеть имя Антона. Telegram. Женя теперь в Telegram (1 час назад) Telegram. Антон: Знаю, что ты уже спишь, но у меня внезапный вопрос - ты бы рискнул поплыть на деревянном плоту из одного города в другой? (01:12) «Чего, блин?» — вспыхивает в голове один вопрос. Арсений жмет на последнее уведомление и невольно приоткрывает рот — оказывается, он правда не удалил номер Жени еще тогда, в начале лета. Не то чтобы Арсений склонен… вот так прощаться с людьми — от номера Левы он даже не думал избавляться, — просто… как будто та история с Женей закрылась, зачеркнулась, зарыла себя под землей. Как так вышло?.. Он правда был уверен, что в его контактной книжке нет его номера, особенно после того, как Женя удалил его из друзей, отписался от его профиля и… видимо, избавился от Арсения окончательно. Сейчас он числится как «в сети», и мозг невольно расковыривает уже зажившую ранку, зачем-то начиная представлять, один Женя сейчас или с кем-то, все ли у него хорошо или что-то случилось — или, возможно, он переехал на другую часть планеты, где у него сейчас раннее утро или уже полдень?.. Арсений не знает — но любопытство всегда было сильнее, чем он, как бы он ни пытался доказывать самому себе обратное. И… хорошо. Окей. У Арсения все хорошо — на неделе у него будет встреча с парнем, с которым он познакомился в Тиндере еще в конце сентября. Они ни разу не встречались, ни разу не созванивались и толком не переписывались, но тот парень уже два раза уточнил, точно ли Арсений хочет встретиться — именно встретиться, — и как он смотрит на то, если они сразу поедут к нему. Это… волнующе. До дома, куда Арсению нужно будет приехать к семи часам, идти пешком полчаса — если вдруг Арсений ночью, когда все закончится, захочет прогуляться, в принципе можно даже не вызывать такси… Или вызвать?.. Если бы Арсений оставался у всех своих ван-найт-стэнд, он бы даже не переживал — но, блин, он когда-то для себя решил: оставаться с кем-то в постели на всю ночь и до утра он согласен только с теми, к кому чувствует что-то большее, чем физическое возбуждение. Иногда Арсению кажется, что он путает его с желанием с кем-то встречаться — когда оно не искреннее, а вызвано только порывом залепить… зияющую пустотой дыру одиночества и тактильного голода. В такие моменты он смотрит на подобного сексуального партнера с одной только мыслью: «А что будет, если мы начнем встречаться?» — когда о подобном задумываться нет смысла, а мозг уже заранее словно… готовится. Тот парень кажется хорошим — и кошмарно горячим. Начинать с ним отношения Арсений вряд ли будет: как-то сразу сердце, голова, психика начали воспринимать его только как человека, с кем можно провести ночь-две-три, но… не всю жизнь, как… как привычно считать, когда думаешь о романтическом партнере. Арсений размышляет об этом сейчас, прикусив губу, и будто бы за окном — нет утренней темени, не лупасит по стеклам запаздывающий полуночный ветер, и внизу живота ничего не съеживается от мысли о причине арсеньевского пробуждения сейчас. Сколько он проспал?.. Часа три-четыре?.. Перед свиданием — перед сексом, исправляется Арсений, зная, что ничего большего он сам особо и не хочет, — нужно будет хорошо выспаться. Если его снова догонит кошмар, есть шанс, что потом Арсений весь день будет чувствовать себя отвратительно, из-за чего встреча с тем парнем пройдет тоже отвратительно, и вообще… все станет просто отвратительным, и Арсений расстроится. Удалив создавшийся автоматически диалог с Женей, Арсений листает немного ниже и застывает пальцем на круглой иконке Антона — тот, конечно же, не в сети. Спит уже… конечно, спит, все-таки у него завтра — сегодня! — кажется, две физкультуры, нужно много сил, Александр Николаевич никого не жалеет — и себя тоже. Арсений пытается вспомнить, о чем они с Антоном говорили перед сном… если он не ошибается, после того как мама ушла, Арсений что-то ответил Антону, тот прочитал через несколько минут и написал что-то вроде: «У нас сегодня получится еще немного поговорить или ты занят?..» — и отправил следом смешной стикер с лежащим животом кверху котом. Боже, Арсений так улыбался этому сообщению!.. Не потому что ему нравятся животные, а потому что Антон, видимо, правда-правда соскучился по нему тоже — иначе задавал бы он такой вопрос?.. Возможно, Арсений придумывает, додумывает, видит то, что хочет видеть его сердце, жаждущее тепла и нежности от людей, на которых ему не все равно — еще бы! — но хочется верить-верить-верить, что это… правда. Что, будь они с Антоном ближе, он бы написал открыто: «Я соскучился», потому что Арсений тоже — офигеть как. Каждые выходные и понедельник они друг друга вообще никак не видят, но в этот раз все точно иначе — Арсений еще тогда, в поезде, чувствовал это, когда смотрел на пытающийся бесконечно обновить диалоги Телеграм, знал об этом заранее. Когда писал Антону, что уже садится в поезд, когда потом — на то ли первой, то ли второй остановке — прочитал от Антона пожелание удачи (со скобкой!) и слова о том, что он сам сейчас уезжает. Больше там ничего не было, хотя Арсений… блин, почему-то?.. Он правда ждал чего-то еще… но чего?.. Понятно же, что Антон, даже если все, что Арсений о нем предполагает, правда, не напишет прямо. Арсений, я буду скучать… или… Арсений, будешь мне писать? Я тоже скучаю! Уже скучаю… Конечно буду! Это все пресловутые игры фантазии! Или, может быть, Антон бы написал прямо?.. Он пипец какой непредсказуемый — Арсения это удивляет и… завораживает. Чуть-чуть. Мотнув головой, Арсений вдыхает через нос — запах свежести, порошка и прохлады с улицы из-за приоткрытого окна, — возвращая себя целиком в реальность: медленно — от вдавливающих в простыню ступней, сгибающихся пальцев ног, через тело, полулежащее на подушке, чувствующее тепло тяжелого ватного одеяла, к голове — наклоненной к телефону в руках, внезапно тихой, внезапно успокоившейся. Это… это хорошо. Можно выдохнуть. Как по привычке: разблокировать успевший заблокироваться телефон, нажать на диалог с Антоном, три раза перечитать сообщение, обиходом подумать — почему Антон спросил? Он смотрел в ночи что-то? Может быть, тот… тот старый фильм о Чижике, Кошачьем барине и Индюке?.. — и напечатать:

Возможно?.. Один бы я никогда не поплыл.. в экстренной ситуации чему только, блин, не научишься, нооо вообще- вряд ли поплыву один. Мне бы хотелось с кем-то )) у меня немного друзей, но я был бы не против поплыть с ними, вот. Или с тобой? Точно! Я бы поплыл с тобой тоже )) мне бы не было так страшно.. не то чтобы я не доверяю себе, нет, я доверяю, просто тут снова, помнишь, такая штука моя проявляется, что мне легче делать что-то с кем-то, когда можно делать это с кем-то, вот.. если нельзя -я сделаю один, ничего страшного, наверное. Но плыть на плоту точно веселее вместе )) и безопаснее

Арсений перепроверяет сообщение, стирает первое «вот» и жмет на стрелочку — только после этого взгляд соскальзывает на статус. Нажав на его имя, время становится конкретнее: в последний раз Антон заходил без пяти два, — то есть почти три часа назад. Долго он не спал… наверное, чем-то интересным правда занимался; смотрел что-то или общался с кем-то… А вдруг он и сейчас не спит? Арсений жмет на кнопку на дисплее, потом — на папку с именем «социальные сети», и выбирает Контакт. Тут Арсений толком ни с кем не переписывается уже: Сережа окончательно перешел в Вотсап, Марине удобнее в обычных сообщениях, а остальные люди — знакомые — не так уж часто Арсению и пишут; поздравляют его с днем рождения или отправляют странные бесплатные подарки. Арсений всегда присылает в ответ. В онлайне нет никого — значит, Антон все-таки заснул. Арсений не так уж много думает об этом, наверное, но ему правда интересно — когда Антон написал, что еще какое-то время «посерфит» по интернету, Арсений сонно улыбнулся: он почему-то так и думал, что Антон не особо хочет спать — уж больно бодрый у него был голос в коротких аудиосообщениях, где он просто рассказывал, чем занимается сейчас за компьютером. На фоне был слышен чей-то кошачий крик — как оказалось, это был Чупа, — и Арсений внезапно ощутил столько спокойствия, словно он уже оказался у себя дома. «Был онлайн 2 часа назад». Вот елки-палки: та же история! Страница Антона открывается со второго раза: Арсений привычно пролистывает вниз, видит, что на стене все еще висит единственный пост — когда Антон поменял главную фотографию с той, где он стоит на набережной их города, на явно летнюю, хотя прошло даже больше месяца с его окончания. Арсений лайкнул ее практически сразу — он как раз сохранял смешные картинки с английскими подписями. На фотокарточке Антон сидит с закрытыми глазами, с одной рукой — на земле, а другой — на коленке; с волосами почти сливается тонкая-тонкая травинка — как будто специально туда помещенная. Позади Антона — широкий темно-коричневый ствол, размытое от отсутствия фокуса поле и косо уходящее вдаль небо, протолкнувшееся на снимок почти случайно. Красивый такой. И поза — явно не намеренная. Может быть, Антон прятался от жары, а кто-то его сфотографировал?.. Наверное, это было еще до того, как Арсений ему написал? Или… да нет… может быть, это кто-то из друзей Антона в деревне?.. И зачем Арсений об этом думает сейчас? Он отслеживает закрытое занавеской очертание окна. Когда-то он проснулся в этой же постели с мыслью, что сегодня он уедет отсюда — возможно, что навсегда. Так оно… и вышло: сумки и чемодан уже стояли собранные возле стола, шкаф был полупустой, а в прихожей стояло два больших пакета с обувью и еще какими-то вещами — Арсений уже не помнит. Знает только, что вечером накануне он плакал. Пожелал родителям спокойной ночи, сходил в душ, а потом зашел в комнату, медленно прикрыл за собой дверь и замер — Арсений помнит это слишком ярко, почти нереалистично ярко; кажется, такие моменты никогда не покидают память — следуют за тобой в любой твой жизненный этап. Замер — и заплакал. Не навзрыд, не истерично, не громко — слезы просто лились по щекам в рот, пока он ставил на зарядку самый-самый первый ноутбук, который ему подарили родители после десятого класса, пока расстилал постель, пока укладывался, проглатывая слезы и жмурясь, словно это помогало — помогало задерживать дыхание, не издавать лишних звуков, не показывать негласно запрещенную слабость. Это он… сейчас понимает. Раньше — не знал; просто тихо плакал, чтобы никто не обратил внимания и не начал к нему лезть, не начал успокаивать его. Если бы его тогда обняли, он бы расплакался еще сильнее — потому что к такому просто не привык. Единственный раз, когда Арсений смог разрыдаться — так, что его, может быть, было слышно в папином офисе с звукоизолирующими стенами, — был тогда, когда его впервые бросили. Впервые и в последний раз — после этого Арсений либо уходил сам, если это были небольшие… интрижки, либо расставался по «согласию». Когда тот мальчик — его первый парень, его первый мальчик, — ушел, Арсений даже не сразу осознал. Думал, что… господи, какая наивная мура… думал, что тот вернется, когда было все понятно сразу — когда тот перестал отвечать и начал просто игнорировать его. Больно, когда первая любовь — как явление и как человек — ранит сердце, после этого не пытаясь даже на него подуть, а только… плюет на него — и уходит, потому что ему так захотелось. Еще больнее — думать, что тебе не должно быть больно. Арсений убирает телефон; тот стукается об угол тумбочки, и он двигает его ближе к середине. Эта комната глушила его слезы. Она… впитала их в стены, возможно, покрылась подтеками под обоями, под ламинатом, сдержала его неконтролируемый вой, лишь бы никто не слышал, лишь бы никто ничего не узнал. В этой комнате Арсений вырос — и он плакал, когда уезжал из нее, зная, что с большой вероятностью — никогда не стопроцентной, — он не вернется сюда по собственному желанию, потому что эта комната — комната тишины, а Арсений больше никогда не сможет сдерживать эмоции, когда ему больно. И — когда ему хорошо. Из его жизни это почти ушло — может, прорывается совсем чуть-чуть уставшими от самих себя психологическими установками и блоками, но Арсений… хотя бы здесь — в сфере чувств — пытается быть открытым. Если он закроется, если начнет все в себе топить и глушить, он вернется к началу, а начало — это всегда это место. В следующий раз он обязан снять себе отдельную квартиру. Безразличие не вырастить из игнорирования и намеренного избегания проблемы — безразличие в принципе… не свойственно живым людям, а Арсений не хочет умирать, чтобы перестать чувствовать и наконец-то спокойно смотреть на все, что было когда-то. Больше Арсений точно не хочет умирать. …себя из прошлого хочется оттуда забрать. Арсений крутит эту мысль вдоль и поперек, пока добирается с родителями до вокзала, пока смотрит на них — немного постаревших, но все еще таких отдаленно знакомых, — пока целует маму в щеку и пожимает руку папе. Если бы он мог что-то изменить в прошлом, он бы все еще ничего не менял — кроме, может быть, того, что подошел бы к себе помладше и сказал бы, что плакать нужно громко, что тихие слезы — это не крик о помощи даже самому себе.

***

— А у меня лимфоузлы воспаляются типа — где подмышка. Там шрам вечный терь. К нам домой приходил хирург, он знакомый бати там, так вот, он мне, короче, делал операцию прямо дома у нас на кухне. — Охуеть, — говорит Антон и видит, как Макар морщит правую часть лица. Приходится шагнуть в сторону: не загораживать открытые в школьный двор ворота, потому что Антон не хочет утонуть под нескончаемым потоком милипиздриков. — Мы сначала в больницу просто сходили, а потом уже хирург тот приперся домой. Я хе-зе, пройдет ли оно когда-то полностью, — пожимает плечами Макар, потеревшись подбородком о торчащий воротник темно-синей куртки. — Но щас весной и осенью воспаляется. Эс — стабильность. Почти мое самое слабое место. Антон спрашивает: — Почему «почти»? Взгляд сползает с Макара по железным перекладинам школьного забора с облезшей краской, затем — захватывает склон, сверху которого виднеются полускрытая туманом «Пятерочка» и поворот со стороны остановки. Спина — прямая, отчего-то, кажется, напряженная. В солнечном сплетении зависает чувство ожидания — может быть, пока они ждут Диму и Диму, Антон успеет увидеть Арсения: в этот раз Антон причапал в школу первее, потому что за ним заехал отец Макара. С пятницы не виделись. Хочется встретиться с ним — пиздец. Аж в затылке свербит. — Ну, у меня же почки того-этого… — А, точно, — быстро кивает Антон, мазнув взглядом по Макару. Он помнит, что у него были с ними проблемы и в раннем детстве, и перед первым классом. Он же из-за этого на год позже учиться пошел. У самого Антона не так много шрамов — у правой брови, на ладони — от ебаного гвоздя, — и на ноге, но там уже не шрам — просто едва видимый след, который, как мама как-то сказала, уже в следующем году исчезнет окончательно. Посередине от ожога остался маленький прыщ — он ни разу с восьмого класса так и не исчез. Фу. Антон надеется, Арсений об этом миллион раз забыл. — Так вот, если я заболеваю, как я выявил, первым делом воспалятся лимфоузлы, а потом уже я весь. Сопли, кашель, вся хуета эта. — Вообще не помню, чтобы ты болел. — Я всегда болею как ниндзя, — ржет Макар и следом стонет. Антон тихо смеется, заметив, что на них оглянулись несколько малявок. Макар снова воет: — А-а-а-о-о, где эти? Я уже замерз как собачелло. Антон ведет плечом — голова не поворотливая: направлена только в ту сторону, откуда должен спускаться Арсений. В последний раз Антон списывался с ним еще в машине — пока был на заднем сидении, краем уха слушая, как отец Макара что-то заливает про билеты куда-то. Арсений тогда был на остановке — может, он только сейчас выходит из автобуса, идет мимо шаурмичной? Или зашел в магаз? Или просто сел не на тот автобус — поедет теперь куда-то в ебеня, потеряется там и решит остаться там навсегда. Антон шмыгает и бездумно шаркает ботинком по сухому асфальту. Вечером лил дождь — если бы город реально затопило, идея Антона о путешествии на дешманском деревянном плоту воплотилась бы в жизнь. Бля, это насколько ему было скучно ночью воскресенья, если он прикопался с рандомными вопросами к пацанам и Арсению — тот попал под мокрую руку случайно: потом Антон решил его не доебывать и разгонял с таким же не спящим Макаром жизнь посреди океана — как в «Рафте», который Антон надеется в ноябре, как настоящий пират, скачать. Если его компьютер только не сдохнет: от одной игры на пять гигов он уже готов повеситься. А Арсения все нет. И нахуй Антон вообще ждет его сейчас? Чтобы что? Сказать «здрасьте» и посмотреть, как он идет в школу? Заебись, перспектива — никогда такого не было, и вот опять. Если бы Антон умел рисовать, он бы без проблем смог хотя бы набросать силуэт Арсения сзади, потому что сто тысяч раз с этого ракурса на него лупился, — от затылка с волнистыми темными волосами до щиколоток, виднеющихся между штанами и кроссовками. Тонких, трогательных щиколоток, которые на ощупь наверняка окажутся крепкими, жилистыми — как весь Арсений. — Идут где лестница, — показывает Макар в сторону жилых многоэтажных домов. Мимо разом проезжает, сворачивая к обочине, несколько машин, чтобы пропустить грузовик, едущий сверху. Когда-нибудь кто-нибудь на этой узкой дороге точно въебется. — Я тоже окоченел, — проговаривает Антон, почти не раскрывая рта. — Ща-ща. — Макар широким шагом протаптывает асфальт, вытягивая шею и высматривая пропащих Поза и Журавля. Антон думает только об Арсении: щупает телефон на случай, если тот что-то напишет, и водит языком по сухой корочке в уголке нижней губы. — Ебать! Какие люди в Голливуде! — Ты еще громче заори, — слышит Антон отдаленный голос Димки. Сам оборачивается, мысленно тарабаня по черепной коробке, чтобы окончательно вбить себе понимание, что нет смысла стоять морозить жопу и ждать Арсения — все равно они даже поговорить не смогут. Когда англичанка вчера сказала, что все вопросы по поводу осеннего бала, где будут выбирать мистера и мисс школы, задавать Арсению, Антон чуть не разъебал кулаком парту — почему всем обязательно прямо, сука, надо было напоминать о нем, произносить это имя? Так оно нравится, да? Охуенное имя, да? Арсений Сергеевич частично отвечает за организацию. Подойдите к Арсению Сергеевичу завтра. Это тоже спросите у Арсения Сергеевича. Арсений, к Арсению, у Арсения. Это имя заставляет мысли Антона трястись. От одновременного желания выбросить его куда подальше, потому что Арсения слишком много в его голове, и желания быть единственным, кто его произносит — тихо, громко, шепотом, на ухо. Блять. Первым из двух Дим к ним подбегает — ожидаемо — Пашка: он обхватывает в объятии сначала откровенно веселящегося Макара, потом Антона, не отлипая от него еще несколько секунд, а затем разворачивается и убегает в школу, не сказав ни слова. — А он тебя так ваще обнимает? — интересуется Макар, когда они пожимают друг другу руки и заходят во двор. Димка прыскает и снимает с головы черный капюшон. — Нет, — отвечает Журавль. — Он меня только пиздит. Антона с Макаром разрывает — они смеются, и Антон чуть не спотыкается об идущего перед ним какого-то пацана с огромной сменочной сумкой в руках. Журавль добивает: — Блять, что ожидать от пацана, который как-то раз пришел из садика со словами, что его душили, а когда у него спрашиваешь, типа, а че ты делал, он говорит, что я душил челика в ответ. У Антона болит от смеха живот: каждый божий раз, когда Журавль рассказывает что-то об их взаимоотношениях с Пашей, его рвет на части — в последний раз он так ржал только в деревне, когда они с Макаром не могли уснуть и шутили о том, что дед за стенкой то ли храпит, то ли пердит и в комнату вообще заходить опасно. Там шаг вправо, шаг влево — и ты уже на седом волоске от смерти. — Не зря он каратист, — поднимает Макар указательный палец. — По фактам. — С кайфом, — добавляет Антон. Димка проталкивается между ними тремя; он почему-то всегда идет медленнее, либо ему просто нравится оставаться позади — следить, чтобы никого из них не сожрал маньяк или собака, потому что они ебаные ссыкуны. Он говорит: — Дим, ты просто относишься к Паше как к ребенку. — Бля, лол, — саркастично усмехается Журавль, повернув голову к Димке, — потому что он и есть ребенок? — Нет, ты именно показываешь, что он тупой несмышленыш, который нихера, кроме детских выкидонов, делать не может. Да, ему всего десять лет, но и что? Антон на секунду переглядывается с Макаром. Любой разговор с Журавлем может обернуться дракой — поэтому Антон, когда тот выебывается или внезапно начинает злиться, дает заднюю. Это буквально единственный человек, с кем он заставляет себя сдерживаться, когда реально злится, потому что прекрасно, сука, знает: смысла в этом примерно столько же, сколько смысла в том, чтобы пытаться построить плотину в маленькой луже после получасового дождя. Лишний раз время тратить, тем более что Журавль никогда не умел нормально спорить — он может только плеваться сарказмом и сжимать в готовности кулаки. С Макаром Антон себя не сдерживает — вообще ни с кем больше. Может, еще с Арсением, но тот еще ни разу не вызывал раздражения. — Хватит нудить, — говорит тот, когда они уже почти подходят к зданию школы, — у тебя нет младшего брата, ты не знаешь. — У меня есть двоюродные младшие брат и сестра. Журавль издает непонятный хриплый звук, будто хочет что-то крикнуть, но: — Пацаны, стопэ, — влезает Макар. Антон сохраняет выражение камня на лице: видит только, что у входа стоят Оксана и Денис с Ваней. Ебать, а куда петухов тех потеряли? — Вы че, хотите щас сраться? — Я не срусь, — спокойно отвечает Димка. — Я только говорю. — Поз, ты не самый умный. — Дим, прекрати, — надавливает Макар, поджав губы. — Никто никого не хотел обидеть. — Да вы всегда так, блять. Никто никого не хотел обидеть типа, а потом я самый виноватый и тупой, детей обижаю. Заебись, — громко выдает он и забегает в школу, перепрыгнув через три широкие ступени разом, практически сразу сливаясь с толпой родителей и малышни в ярко освещенном холле. Антон притормаживает у лестницы. Смотрит то на Димку, схватившегося за дужку сползших на переносицу очков, то на Макара — тот хмуро пялится в ответ. — Не надо было мне это начинать вот-прям-щас, — говорит Димка, вздохнув. — Я еще, когда мы встретились, сразу понял, что лучше не нарываться. Со стороны Макара слышно: — Да, точно. Нахуй ты вообще эту тему поднял? — Да потому что. Он с Пашкой через зубы разговаривает. Если злишься — нехер на нем злость срывать. Если ему об этом не говорить, он так и будет. Антон стискивает губы, косит на смотрящих на них одноклассников и Оксану. Вдруг только сейчас — запоздало сообразившим мозгом — понимает, что Оксана реально не случайно оказалась рядом с ними. Стоит возле Вани и поглядывает в их сторону. Макар ничего не отвечает — но его лицо перекрывает недовольство: он машет рукой и кивает на школу. Коротко говорит: — Скоро звонок, пойдемте. Антон еще раз оборачивается, пока поднимается по ступеням, смотрит за забор, смотрит на склон, на укрытую пепельным туманом дорогу — где же ты? — и отворачивается. В горле жмет, чем-то горчит — скоро бахнет прямо сверху по сердцу. Антон не слышит, о чем говорят пацаны, пока они поднимаются на четвертый этаж, он тяжело дышит — гребаное расписание, — и уже в который раз проверяет телефон. Нет, ему заебись, и нет — он никого не потерял, ничего важного, просто смотрит время, а то Наталья Валентиновна ебнет. Арсений даже в сети не был. Антон садится на стул и заставляет себя убрать телефон в карман. Димка садится за первую парту, оглядывается — Антон делает то же самое, думая, что Журавль просто где-то зашкерился, но тот появляется в дверях буквально через секунду и сразу же целенаправленно идет к последним партам. — Я чего-то такого и ждал, — тихо произносит Димка и отворачивается. В класс заходят Катя с Оксаной — Катя, махнув Антону и Макару, бросает рюкзак на первую парту третьего ряда и подлетает к Димке, что-то говорит ему на ухо. Антон на мгновение пересекается взглядами с Оксаной, выкладывающей из рюкзака тетрадь и дневник. Она практически сразу отводит глаза, но Антону кажется, что что-то не то. Он никогда не полезет, естественно, но что-то ему вся эта песня не нравится. Биты скрипят, куплеты повторяют припев — странно. Когда раздается звонок, Антон думает, что Журавль слишком охуел. Когда им говорят, что на следующем уроке они напишут пробный тест, Антон думает, что у Журавля что-то случилось — какого хера он постоянно на них так бросается? Вчера на физ-ре он нахуя-то влез в разговор между Макаром и физруком, когда они просто обсуждали примерные позиции на игре сегодня, вставив, что ему хочется постоять на первой, когда еще недели две назад физрук сказал, что на ней будет играть Антон. В чем, блять, проблема? Он чему-то завидует? Чему, блять? Позиции в игре? Да Антон бы легко уступил. Ему похуй. Он почти сразу прикусывает мысленный язык. Если бы ему было похуй, он бы не думал о тех словах физрука, и словах Макара, и словах Арсения еще несколько дней подряд. Антон готов уступить — серьезно, это же Журавль, он уже столько лет в спорте, но… что-то в этом не то. Как будто даже если Антон уступит, тому будет недостаточно. Очевидно, что проблема в другом. Где первая позиция в игре — там и еще одна предъява. Антон мало Журавля понимает, как и тот — его, но факт, что ему явно что-то впивается крапивной колючкой в жопу, понятно даже физруку, который потом спрашивал у них, почему Диман так «выступает, бл-». В какой-то момент Антон вылетает и на автомате достает из кармана телефон, проверяя, не писал ли Арсений. Самое хуевое — что он так и не знает, пришел тот в школу или нет. Может, он уже давно сидит кайфует в кабинете или носится по этажам, а Антон протирает задницей стул и не может даже, сука, проверить. И не пишет он Арсению тоже намеренно. Проверяет: напишет ли он сам, если Антон так и не маякнет? Уже когда они стоят в коридоре третьего этажа и когда Антон — слава богам — видит, что дверь в кабинет Арсения приоткрыта и что оттуда по полу рассеиваются следы от яркой лампочки, он разрывается между желанием написать ему, что между ними — пять ебаных метров и одна стена, а они все еще не увидели друг друга, и желанием послать нахуй людей и зайти прямо в триста восьмой. Они не виделись всего пару дней, но они тянулись как одна милипиздрическая вечность — такую Антон прожил и в субботу, когда все-таки поехал с мамой и дедом в деревню, чтобы надраивать дом так, чтобы он блестел — как у Чупы яйца. Одна милипиздрическая вечность в расстояние нескольких сотен километров. Антон рылся в картах и все пытался понять, сколько туда добираться на машине, на поезде или пешком. Почти, нахуй, паломнический путь Сантьяго — только никто тебя обслуживать не будет. Антон бы с удовольствием дошел до Арсения куда угодно, но только при условии, что тот пойдет навстречу. — Идем к нам, — зовет Журавля Макар, махая руками и зазывая его с другого конца коридора, где он протирает спиной стены. — Э-э-эй! Макар в два шага оказывается перед Журавлем, обхватывает его за шею и начинает лохматить ему волосы. Когда Дима поднимает голову, лицо у него красное — но улыбающееся. Отошел. Явление героя. — Э, заебал, — с кавказским акцентом продолжает Макар, ведя Журавля за собой. Если бы их услышала Ксения Олеговна, они бы уже летели с парашютом из окна. — А ну быстро помирились, чертилы. Димка фыркает, встает с лавочки и протягивает Журавлю руку. Антон встает с другой стороны — напротив Макара, как бы подводя итог обряду примирения. — Ты ща отхватишь, — весело голосит Макар, хватая Журавля за запястье, но практически мгновенно отпуская. Тот сам крепко стискивает ладонь Димки, а потом бросается на его плечо. — Ура-а-а! Друзьяшки мои любимые помирились! Всем шампанского! — Тебя на учет ПДН поставят, — бурчит Димка, пока Журавль виснет на его плече и ржет. — Нечего созывать детей бухать. — Мы не дети. — По паспорту — дети. Журавль гундосит: — Паша тоже ребенок по таким… это, критериям. — Но, Дим, у него нет паспорта. Тут уже другие понятия. Антон смеется, пряча лицо в руках. Он почти не удивлен, что вся эта утренняя херня разрешилась таким образом, но хотелось бы, чтобы никто больше никому не трахал мозг. Звучит как утопия — Антон ненавидит утопии, потому что они разрушают мир не хуже самой отвратительной дистопии. Вот бы все поймали дзен. Антон — в первую очередь. На географии он дожидается момента, когда Ксения Олеговна сваливает, и лезет в Телеграм. Макар с Журавлем встают у окна и снимают обзор на задний двор их школы, а Димка что-то чиркает в тетради позади, никого не трогая. Наверное, это очередная домашка по его курсам или репетиторам — когда он вообще, блять, дышит?

Проснулся сегодня и начал думать, что вторник заслуживает всех прав

Утро начинается не с кофе

Мысль идет на опережение собственных сообщений: Арсений, давай ты прямо, пожалуйста, сейчас зайдешь? Мне прямо сейчас нужно, чтобы ты прямо сейчас ответил. — Антох! — слышит Антон и поднимает голову. Журавль направляет камеру макаровского телефона на него, а Макар спрашивает: — Кто построил нашу школу? — Я. — Лучший, брат. Телефон вибрирует. Антон сразу опускает взгляд, мимолетом улыбнувшись смеющимся Макару и Журавлю. Сердце, ощущение, сейчас пойдет трещинами. Потому что: наконец-то. Потому что: Антон так по Арсению скучает. Дай угадаю )) заслуживает всех прав, потому что ты сегодня с кем-то увидишься? )) Антон аж опешивает. Кашляет, промаргивается от внезапного сообщения и, ухмыльнувшись, отвечает:

Нет)

А кого ты имел в виду?

Себя?..

А

Ну

Можно)

Спроси у меня, с чего начинается утро

[Стикер] Хорошо. С чего начинается утро?

Со встречи с кое-кем))

А я знал! Поэтому не повелся )) Антон с улыбкой закатывает глаза — он ставит локоть на стол, прикрывая телефон. В классе практически — охуеть — тишина: только Макар с Журавлем теперь бегают между рядов и берут у всех интервью. Говорят, что создадут в Контакте паблик с мемами и прославятся — потом будут рубить реальные бабки. Блин, представляешь, я сегодня еле-еле добрался до школы.. автобус сломался прямо за три остановки до нашей 🤣🤣 я пошел пешком. На улице - кошмар! Не в смысле, что мне не нравится, а просто.. мистическая погода такая, да? Тебе нравится туман? Ясно. Антон как знал, что дожидаться Арсения у школы бессмысленно. Он разбивает сообщение на несколько микротем — допуская левую мысль, что Арсению наверняка на экзамене было бы сложно в семьдесят слов уместить все, что он хочет сказать, — и сдерживает атакующую его рот палевную улыбку. Со стороны он наверняка выглядит как полоумный додик, которому достаточно дать одну «Коровку», чтобы он раскрыл тайну того, кто передвигает камни в Долине Смерти, и показал заначку с шоколадкой и чипсами в ящике под кроватью. Арсений на него так действует. Обезоруживающе. Антон пытается контролировать это, но получается хуево. Он отвечает, что автобусы в их городе прокляты и что даже дедовская машина, которая батрачит уже три с половиной века, не ломается так часто, как они; пишет, что в тумане можно скрыть либо слезы, либо преступление (Антон имеет в виду воровство зубодробительного «Кроканта»); прыскает в ладонь, прочитав, что Арсений согласен существовать только в розовом тумане — тумане с красителем, — потому что обычная осадочная дымка погружает мир в зловещий полумрак. Антон не согласен: вот что реально опасно — так это блядская жара, от которой даже в тени кожу плавит лавой. Макар возвращается на место ровно за пару минут до возвращения Ксении Олеговны. Подмигивает ему и спрашивает: — Че как? — Земля в иллюминаторе. — Ого, — задумчиво выдает он в ответ, — а как же восемь восемьсот пять-пять-пять три-пять-три-пять, проще позвонить, чем у кого-то занимать? Антон крепко сжимает челюсти, чтобы не заржать, и серьезно кивает. Кто-то сзади внезапно визжит, и что-то бьется — словно уронили на пол телефон. — Это да. Только у меня лапки. Макар только улыбается и никак не отвечает — Антон параллельно думает, что надо скинуть тот мем с котом Арсению, когда захочется поныть о школьной еботне. После геометрии, на которой Ирина Николаевна делала все возможное, чтобы объяснить им, как решать задачки с тетраэдром — самая бессмысленная хуйня на свете, — Антон наконец-то встречает Арсения. Нет. Он сталкивается с ним, когда они всей компашкой спускаются на биологию; Антона в этот момент разносило с шутки Димки о том, что, когда в школу приедет комиссия, «такая большая и взрослая» Ирина Николаевна будет прятаться от нее в «таком маленьком и глупом» компьютере, и он чуть не грохнулся с лестницы. Арсений вырастает из воздуха — а ведь говорили, что в Хогвартсе трансгрессировать запрещено, ну какого хрена он нарушает правила. Антон кашляет, затормаживает, из-за чего ему в спину врезается Журавль, потом — Макар, а за ними, наверное, вся школа. Пробка на тридцать баллов, где двадцать девять — это пиздец, лучше выходите из машины и идите пешком домой. — Привет, ребят, — улыбается Арсений, отступая и давая пройти тем, кто поднимается. Антон сглатывает и щелкает костяшками, намеренно не вскидывая руки, чтобы не проверять, насколько у него потное лицо и насколько сильно растрепаны, как у Кузи, вылезшего из печки, волосы. — О-о-о! Наконец-то, здрасьте! — вопит Макар, стоя за антоновским плечом и прорываясь вперед, чтобы пожать Арсению руку. Все еще посмеивающийся Димка бросает короткое «здравствуйте», а Журавль протягивает ладонь следом за Макаром — панибратские штуки, нихуя себе. Нихуя. Себе. — А мы тут только вас вспоминали. Антон не успевает остановить взлетающие в удивлении брови. Когда, блять, только успели вспоминать. Последнее слово Антон бы сказал вслух с передразнивающей интонацией — какой же он придурок. — Надеюсь, вспоминали в хорошем свете? — улыбается Арсений, уже во второй раз соскальзывая быстрым взглядом на Антона. Антон же, кажется, даже не моргает. Какой же ты придурок, невыносимо. — Ну, мы вспомнили, как вы нас прикрывали миллион раз перед учителями. Заслуживает уважения. Наш человек, — щелкает уголком рта Макар, — да ведь? Димка и Журавль молча кивают. Потом Димка говорит: — Давайте пойдем, нас щас задавят. Все это время он терся об стену на пролете между лестницами — Журавль уже чуть ли на перила не залез, чтобы все остальные могли пройти. Антон втягивает воздух через сжатые зубы, опускает взгляд, через мгновение — вновь смотрит Арсению в лицо. Лицо, светлеющее улыбкой, тихим смехом и — самым привычным, самым нежным — зеркальным румянцем на щеках. И глаза у него… его глаза заглядывают прямо в его — и как будто в них появляется что-то еще, что Антон не смог бы описать, потому что у него было всего пару секунд, пока они не пошли дальше. Пока Арсений был прямо перед ним, пока он глядел на него, пока его запах забивался в нос, в рот, внутрь, пока в течение миллисекунды они обтирались плечами, проходя мимо. Антон специально опускает руку, расслабляет пальцы, надеясь немного коснуться ладони Арсения, но тот испаряется так же быстро, как появляется. Видение, выдуманное мозгом. Запах, тянущий сладостью и мылом. Пара коротких взглядов, которые Антон поймал раньше, чем Арсений посмотрел на него, — настолько пристально это было. — Нельзя с таким уважаемым человеком не поздороваться, — по-наставленчески говорит Макар, оборачиваясь на них. Журавль вдруг произносит: — А Шаст не поздоровался. — Бля, — морщится Макар раньше, чем Антон успевает хотя бы, блять, что-то брякнуть, как Чупа, который пытается оправдаться за раскрошенное на столе печенье. — Да ему вроде пох. — Я утром уже здоровался с ним. Зачем миллион раз одно и то же повторять. Слова льются как жидкий мед — жидкая ложь. Невозмутимость ложится на лицо приподнятой бровью и прямым взглядом, задевшим сначала Макара и Журавля, а в конце — Димку, который тоже смотрит на него, сложив руки на груди. Хочется напереть на него с фразой типа «ну че еще», но Антон зажевывает ее между верхним и нижним рядами зубов — потому что ниче, сука, Димка просто смотрит, и его взгляд всегда был таким — долго-внимательным, долго-пытливым, словно он уверен, что кто-то левый ходит в ростовой кукле Антона Шастуна, а настоящий Антон Шастун тонет в болоте недалеко от их развилки. Прямо возле того дома, где люди выстелили перед забором старый линолеум, чтобы от влаги ничего не зарастало травой. — Ну ладно. — Макар медленно растягивает губы в ухмылке. — Ди-и-им… да не ты. Дим, — тыкает он пальцем в плечо Поза, — а я собираюсь ставить на Атланту. — Да ты охуел! — Так ты ставишь седня? Димка закатывает глаза и вздыхает. Достает телефон и четко произносит: «Да». Журавль издает ликующий вопль, а потом Макар наклоняет голову и так улыбается, что Антон сравнивает его с Пеннивайзом. — Ты следующий. — Идите в жопу, — улыбается Антон, будучи уверенным, что он не будет ставить скромные гроши, имеющиеся у него в кармане, на футбик, даже если их хватает на три пачки сигарет. На последнем уроке — когда приходится вспоминать, что Лондон из зе кэпитал оф Грейт Бритн, — Антон делает два важных дела: отвечает, что погода сегодня вери дарк, и договаривается, что припрется к Арсению после тренировки. Виктория Викторовна, правда, потом доебывается, чтобы Антон описал погоду подробнее, но Макар приходит на помощь (и даже без черного плаща), после чего все вообще забывают об уроке — снова начинают обсуждать будущий осенний бал, где от их класса выступят Ира и Юра и где этот же Юра сыграет на клавишных. Антону, блять, хватило дня учителя, хотя он еще в прошлом году зарекался где-то участвовать, — в итоге не смог бросить Макарчика. Арсений — охуенный, Арсений не доебывается. Пишет только, что ему сегодня нужно разобрать «хламье» и убраться в кабинете — мол, утром он не успел, потому что его «затыркали» учителя и секретарь. «Совсем без тебя не могут», — пишет Антон левой рукой, убавив яркость и не убирая правой ладони от подбородка. Арсений отвечает смеющимися смайликами и пишет: «А я без них прекрасно могу!» С тренировки внезапно отваливается Журавль — отпрашивается с последних пятнадцати минут урока, чтобы отвезти на маршрутке Пашку в Дворец пионеров, где у него раз в неделю проходит кружок по шахматам. Дима Журавлев Сестра блять не смогла Сразу нельзя сказать Антон заглядывает Макару в телефон и видит, как тот пишет в беседе. Илья Макаров братишка зато ты уже свободен Дима Журавлев Пусть горит в аду такая свобода Как там Димка утром сказал… сразу понятно, что его лучше не трогать — если судить по тому, как он судорожно собрал вещи и через зубы отпросился, можно даже не докапываться до истины. Антон немного в ахуе, но разбираться в том, что там происходит, сил нет; если Журавль сможет (захочет) сформулировать — Антон не будет игнорить. Он вообще не особо-то деятельный. Захотели — сказали. Не захотели — ну и молчите с кайфом, в чем проблема? Кажется, он так живет всю жизнь. Не то чтобы всегда это помогало.

***

Когда просишь время быть медленнее, оно начинает вести себя как сука — поэтому Антону кажется, что, когда он только-только шагает в погруженный в туманный, пасмурный мрак спортзала и хватает лежащий в воротах мяч, физрук сразу же отбирает его, дает поджопник и выгоняет всех с тренировки. В раздевалке Антон слушает, как Макар сейчас сразу же поедет к лицею Ангелины, чтобы поздравить ее с днем рождения и вручить подарок — цепочку и какой-то выебистый ежедневник, кажется, — и другим полушарием пытается сообразить, как ему лучше сделать: остаться в той же футболке, что и сейчас, или надеть рубашку на потное тело? Он проводит влажной салфеткой по лицу, по шее и под руками — так торопливо, что Макар замалкивает и спрашивает: — Ты че дергаешься? — Ничего. — Антон слышит, как на другой стороне шкафчиков кто-то громко хлопает деревянной дверцей, а потом из-за нее выходит Санек — всегда сваливающий позже всех остальных. Он прощается с ними, и они с Макаром остаются одни. — Я просто измеряю температуру. Макар застегивает рюкзак и с сомнением уточняет: — Салфеткой?.. — Да. Есть вопросы? — У матросов нет вопросов. — Ну и все тогда. По пути Антон выбрасывает и уже высохшую салфетку, и саму пустую пачку. Макар продолжает болтать — в какой-то момент (пиздец, как Антону везет) он вдруг смотрит на время, хлопает себя по лбу, потом — Антона по плечу и выбегает из школы. Антон мгновение-второе глядит на закрывшуюся пластиковую дверь в холле, вешает куртку обратно на крючок, хватает рюкзак и медленно выплывает из гардеробной — на вахте никого нет. Сильного мандража перед запланированной встречей нет. Антон в принципе спокоен — как удавившийся удав. Он еще пару часов назад обдумал, что и как будет — великий, блять, ясновидящий, — и вроде бы мозг, кипящий от волнения, перестал бурлить и затих. Бля, это так странно. Идти к Арсению, зная, что тот тоже хочет поговорить вживую, хочет его увидеть. Идти к Арсению, который на выходных успел побывать в родном городе, пройти запланированное обследование и вернуться — и который в то же время точно никуда не уезжал, потому что они буквально все доступное время были на связи. Субботу Антон вычеркивает — в тот день они с миром взаимно ненавидели друг друга, и он чуть снова не посрался с мамой, когда она начала наезжать на него за то, что решил немного полежать, вместо того чтобы битый час драить каждый уголок дома перед зимой. Потом Антон вспомнил, что в конце месяца к ним приедут на несколько дней любимые родственники, и чуть не пнул со всей дури ногой ведро с пенистой грязной водой. В воскресенье Антон проснулся с чувством, что ему нужно снова лечь спать, что десяти часов — он вырубился сразу же, как приехал, только отписавшись Арсению, — было недостаточно. Поел он всего один раз: часа в три, когда желудок начал скрестись, как коты, которых не пускают в комнату, он нашел в холодильнике куриную котлету и погрел ее себе с вермишелью — потом ходил тошнился. И пошел читать — больше ничего делать не хотелось. В комнате горел свет, но Антон то и дело загораживал его рукой, из-за чего текст на страницах книжки расплывался — спать хотелось еще больше. Блядская хуета. Антон ненавидит такие воскресенья. Внезапно он нашел какой-то листок — свернутый вчетверо, с какими-то каракулями на полях. Момент номер один: это явно была переписка Арсения с кем-то — почерки сменяли друг друга на каждой строке. Момент номер два: Антон, наверное, охуевший, но он прочитал ее сразу же — без единого колокольчика-предупреждения в расплавившейся от желания поспать башке. Переписка короткая — явно быстрая. В арсеньевские предложения Антон вчитывался, в то время как чей-то чужой — блять — почерк был читабельный без проблем: речь шла о покупке какой-то гитары и о том, что Арсений, видимо, хотел куда-то пойти с тем человеком, которому эта гитара была нужна. Момент номер три: Антон так и не вернул эту записку обратно в книгу. Он сказал себе, что сделает это утром, решил, что, когда сфоткает Арсению переписку, обязательно сделает это. Нихера он не сделал. Не вернул, не сфоткал, ничего не отправил — даже не собирается. Мозг не объясняет, почему Антону нужно сделать все так, мозг просто давит на большую красную кнопку, не давая ему и шанса повести себя по-человечески — отдать то, что ему не принадлежит. Какая-то старая бумажка с уже потертыми краями между страниц арсеньевской книги не принадлежит ему ни при каком из условий — и Арсений там говорит с непонятным челом, дружбаном или девушкой, и Антона это нихуя не касается, и он обязан вернуть все на место, и вообще, перестать лезть туда, куда не надо, потому что… — Ты чего стоишь-то! Арсений распахивает дверь и встречает его с теплой улыбкой — как же Антон хочет отпечатать ее у себя на губах. Он сглатывает, тормозит. Арсений шагает в кабинет — раскрытые дверцы шкафов, валяющиеся стопки бумаг, папок, книг, ветер, пробирающийся через форточку, влажный сладкий запах, еще стопка «хламья» у зеркала — и щебечет: — Я слышал твои шаги, вот, потом подумал… может, не ты, написал тебе, а ты молчишь, ну я решил… проверить. А там ты застыл. — Думал, как эффектно ворваться в твое царство. — Царство разбросанных вещей, блин, — смеется Арсений и вдруг садится на корточки — пропадает за высокой спинкой компьютерного стула. Антон прикрывает дверь и подходит ближе к столу. Проводит кончиком пальца по черной кружке, тоже, видимо, отправленной на ревизию имени Арсения. Губы изгибаются в улыбке — Арсений забавный: только лохматая темная макушка торчит, пока он где-то там ковыряется. От белой водолазки бы рябило в глазах, если бы в кабинете был выключен свет. — Я тут уже… далеко зашел. Антон усмехается: — Вижу. Он ставит рюкзак на стул и потягивается. Лопатки тихо хрустят. — Ты реально услышал мои шаги? — Ну… почти, — подскакивает Арсений, выдохнув. Он ставит на стол еще одну высокую книжную стопку: Антон краем глаза видит слова «психология» и «анализ». Он все это реально читал?.. — Я просто… ам-м, — он прикусывает губу, и Антон залипает, — хотел, чтобы ты поскорее пришел. Антон задерживает дыхание — делает выдох, только когда Арсений отводит взгляд, опустив голову. По легким словно шкрябают металлической губкой. — Настолько, что тебя глюкануло и тебе послышались мои шаги? До слуха доносится смех — Арсений упирается ладонью в стол, и его плечи слабо трясутся. Он пересекается с Антоном взглядом, впрочем, мгновенно уводя его в сторону, как будто не может долго смотреть в глаза. Низ живота затапливает чем-то тягуче-горячим. — Не выдумывай, — посмеивается Арсений, а потом подзывает Антона ближе ладонью: — Идем сюда. Ты можешь подвинуть стул, а я пока тут покопаюсь. Антон перешагивает через разбросанные возле зеркала книги и останавливается рядом с Арсением — тот стоит к нему боком, собирая съехавшие с гор макулатуры листы, ровно их укладывая. Антон облизывает губы, оглядывает арсеньевское ухо. Хочется прикрыть глаза и представить, как руки хватаются за чужой локоть, как выдох растворяется не в воздухе, а возле арсеньевской мочки и как зубы сразу же ее прихватывают. Антон даже не может представить, какая она: теплая, такая же мягкая, какой она кажется, когда щупаешь свою?.. — А стул? — Я не хочу сидеть. Арсений тихо цыкает. Стучит стопкой бумаг по столу и кидает на него светлый взгляд: — Ты же после тренировки. Я сомневаюсь, что… ты не хочешь отдохнуть. — Потом отдохну. — Ага, блин. — В животе словно разводят теплую жижу — не дают ей испариться вообще. Антон не отрываясь разглядывает арсеньевское лицо: неторопливо ползет по щеке, по уголку приоткрывающихся губ, по подпрыгивающим от частого моргания ресницам. — Не строй из себя героя, Антон. — Извини? — опешивает Антон, и Арсений сразу же замирает, наполовину поворачиваясь к нему. — Я имел в виду, что… Антон вздергивает брови и выставляет ладони перед собой: — Я просто не сразу осознал, что ты хотел сказать. Арсений восклицает: — Ничего плохого! — И так взмахивает рукой, что распечатанная на листе а-четыре таблица улетает на пол. Антон поднимает его, улыбнувшись уголком губ. — Просто… ты как будто пытаешься сделать вид, что ты не устал, когда в этом нет никакой… необходимости, вот. Ты же понимаешь? Хотелось бы сказать, что — да. Да, Антон понимает. Нет, ему нахуй не надо играть в героя, но все в нем отчего-то отторгает идею о том, чтобы реально взять и сесть. Так подумать: что мешает? Нахуй стоять? Ноги отваливаются, мышцы спины тянет, руки вообще чувствуют себя так, словно в них удалили кости, но Антон упрямо талдычит, что все заебись — как будто ни Арсений, ни кто-либо еще не должен этого увидеть. — Угу, — мычит Антон. — Все правда супер. Я все равно всегда хочу спать. — Он видит, что Арсений уже порывается ответить, но не дает ему вставить и слова: — Слушай, давай я тебе помогу? Хочешь, вместе поразбираем тут все? Улыбка, которую он видит, перекрывает все мысленные клапаны. Хочется шагнуть еще ближе, освободить ладони Арсения от бумажек и книг, которые он все не перестает трогать, хочется попросить его потрогать самого Антона — он явно будет мягче, несмотря на худобу; вчера вечером Антон снова щупал плечи, надеясь, что ощутит под пальцами твердость, и… ну, честно, прогресс есть — еще летом он бы просто помял кожу с тонким слоем жира, а теперь все не так безнадежно. — Ты переводишь тему, — спустя паузу произносит Арсений, улыбаясь так, словно раскрыл что-то, что его давно тянуло понять. — Почему? — Я не перевожу, — коротко бросает Антон, бездумно перекладывая какие-то темно-зеленые книги по психологии и подбирая следующие слова, которые — он знает — Арсений от него еще ждет. Вот же допытливый лис. Антон не лучше — он бы от Арсения сам не отстал. — М-м-м. Наверное, я просто использую накопленные заранее силы, так что донт ворри. Арсений что-то бормочет под нос — Антон не разбирает, потому что представляет, что вместо всех этих книг у Арсения бы стояли все научные труды Фрейда, и отчего-то забавляется этому, — а потом произносит: — Мне так хочется сейчас… — он замолкает, и Антон поворачивается к нему, отмечая, что Арсений застывает взглядом на музыкальной шкатулке, жуя нижнюю губу. Антон чуть прищуривается, снова щелкает костяшками. — Хочется, знаешь, — он фокусирует будто слегка поплывшее зрение на Антоне, точно даже не удивляясь, что тот уже лупится на него, — сильно-сильно спрашивать тебя обо всем… У меня так всегда, когда мне очень интересно все. Поэтому я могу казаться навязчивым. — Ты не навязываешься, — негромко говорит Антон. Вокруг сердца вьются тонкие веревки волнения — такие не зажимают его, а только оставляют тени. Теплые тени — прямо как в двадцати пяти градусную летнюю почти-жару. — Все нормально. — Да? Антон без слов кивает, удерживает глаза на глазах Арсения — хочется узнать, отвернется ли он сейчас, насколько долго его хватит в этот раз. Ладонь дрожит: Антон замечает это не сразу — только когда треск настенных часов вдруг разрывает странную тишину между ними. — Ты… — Арсений глубоко вдыхает, — ты меня успокаиваешь. Этими словами. Вот. Это… Антон перебегает взглядом от левого глаза Арсения к правому, чувствует, как копятся посередине языка слюни, сковывает в голени мышцы, хочется пошевелиться, наклониться, может быть, случайно вжать Арсения в подоконник и обнять его. Обнять его. Этого так сильно хочется. «Ты меня успокаиваешь». Ты меня… Антон прикрывает глаза и судорожно вдыхает. Потом — аж вздрогнув — слышит звук стукнувшихся книг. — Да елки-палки, — взмахивает руками Арсений и оббегает Антона, начиная собирать упавшие на пол книги. Антон дает себе несколько секунд помолчать. Собраться. Выдохнуть. Взять себя в руки. Пиздец. Арсений делает с ним что-то безумное. Сидит сейчас на корточках, перекладывает стопки — бесконечный бумажный конвейер — и выдерживает паузу между ними; и Антон бы, может быть, подошел сейчас к нему, остановился рядом и положил руку ему на голову — повел бы от макушки к затылку, еще сильнее лохмача волосы, вжал пальцы ему в кожу, надавил бы, чтобы посмотреть, насколько это Арсения расслабит. И расслабит ли вообще. Если Антон его успокаивает… блять, в голове просто не укладывается. Все башенки рухнули, охрана слегла у главных ворот — нет больше убежища. — Что ты хочешь у меня спросить. Антон все-таки подходит ближе и садится на корточки: теперь лицо Арсения ровно напротив его — между глазами можно провести ровную прямую линию. Необязательно карандашом — можно пальцем, чтобы дотронуться до собственной переносицы и мягко прочертить невидимую воздушную тропу до арсеньевской. …повести пальцем ниже… Вернется ли Арсений сейчас к теме усталости? Что происходит в его голове, пока он смотрит на Антона, не глядя собирая книги? Есть ли там хотя бы один метр свободного пространства, куда бы мог протиснуться Антон?.. Просто, нахрен, посмотреть. — Какой твой любимый цвет? …коснуться пальцем губ… — У меня нет любимого, — со слабой улыбкой произносит Антон. — Но мне нравится… — Яркое? — перебивает Арсений. Антон согласно мычит, облизывает губы. Он хотел сказать: «Красный». …скользнуть в горячий мокрый рот. — А черный? Я думал, тебе черный тоже нравится. — Его не существует. Поднявшись вслед за Арсением, ровно поставившим книги обратно к зеркалу, Антон на секунду смотрит на отражение — на наклонившегося над столом Арсения и самого себя; пота и покраснений от беготни на лице больше нет. Проследив за изгибом чужой поясницы, Антон сглатывает и поворачивается. Его ведет так, словно Арсений стоит здесь голый. Ебаная помешанность. — Как это?.. Арсений хлопает ресницами, приподнимает брови. Антон хватает зеленые пачки с бумагой и кивает на них, спрашивая, куда их девать. Когда Арсений показывает на настенную полку возле компьютера, он объясняет: — По сути… короче. Если белый цвет отражает все остальные цвета, то черный как бы вообще не цвет. Он появляется, когда белого нет. — Офигеть, — выдает Арсений за антоновской спиной, пока тот ставит на полку пачки бумаги, выравнивая их и задвигая ровно в угол. — То есть я как бы понимал, что белый отражает все, но… Я не думал об этом так. Антон пожимает плечами. Говорит: — А вот. Поэтому черный — лишь лжечерный. — Это как ничто… я в удивлении! Ты читал это где-то? Антон поворачивается к Арсению и видит, как тот быстро-быстро перетаскивает со стола в шкаф огромные блоковые папки, напичканные каким-то бумажкам и файлами. Бля, а ведь Антон сейчас мог идти домой — если бы они с Арсением не общались, он бы сейчас уже наверняка шел по собственному району и доставал из кармана ключи. Жизнь была бы такой же, как и всегда. Самой обычной. Почему все эти события… все, что происходит сейчас между ним с Арсением — какая-то недодружба, — с ним случилось? Он же еще в мае и мечтать о таком не мог. Пускал слюни и перекидывался с Арсением максимум двумя-тремя словами. Сейчас — количество слов увеличивается в геометрической прогрессии (которую Антон вертел на хую), а слюни никуда не деваются — Антон готов дрочить на Арсения в каждую свободную и одинокую минуту. Мотнув головой, Антон вспоминает, что Арсений спросил, и отвечает: — Да рылся где-то как обычно. — У тебя очень хорошая память, — мягко говорит Арсений, остановившись с двумя папками в руках и глазея Антону в лицо. Бросает в жар. — Наверное. Антон проводит ладонью по лбу, упирается поясницей в подоконник. Интересно, они сегодня пойдут обратно вместе? Антон бы хотел — была бы его воля, он бы дошел с Арсением до его дома. Ебаный рыцарь на белом коне без доспехов и белого коня — как будто Арсений сам не сможет добраться. Антону просто хочется. — Это клево, — комментирует Арсений. — У меня ерунденевая память… Запоминает все тяп-ляп, поэтому я и веду… что-то типа ежедневника?.. Помогает хотя бы немножко не терять все в голове. Антон пару раз кивает. Невольно — по кривой ассоциации — вспоминает его просьбу скинуть ему фотку той переписки с кем-то. Пальцы крепче вжимаются в подоконник. — Просто ты много информации поглощаешь, — предполагает Антон. — Ты ведь умный. — Еще бы у меня память не была настолько… придирчива к разным штукам. — Тонкие губы тянутся в грустной улыбке. Антон видит: она выдавленная, смягчающая более глубокую грусть, которой не дали прорваться наружу. — Я много чего помню из прошлого, а из настоящего… часто все забываю. Мне иногда кажется, что я больше ориентируюсь на эмоции воспоминаний, но, блин, им же нельзя верить, да? Память все перевирает… и перебирает. В кармане несколько раз звякает телефон. Антон хмурится, мысленно выругиваясь, потому что кто-то снова начинает — невовремя, блять — написывать, и вырубает сбоку звук. Зачем-то ищет взглядом мобильный Арсений — тот лежит прямо возле ноутбука. — Если ты не веришь воспоминаниям, то и себе не веришь, что ли? Арсений ведет плечом. Антон вдруг понимает, что, пока он стоял ебланил, Арсений уже протер пыль во втором и третьем ящиках стола и сложил туда все лежашие на полу книги. Честно — он просто пялился на его жопу: Арсений не поворачивается к нему ровно спиной, делал все боком, потому что говорил с ним, но задницу прекрасно видно даже с такого ракурса. Она мягкая или?.. — Думаю, что нет. Память работает на механизме… ассоциаций, вот. Спустя время она как будто затирает все, что было… как на старых чеках из магазинов или банков! Там же тоже текст со временем стирается — и здесь тоже… только, как я понимаю, не до конца все уходит, просто… последовательность, возможно, или само происходящее подменяется мозгом. Антон в ахуе. Он до этого еще не думал, что его мозг может быть не только зачинщиком всяких безумств, но еще и ебаным обманщиком — потому что ему захотелось со временем наебать систему. Может, все то, что он знает и помнит, на самом деле выдуманная разумом херовина? Он слушает Арсения и пытается успевать за его мыслью — он всегда говорит быстро, порой проглатывая окончания, или, наоборот, замолкает, и это, с одной стороны, чисто трудновато воспринимается, а с другой — это пиздец как Антона трогает. Хочется слушать еще, слышать, вслушиваться, понимая, что Арсений реально хочет с ним разговаривать — иначе бы он никогда не признался, что ему с Антоном очень интересно, что не хочет быть навязчивым. Совсем дурачок. Кожа на спине покрывается мелкими мурашками — возможно, от сквозняка. Антон дергает плечами, сглатывая и возвращаясь в кабинет — туда, где Арсений сейчас продолжает болтать о том, как «память, блин, неустойчива», и где Антон наконец-то отталкивается от подоконника и помогает Арсению перетаскивать с места на место бесконечно вырастающие из воздуха книги. Арсений бы стал не книжным червем, а книжным червем-магнатом — если он все это реально читал, Антон не удивлен, что его память вымещает всякую бытовую херню. В один момент Антон чувствует кончики пальцев Арсения своими — когда помогает ему удерживать на весу кучу каких-то папок-скоросшивателей и бумаг. Мозг загорается красными лампочками, врубается сирена: Антон сглатывает и, кивая, когда Арсений спрашивает, будет ли нормально это просто поставить за стол, чтобы потом сдать на макулатуру, толкает пальцы вперед — так, что фаланги указательного, среднего и безымянного пальцев оказываются над арсеньевскими ногтями. Слегка шершавыми, островатыми по краям. Кончик указательного задевает кожу кутикулы: у Арсения она мягкая, гладкая, ухоженная. Антон вспоминает, как выглядели собственные руки еще месяц назад, и хочет сморщиться — но не морщится: смотрит, как Арсений, видимо, настолько улетает от происходящего в реальности, пока болтает о том, как он пытался развивать память, уже повзрослев, что забывает о том, что они вдвоем держат бумаги и папки. Антон почти невесомо проводит по полукруглому основанию ногтя, не надавливая, чтобы не привлекать к этому внимания, но не пресекая касание — кожа к коже. Пальцы Арсения кажутся прохладными, поэтому наверняка тот ощущает тепло и влагу от ладони Антона — но никак не дергается; как было, когда они пожимали друг другу руки. Бля. Они серьезно в последний раз прикасались друг к другу вот так… аж тогда? Недели три назад? Или сколько времени прошло? Или Антон просто, нахуй, уже потерялся во днях — опять, по новой: Арсения в нем слишком много — он везде успел занять места. В ушах шумит кровь — сердце качает его как бешеное, слетевшее с катушек, хотя вокруг ровным счетом не меняется нихуя: они вдвоем держат стопку бумажек и файлов, Арсений говорит, Антон слушает, пока их пальцы — с дрожью, с мимолетным прикосновением, почти случайным — соприкасаются. Арсений никак не убирает руку — Антон никак не движется дальше, вверх, по тыльной стороне ладони, к согнутому запястью, он просто… ждет. Вдыхает — уже по привычке. Все в этом кабинете пахнет Арсением. Антону, наверное, нужно будет несколько часов отмокать в ванне, чтобы смыть этот запах с себя. Но кто он, блять, такой. Он готов облизывать воздух. Идти за Арсением по пятам — лишь бы не терять его из виду. Антон облизывает верхнюю губу, на мгновение опускает взгляд и сразу же слышит: — Блин. — Арсений выхватывает стопку, удерживая ее одной левой рукой и укладывая сверху правую. — Я понял. Я лучше пойду отнесу ее секретарю, они там все равно… собирают все. — Хорошо, — прокашливается Антон, потирая сбоку шею. — Донесешь же? Спрашивает, зная: донесет. Зная, что то, что сейчас было, — очередная непонятная хуйня, от которой сердцебиение ебашит как умалишенное, но никак не экстремальная необходимость. — Да! Скоро вернусь. Антон помогает Арсению открыть дверь, улыбается ему и — остается в кабинете один. Прислоняется к прикрытой двери затылком. Череп набили ватными дисками — теми, что Антон обычно собирает по полу, потому что их обожают гонять Персик с Чупой. — Какой же пиздец, — шепотом говорит он. Какой же пиздец. Каждая встреча. Каждая встреча с Арсением влезает в Антона, как Чужой, и берет контроль над его разумом — не давая думать ни о чем другом, кроме этого. Башка ведет себя как спиннер с отлетевшими кнопками: что-то крутит-вертит, но ровным счетом ничего вокруг не меняется, потому что крышка уже отъехала в дальнее счастливое. Вытащив из кармана телефон, Антон садится на арсеньевский крутящийся стул. Он оглядывает стол, параллельно разблокируя телефон, зависает взором на молчаливом телефоне возле ноутбука, потом — на белой и черной кружках с краю, ведет взглядом ниже, по ящикам, пытаясь представить, что может лежать в первом — Арсений вообще его не трогал, — кроме потенциального арсеньевского блокнота и, может, конфет. Ты совсем охуел. Пальцы замирают, слегка согнувшись, на середине маршрута. Там может быть что угодно или вообще ничего. Блять. Антон жмурится, сжимает пальцы в кулак и открывает Контакт. Макар прислал в беседу орущее даже сквозь интернет «ГДЕ ВСЕЕ», а потом прибежал в личку к Антону — с голосовыми. Антон убавляет звук, жмет на треугольник и приставляет динамик к уху: — Я ща внезапно осознал, что в воскресенье же Ангелина будет праздновать днюху… сегодня типа бессмысленно, так вот. — Аудио заканчивается. Голос Макара прорывается сквозь ветер. — Во-о-от. Короче, ты не хочешь пойти? Да, там кто-то незнакомый будет, но буду я, а со мной — как за каменной стеной, Антох. Антон упирается локтем в пластиковую ручку кресла, прикрывает глаза. Мысли все еще бегают вокруг идеи открыть блядский первый ящик. Окончательно уже ебанулся. Он прислушивается к шагам в коридоре — тишина — и печатает:

Хз можно в принципе

Не знаю

Мне надо поговорить с менеджером

Ощущение такое, будто Антона уткнули носом во что-то липкое. Оно не воняет, даже толком ничем не пахнет, но лицо уже измазюкано в какой-то ебале, и назад шага не будет. Антон не думает о воскресенье — это можно решить потом, тем более что вряд ли он внезапно решит изменить себе и выбраться в люди: Антона хватает на взаимодействие с шестью людьми в день максимум. Антон только думает об Арсении. О том, что ему пиздец как сильно хочется открыть ящик и просто посмотреть. Арсений даже не узнает. Здесь нет камер, которые закупили только в коридоры, Арсений наверняка сейчас только поднимается обратно. Антону нужно… просто посмотреть. Ничего такого. Антон настороженно лупится на металлическую ручку ящика. Только потянуть — и сразу захлопнуть, можно даже лишних звуков не издавать. Воздух собирается в горле каменным комом. В ушах звенит от слишком густой тишины. Пальцы почти дотягиваются до ящика — но в последний момент отдергиваются. Как дотронувшись до чего-то склизкого, мокрого. Арсений заходит в кабинет ровно через несколько секунд — Антон отрывает взгляд от поверхности стола и впечатывается им в теплую улыбку. Тебе, сука, должно быть стыдно. — Я внезапно понял, что ты голодный. — Да нет, — сипло говорит Антон и прочищает горло. Арсений никак не акцентирует внимание на том, что Антон все еще сидит в его стуле. Да уж, просто обычный день. — Отнес? — Агась. — Арсений исчезает у Антона за спиной и хлопает дверцами шкафа. — У меня есть шоколадка, будешь? Антона тошнит — он блеванет от любой еды сейчас. Он отрицательно мычит. Думает: ты ебаный придурок, Арсений чуть не спалил тебя. Как бы потом отмазывался, м? Ой, Арсений, извини, я решил порыться в твоем ящике, потому что у меня голова от тебя не на месте и я хочу знать абсолютно все, что связано с тобой. В жопу себе это засунь. — Ну тогда… ладно. — Арсений встает рядом: Антон вскидывает на него прямой взгляд. Голос Арсения становится тише. — Мы обратно вместе поедем? Можно было бы пешком, но там… — Арсений делает движение рукой в сторону окна, — дождь, кажется. Снова… Он тихо смеется. Хороший, совсем ничего не знающий Арсений. Антон проговаривает: — Давай вместе. — Зайдем тогда в «Пятерочку»? Мне надо домой хлеб купить, а я потом не хочу бегать от остановки… — Хорошо. Арсению надо купить хлеб. А тебе — въебаться башкой в стену. Проведя ребром ладони по лицу, Антон слабо улыбается — потому что не хочется, чтобы Арсений решил, что что-то не то. Потому что все просто заебись. Антон трогал его пальцы. Антон сидит в его кресле. Они вместе поедут домой. Хороший день. Очень хороший день. Хороший Арсений. Ничего не увидевший Арсений.