Дать задний ход

Ярко освещенный коридор, лавочка, закрытые двери кабинетов. Вымершая за ночь школа. Катя встречает Антона удивленной улыбкой: — Хрена ты рано. Оксана выглядывает из-за ее плеча и машет Антону: — Доброе утро, мистер. Антон пожимает руки девочкам, все еще игнорируя привычку всех вокруг обниматься при встрече, бросает на подоконник рюкзак и трет слипающиеся глаза. Мама ни слова не сказала, когда Антон уже в шесть утра приполз на кухню в поисках еды, но зато начала расспрашивать об уроках — что там учителя говорят, не ебланишь ли ты, что проходите. Учителя говорят, что им нужно срочно готовиться к ЕГЭ, потому что его, видимо, перенесут на полтора года назад, да, ебланю, проходим, по ощущениям, Великий шелковый путь из формул и бесконечных параграфов по истории. На каникулах Антон будет спать. Болтать с Арсением, гулять с пацанами, играть в комп и спать. Еще ходить к физруку — он не отъебется. Всего три недели продержаться, в масштабах учебного года — это нихера. Пустота. Мозг отсылает его в болтовню о черном цвете — Антон и Макару об этом уже рассказал, и до Арсения дошел. Не хочется сравнивать уровень их участия в диалоге, но Арсений чуть ли с открытым ртом сидел — тогда как Макар пожал плечами и сказал, что именно поэтому он за тим-ангелы, а не тим-демоны, мол, у ангелов хотя бы цвет не однобокий. И… бля, все норм, да. И Макар, и Арсений слушали, но за Арсением было приятнее наблюдать — Антон не помнит, чтобы хотя бы кто-то в его окружении пускал удивление в каждую черточку собственного лица. Превращался в живое воплощение шока. Казалось, он затыркался даже по краям арсеньевской радужки. Он весь — с приоткрытыми тонкими губами, направленным на Антона взглядом, слегка наклоненным корпусом — отпечатался решетом на сетчатке. Антон улыбался как идиот, когда вернулся домой, — он бы и сейчас улыбнулся, если бы никого не было рядом. Вспоминать, что он хотел залезть Арсению в ящик, Антон отказывается. Бля. Антон надеялся пересечься с Арсением у школы. Рано пришел. Понадеялся, что не будет абсолютно никого, что в коридорах еще даже не включат свет, что учителя не посчитают себя такими ебнутыми, чтобы пиздохать сюда в такую рань-срань. Это не в их стиле, ладно. А вот Арсений… подъем до рассвета — его тема. Антон знает, что объебался, когда лег спать в три (седьмой сезон «Ходячих» сам себя не пересмотрит), но теперь хочется винить школу, систему образования, мир, задумавший начало уроков раньше двенадцати утра, потому что сил на функционирование у Антона примерно зиро, ноль, нуль, ни-ху-я, как завещала скелетыква. Спуститься бы сейчас на третий, сесть возле триста восьмого прямо на жопу, дождаться Арсения, а потом затянуть его в кабинет и просто… обниматься. В последние два дня Антон думает об этом не переставая. — Ты выспался, что ли? Антон приподнимает бровь, поворачивая голову к Оксане. — По мне видно, что я выспался? — По тебе ваще ничего не видно никогда, — тихо смеется Катя, отрывая взгляд от телефона, лежащего на закинутом поверх другой ноги колене. Кромка ее черных брюк трясется, когда она двигает ступней в бежевых балетках с маленькими дырками-отверстиями. Похоже на сито. — Плюсую, — говорит Оксана, потягиваясь. Антон негромко клацает передними зубами, будто дыроколом — по бумаге. — А мы просто решили припереться ни свет ни заря, чтобы важные дела обсудить. — Мне уйти? Оксана и Катя переводят на него взгляд. Антон молча смотрит на них, думая, что мог бы все-таки дождаться Арсения у школы — он еще никогда не сидел в его кабинете перед уроками. Не видел, как тот раздевается, приводит себя в порядок — такой, что даже растрепанные волосы и покрасневшие от забегов по школе щеки кажутся разновидностью порядка, — не видел так много всего. В те разы, когда они добирались вдвоем, они как по команде физрука расходились в разные стороны по приходе в здание школы. — Мы уже закончили, — отмахивается Оксана, дернув рукой. На ней — белая футболка и черные джинсы: они с Катей часто одеваются почти одинаково. Прикольно. — Перемыли косточки всему классу. — Правильно, — кивает Антон. Он иногда делает то же самое, но хватает его ненадолго — он может сильно на кого-то злиться, обзываться, а потом минут через двадцать потухнуть и закрыть рот примерно на вечность, и вроде бы пацаны к этому привыкли. Его раздражительные припадки они воспринимают спокойно. Антон зевает, проводит костяшками, вдавливая их в кожу, по щекам. Арсений все еще на первом сезоне. А если бы Антон смотрел с ним, он бы смотрел сериал быстрее? Может, спросить об этом? Антон оборачивается, глядит, сфокусировавшись на дворе, а не на отражении, падающим отсветом от потолочной лампы в коридоре, в сторону ворот: бегут дети, ползет кто-то из старших, медведем ковыляет, с кем-то разговаривая по телефону, Ирина Николаевна, еще куча людей прется… и без Арсения. Опять сломался, прикинь.. и даже билетика счастливого нет! Антон неконтролируемо бросает в воздух «бля», качает головой, когда к нему поворачиваются девочки, и отвечает Арсению:

Хреновы автобусы

Сорян

Просто сколько можно

Целую бесконечность?.. Разуму, который не умеет, блять, читать нормально и с правильными ударениями, нужно купить билет прямо в жерло вулкана. Желательно — на конце света.

Процветающая транспортная система)))

Ты где

Хахаха, Антон, это оксюморон [Ответ] Сначала под «Надо» появляется «записывает аудиосообщение…», сразу же меняющееся на «печатает…». Да блять. Антон решает смотаться в туалет и послушать голосовое там — не привлекать лишнего внимания, которое, Антон, сука, уверен, будет, потому что всем везде надо залезть, — но надобность отпадает. Антон не хочет двигаться. Не хочет шевелить ртом. Не хочет делать вид, что жизнь в нем орет, кипит, визжит ключом — как максимум в нем сегодня повесилась летучая мышь. В коридор заходит Есения (Антон так и не запомнил ее фамилию) — встает у крайнего окна; с беспроводным наушником в ухе и чем-то блестящим у брови. С ней здороваются девочки, а Антон ей только кивает и пялится на светлую холщовую сумку со стершимся рисунком зеленого цвета — кажется, там виднеются треугольник и какая-то подпись. Если бы у Антона было миллион денег, он бы хотел купить себе новый рюкзак — крутой такой, с несколькими отделами, потому что тот, что он носит сейчас, служит ему уже с класса шестого, и Антон уже пришивал оторвавшуюся широкую лямку. Арсений объявляется жужжанием телефона. Сердце вновь слабо дергается — не судорожно, но все равно ощутимо. Вчера вечером у Антона чуть не случился приступ жопы: когда вернулся из душа, он краем глаза посмотрел, приходили ли ему какие-то оповещения, и зрение настолько, видимо, ебнулось, что вместо очертаний светлой руки издалека показалось, что Арсений скинул ему себя голого. Там была фотка его запястья. Одного запястья с серебряным браслетом («Похож на твой, да? Я вчера еще подумал об этом!»), а у Антона отказали мозг, сердце и легкие — нечем думать, жить и дышать. Арсений, блять, ты… ты вообще не понимаешь. Антон сохранил снимок, перекинул его в папку — уже, охуеть, больше ста фоток там, — и еще несколько минут рассматривал длинную кисть, выпирающую уголком косточку, две родинки на обратной стороне, темноватые волосы и переплетающиеся под кожей бледно-голубые сосуды. Одна слюна капнула на футболку, вторая — застыла в уголке губ, и Антону пришлось выть в ладонь — представлять, что она арсеньевская. Иду где остановка )) может, всё-таки правда начать ходить пешком на работу? Антон не успевает и слова написать, как под последним сообщением Арсения возникает: Ух.. я у школы! Обернувшись, Антон утыкается животом в край подоконника, а локтями — в полупустой рюкзак, и видит — не перебирая идущих по двору людей, цепляясь за нужного — Арсения, который перешагивает через созданные ночным дождем лужи, два раза смотрит в телефон и то и дело взмахивает челкой; Антон даже отсюда видит, как она пушится, наверное, от высокой влажности на улице. Какой же ты красивый. Блять, блять, какой ты красивый, Арсений, в пизду. Антон косит периферией на Есению, на каких-то еще ребят, тусующихся около лестницы, и открывает камеру — палец жмет на белый кружок «затвора» бездумно. Последнее сообщение висит без ответа, но Антону пиздец как хочется сфоткать его таким — вдалеке, под моросящим дождем, в утреннем полумраке, и все равно кажущимся таким… органичным? Подходящим под любые условия? Либо у Антона замылено зрение — буквально запахом Арсения, им целиком, — либо дело в самом Арсении, который танцует на чувствах Антона джигу-дрыгу, которому не нужно стараться, чтобы выглядеть так, что в солнечном сплетении что-то сгорает, вспыхивая раз за разом уже столько времени. Антон все еще не любит считать. Он не хочет считать, в этом нет смысла — все равно ничего не меняется. Он просто смотрит. Смотрит, как Арсений уже по пути расстегивает куртку, в третий раз заглядывает в телефон — буквально в метрах двадцати от Антона по диагонали, — и исчезает за колонной. Наверное, сейчас уже открывает дверь, протискивается через родителей, здоровается с учителями и бежит на третий — двадцать метров от Антона по лестнице и налево. Блять. Повернуть, цепануть указательным пальцем рюкзак, тормознуть на лестнице, пропуская девочек, спуститься на пролет этажа ниже. Глянуть вниз, выдохнуть. Вдруг услышать голос Димки. — Мы пока не знаем, будет ли у нас все это, вроде нас это уже не касается… но я просто подумал, что возможно. Антон сжимает руку в кулак. Ебануть бы подоконнику. Да почему, сука, сейчас. Взгляд касается лестницы на третий этаж. Антон уже заранее знал, с кем Димка говорит. Арсений поднимается быстрее. Ну конечно. Его волосы похожи на темную вязаную шапку, мягкую, теплую, и если дотронуться до нее хотя бы пальцем, наверное, непроизвольно запустишь в нее обе ладони. Потом не отпустишь. — Нет-нет, это то-о-очно только девятого класса будет касаться! Вы уже все… свое пережили, — с улыбкой звучит голос Арсения — Антон бы, если не смотрел, услышал бы сразу; тон становится мягче, медленнее, выше. Прислонившись боком к перилам, Антон ждет. В затылке навязчиво жужжит. — Может, — пожимает плечами Димка, а затем — наконец-то, блять — обращает внимание на молча стоящего Антона, — о, привет. — Привет, — еле шевелит губами Антон, смотря на Арсения. Как будто говорит именно ему, но ему он только кивает. Арсений притормаживает на предпоследней ступени и почему-то широко открывает глаза. — Привет, — эхом повторяет тот. Привет, Арсений. Никаких, нахуй, здравствуйте. Антон это слово похоронил еще у той самой хибары — даже когда и не думал, что общение с Арсением выйдет за границы лета, деревни, уже утонувшего во времени сентября. Димка спрашивает: — Ты че тут? Самый своевременный вопрос. Стою, дышу, созерцаю, блять. Антон ведет плечом, ощущая, что Арсений все еще почему-то пялит на него: то ли в правый глаз, то ли в правую сторону лица — куда-то ровно в щеку. Не поворачиваться. Смотри на Димку, не смотри на Арсения. Приказ, мантра, заклинание — похуй. Лишь бы не смотреть на него. Антон ведь знает, что будет. Он потом на секунду отвернется — для проформы — и направит взгляд на него вновь. Как синяя стрелка компаса, которая всегда возвращается к тому же — к одному ориентиру, даже если вокруг нет абсолютно нихера или, наоборот, слишком много всего. — Караулю учителей, буду всем рассказывать, что сегодня лунное затмение, а это плохая примета — работать в такой день. — Лунное затмение было седьмого августа, — вдруг тихо говорит Арсений, так и не сдвинувшись с места, хотя мимо него прошла куча детей. Вот же… Упрямый. — Я знаю, — произносит Антон, облизав губы. Он не помнил точной даты, но знал, что оно было в начале августа — и по радио сообщали, и он сам заранее смотрел. — Но его толком как будто не было видно. По крайней мере оно было не везде. Арсений выдыхает: — Жалко так. Я бы хотел посмотреть. Что-то внутри трещит. Антон бросает на Арсения быстрый взгляд, перебирает за доли секунды пару идей ответа — даже доходит до «я бы тоже с тобой этого хотел», но зажевывает эту фразу задними зубами: нельзя. Вы не одни. И даже если бы были… — Антон, хватит пытаться обманывать людей, — врывается Димка, поправив очки. Сука. Если бы они были одни, Антон бы сказал, что он бы, блять, составил для Арсения календарь всевозможных затмений — и полных, и кольцеобразных, и лунных, и солнечных. Антон не любит заниматься подобной хероборой: выписыванием дат — снова — подсчитыванием, — но для Арсения он бы точно это сделал. — Мое дело — передать информацию, а они там пусть сами решают, верить или нет. И Арсений, и Димка смеются. Арсений смеется громче — почти Антону в ухо, и его голова как под действием магнита немного наклоняется в сторону Арсения. — Я верю. — Арсений легко пожимает плечами и хватается кончиками пальцев за перила. Антон смотрит на них, вспоминает, как прикоснулся, как задержал собственные пальцы поверх тонких полукруглых ногтей — и по рукам прокатываются мурашки. — Мы бы тогда все домой смогли пойти сейчас, если бы твоя примета была правдивой. Антон приподнимает уголок губ. Мысли о вторнике — как капли, брызнувшие на его разум: хочется это касание повторить. — Ага, — начинает Димка. — Но, я думаю, поверило бы только два человека. Вы, — он показывает на Арсения, тут же улыбнувшегося и точно даже в миг покрасневшего, — и Ксения Олеговна. Ей бы лишь смотаться. — Тише, — просит Арсений, хихикнув. Антон сглатывает. Еще раз — как в последний — касается взглядом напоминающих овальный квадрат кончиков арсеньевских пальцев. Если он положит руку туда же, они, наверное, дотронутся друг на друга. Почти, блять, случайно. — Ну вы поняли. — Да, — кивает Арсений. Пизда, блять, какого хрена они вообще об этом говорят, когда даже примету придумал Антон? Он прикусывает между зубов язык, поднимает взгляд — Арсений в это же мгновение смотрит на Антона, — и проговаривает: — Я бы тоже поверил. — Ты ничему не веришь, — закатывает глаза Димка. Нахуй ты это вообще тут говоришь? Антон сводит брови и переводит взор на Поза. Тот улыбается, сложив руки на груди. — Верю только фактам, — серьезным голосом выдает Антон, ощущая, как начинает хмуриться еще сильнее. — То, что я сказал, — факт. — Что сегодня лунное затмение? — Что лучше не работать. — И что тогда? Просто существовать? Антон делает глубокий вдох. Димка — та еще зануда иногда, и в этот раз он воспринял слова Антона гораздо серьезнее обычного. Блять, и… ладно, похуй вообще, пусть, но он говорит то, что он не должен произносить, когда рядом стоит другой человек. Особенно — когда рядом Арсений. Хочется все прекратить. Не слышать — вот так, вслух, почти под боком, — что он ничему не верит. Антон смотрит Арсению в глаза — тот ловит его взгляд. Молчит, покусывая губу. Голова снова пустеет: словно кто-то собирает, как из контейнера, огромной ложкой все слова и выплескивает их, при этом порезав и раскромсав, — чтобы они не могли выбраться раньше времени. Антон трясет головой, щелкает костяшками и внезапно задается вопросом — почему Арсений все еще стоит с ними? Он мог уже сто раз съебаться, махнуть, пожелать им хорошего дня, но… он здесь — все еще одетый, с выступающей на лбу и под губой испариной, с огромной сумкой с ноутбуком на плече. Ждет чего-то, говорит с ними, смотрит. Внимательно так, сука, пиздец — Антон давно такого взгляда у него не видел. Он хочет быть с ним наедине. С Арсением, с его взглядом. Чтобы — только на Антона, никуда больше. После слов Димки они, наверное, разошлись через минуту — пока Антон без слов залипал куда-то Арсению в колено, вдыхая его запах, кажущийся более тусклым, менее уловимым из-за парфюма Димы, думал, что никогда еще он не хотел настолько сильно смотаться с гребаных уроков и пойти к Арсению — в кабинет, в квартиру, просто к нему, куда угодно. Пока Антон залипал, Арсений с Димой говорили — Антон уже не слушал. — Удивительно, что ты уже в школе вообще, я подумал, что у меня галюны. — Ты же не на корабле, — отвечает Антон, опустив голову, чтобы поправить съехавший ремень. Коридор четвертого этажа ожил: чем он хорош рано утром — толком никого нет. Антон бы хотел учиться так, наверное. Без людей. В тишине. Один. Димка сначала тупит — дергает бровями, а потом тянет «а» и закатывает глаза. — Хороший каламбур. — Ну так, — негромко отзывается Антон. Не успевает он подумать о Макаре и Журавле, как те забегают, как бешеные, в коридор, обнимают всех подряд из класса, обхватывают со всех сторон сначала Димку, потом — Антона. — Че случилось, — кряхтит он. — Бабло подняли, сук! — голосит Журавль. Макар воет Антону в ухо, а потом садится на лавочку, залезая в телефон. Димка никак не реагирует — видимо, после проигрыша во вторник ставки он больше делать не будет, — и идет к Кате и Оксане. Антон остается один. Все системы словно замедляются, перезагружаются. До урока остается несколько минут — Антон бессмысленно листает главный экран вправо и влево, зная, что там больше ничего нет, и жмет на Телеграм. Отправляет Арсению стикер с орущим Риком из «Ходячих» и пишет:

Ты реально вообще не видел то лунное затмение?

***

Есть такая привычка — смотреть. Антон не знает, всегда ли так было — да, он часто мог затупить и пустыми глазами пялить в пустоту, когда этой пустотой в итоге оказывалось чье-то лицо или жопа, — но в последнее время он все чаще ловит себя на залипании на ком-то просто-блять-так: это не как с Арсением, нет, это другая херня. На Арсения Антон смотрит намеренно — даже если говорит себе, что все происходит без его ведома, но Арсений в поле антоновского зрения — это свайный фундамент. Что-то уже настолько привычное, что и не знаешь, как перенастроить мозг, отзывающийся на появление Арсения, как собаки — на кличку. Стоит ему только-только мазнуть по периферии зрения, Антон уже лупится умалишенным сталкером. Как будто сканирует. Как будто все, что было до, в момент стирается. На Арсения Антон не может не смотреть. С людьми вокруг — все иначе. Он выцепляет кого-то, дает себе пару секунд на оглядывание. Не всегда даже замечает, что это происходит, просто — красиво или некрасиво, нравится или не нравится. Одежда, рюкзак, чья-то сережка, чехол от телефона, волосы, лицо — все может привлечь внимание, и это… наверное, что-то не то, и зачем он это вообще делает? Антон правда не знает, есть ли подобное у кого-то еще; и почему в какой-то момент это вообще началось — почему в один момент его бесит, нахуй, все и хочется стереть себя с лица Земли, чтобы по-быстрому переместиться на какую-то другую жизнепригодную планету, а в другой он вдруг… делает это. Зачем-то смотрит на людей. Может, эта херня всегда была? Юра, на которого Антон глянул и который это, супер, блять, успел заметить, опускает голову, продолжая что-то писать в тетради. Антон ловит только два слова: «Красивое лицо», не зная, что это ему дает. По сути — нихуя. Просто наблюдение. Просто обычная мысль, пускающая следом цепочку других: о другом Юре в их классе, о том, что Юра-который-новый-Юра непонятно с кем общается и что вообще за чел, о сидящем на первом варианте Ване — практически всегда молчащем. Антон не раз думал так и о других людях, ему просто нравится подмечать что-то красивое, наверное? И сейчас, пока все пытаются создать имитацию бурной деятельности, ну, сделать тест по литературе — Антон только смеется с каких-то Кудряша и Шапкина, — сидит и вертит башкой. Игнорирует Наталью Валентиновну, игнорирующую их в ответ, прячет за Диминым коровьим пеналом, которым тот любезно поделился, телефон, просто ебланит — и просто так смотрит. Подмечает. Антон, конечно, в откровенном шоке, что хотя бы что-то он может сделать под девизом «просто». Когда нет ощущения, что ты себя наебываешь по всем фронтам, как обычно случается, когда речь об Арсении — когда взгляд направлен на Арсения. Он все будет с ним сравнивать? Все, ебать, жить без него не можем? Это точно полная хрень. Антон знает, что ему — без приколов и трагедий — будет нормально, если они перестанут общаться. Или нет. Наверное. Бля. При мысли об этом в груди словно что-то хрустит, как стекло, по которому проходишь в тяжелых ботинках. Нет, серьезно… ему будет нормально — может, не сразу, может, он успеет свихнуться, но «нормально» же все-таки существует, верно? Ну вот. Лучший советчик — это ты сам, хотя иногда и обманываешься, надеясь, что это хотя бы как-то поможет. Антон себя просто готовит. К разному. На всякий. Арсений ничего ему не обещал. Никто ничего Антону не обещал. Даже мама, с которой Антон живет с самого рождения, которая его любит, даже если орет или бесится, даже ей как будто нельзя верить до конца. Или можно? Мама сама-то задумывалась, когда была им беременна, сможет ли она быть мамой? Не кинет ли она его? Блять, ну почему он просто не может заткнуться, зачем думать об этом. Не будет мама его кидать, никто дома не бросит его — даже Миша, который, сто процентов, сдерживает стонущее мяуканье, когда видит Антона, не уважая его. Голова теперь гудит. Прекрасно. Просто заебись. Антон вводит, поглядывая исподлобья в сторону учительского стола, пароль — бездумная комбинация цифр, — жмет на иконку Сафари. Можно было бы списать у Макара, но ему достался другой вариант. Кто бы, блять, сомневался. — Сапранов, что у тебя под партой? — Ничего, — вякают сзади; глухим шепотом рассеивается смешливое: «Денис». Антон прикусывает язык, подпирает ладонью щеку, делает вид, что что-то пишет на листочке с проставленными числами от единицы до пятнадцати и его фамилией вверху, за тонкой красной полоской полей, и надеется, что время начнет крутить педали быстрее — вторая литература тянется просто бесконечность. «Не предел», — всплывает в мыслях голосом Арсения, и Антон улыбается, прикрывая кулаком рот. — А мне кажется, что телефон. — Вы уверены? Вот еблан. В ответе на вопрос о месте действия Антон выбирает Москву — потому что это, кажется, город его силы. Он был там году, что ли, в тринадцатом, и единственное, что он посмотрел, — это Красная площадь и зоопарк, потому что они поехали туда с классом всего на один день. Помнит жирафа, стоящего в тени, и белого медведя. Поток визжащих детей, лупящее в глаза солнце. В кафешке, в которую они ходили, у Антона с нихуя пошла из носа кровь. Плакала вся маршрутка. — Хватит паясничать. Еще одну докладную хочешь? В классе становится тихо, но за окном гремит стройка — через дорогу от заднего школьного двора кто-то решил оживить заброшенный завод: респавниться сам он отказывается. Антон вспоминает об этом заводе только осенью и зимой: когда деревья линяют и открывают невероятную картину — полуобвалившееся аварийное здание с бомжами и — Антон не удивится — наркоманами. Пиздец, а рядом еще детский сад. Вспомнив, как Макар недавно разговаривал с какими-то торчками, Антон кривит уголок рта. Они нормально переписывались уже на следующий день, когда Антон еле-еле ловил связь в деревне, но осадок — не моросящий, а ливневый — до сих пор Антона карябает. Ссориться с Макаром — странно, кабздец. После урока он останавливается возле туалета, желая удачного путешествия Макару и Журавлю, которые пошли ссать, и спрашивает, открыв Телеграм, у Арсения, кем бы он хотел быть — Шапкиным или Кудряшом. Тот был в сети час назад, как раз когда они в последний раз списывались, разгоняя, что луна более занятая, чем солнце; и, бля, вот чем все-таки лучше переписываться здесь, чем в ВК, — тут хотя бы можно посмотреть, когда человек конкретно вышел из сети. Антон, наверное, проверяет время уже на автомате. Макар выбирается из туалета первым — дергает руками, пытаясь их высушить, и говорит: — А тебе не кажется, что Ирка и новенький спелись? Неожиданно. Антон вскидывает бровь. — Почему это первое, что ты спрашиваешь, после того как посрал? — Я не срал. Журавль срет щас. Макар показушно захлопывает приоткрытую дверь, помахав рукой перед носом. — Ладно. Антон улыбается, слыша макаровские смешки. — Так че думаешь? — Ничего? — кидает в обратку Антон. — Зачем мне об этом думать. — Ну-у-у, — Макар ухмыляется, и выражение его лица обгоняет его следующие слова, — типа… она нашла мужика мечты. Антоху Шастуна покинула и пошла расширять просторы. Антон не хотел этого слышать. Челюсти сжимаются — раньше, чем Макар заканчивает говорить. Шутливо, весело, ничего такого — а Антон от подобного чуть ли не блюет. Он… не защищает Иру. Вот только понимать, что ее неравнодушие к Антону, видимо, заметно не двум и не трем людям, херово: Антон настолько вдолбил себе, подобно гвоздю, идею о том, что люди слепые и нихуя не замечают, что чувствует, как внутренности скукоживаются от страха. От клейкой тревоги. От собственной мнимой уверенности. — Ты… — начинает Макар, когда Антон не подает признаков жизни, застыв и уставившись ему ровно в переносицу, но в итоге возвращает себя в реальность. Морщит лоб: — Она с Артемом, — и добавляет как бы между делом: — Вроде. — Я же тупо угораю. — Ага. Либо Антон тупорылый, либо это реально не смешно. Он не хочет знать, кто с кем встречается. Ему плевать — если не с высокой колокольни, то с бесконечно строящейся башни в Дубае; название, вычитанное на днях, Антон забыл. Когда Журавль выходит из туалета, Макар спрашивает, помыл ли он руки, хватает его за шею и тащит вглубь темного коридорчика — до четыреста седьмого кабинета. Антон не читал параграф по истории, не делал таблицу, он надеется на удачу — и на Ивана Алексеевича, который не будет нихера проверять. Мама шлет ему «корм, лампочка, майонез», но Антон особо не обращает внимания: он отвечает Арсению — когда Антон жмет на уведомление от него, тот все еще в сети. Он под ним — этажом ниже. Хотелось бы, чтобы буквально, но у Антона встанет, если он позволит себе еще несколько секунд попредставлять, что бы было, если бы Арсений был под ним. Сука. В живот ударяет что-то горячее. Игнорируя взгляд прошедших в класс одноклассниц, Антон прислоняется плечом к стене и перечитывает: Конечно, Шапкиным ))

Почему конечно

Антон почему-то был уверен, что Арсений ждет его ответа, но под сообщением все еще одна галочка, а «в сети» так и маячит перед глазами. Антон поджимает губы, прикусывает зубами уголок нижней. Он ждет — успевает кинуть «щас» орущему в поисках Антона Макару и отряхнуть отчего-то испачканную штанину. Ходил как свинтус, блять, непонятно сколько времени. Арсений не отвечает. Окей. Антон блокирует телефон, убирает его в карман, хлопнув по нему, и заходит в кабинет — прошагивает между рядов, смотря в пол, и садится к Макару: тот о чем-то разговаривает с Журавлем. — Блять, ну за выхи читать Тургенева — слишком потная катка. — Да… — тянет Журавль, вытянув перед собой ладонь и пытаясь раздвинуть безымянный и указательный палец. — Хуево. Больше Антон никого не слышит — как будто надевает невидимые наушники. Телефон уже лежит на парте, но оповещений от Арсения так и нет — проверять, в сети он или нет, Антон не будет. Он пытается отвлечься: открывает тетрадь по истории, берет у Макара черную ручку и рисует на полях рыбу — то ли морского черта, то ли акулу-коротышку. Чешуя размазывается: Антон случайно проводит по ней ребром ладони. На экзамене — то ли на матеше, то ли на географии — он измарал на втором бланке ответов часть писанины: потом зачеркивал и переделывал. Фу, экзамены. Антон их на хую вертел. Он все на хую вертел. Арсения, который молчит, тоже. Только ему об этом знать не надо. Внутри — смесь злости и ревности. Ни одна из них не может сместить другую: Антон, блять, так раздражается на тот факт, что Арсений, скорее всего, просто переписывается с кем-то другим, что не понимает, как не разодрать полукруглым стержнем лист бумаги. Одна клеточка уже заливается черными гелевыми чернилами. Антон возвращает ручку Макару, сгибает локоть и полуложится на него. Стройку снаружи словно переносят в него — кто-то стучит молотком, пилит, сверлит, еще и бубнит вдобавок, блять. Затылок, живот, грудную клетку — все заливают перманентным цементом. Просто успокоиться не получается. Мозг гоняет марафоном по разговорам с Арсением — о цветах, о его особой привязанности к их городу, о затмениях, о смертях в «Ходячих» (Антон превращается в ультразвук, вспоминая, как Арсений во вторник в автобусе просил его все заспойлерить), даже об антоновском порванном носке — он нашел его под кроватью, когда записывал Арсению голосовое, и истерично заржал. Знал, что Арсений потом расспросит — и что пришлет кучу угорающих смайликов в ответ, когда Антон расскажет, что у Чупы есть фетиш — загонять носки Антона в самые неожиданные места. Кажется, Арсений тогда написал что-то типа… «не дави на него» — с двумя скобками. Кажется, в следующем голосовом Антон сказал, что Арсений не знает, какие есть фетиши у Персика, — и так сам и не рассказал. Ну как же он в Арсения влип. Готов сдохнуть от этого огроменного чувства. Каждый день с ним. Бесконечно следующие друг за другом мысли. Чувство, что Арсению достаточно встать рядом, чтобы Антон отключился от всех — чтобы вся система нацелилась на него. С языка чуть не соскальзывает вопрос, есть ли подобное у Макара, но Антон помнит, что было, когда спрашивал у него о влюбленности, еще в мае — тот потом не отставал. Антон без понятия, нормально ли, что влюбленность ощущается насыщенной смесью, впитавшейся в кровь, — если перерезать Антону горло, никто не увидит красной густой крови, там будет что-то другое. Без намеков, пятен, почти-то-же-самое — но другое. Ни один даже самый охуенный химик не разберется. Оно все в нем. Не будет ни одного участка, где нет хотя бы слабого следа Арсения — мягкого, как он сам. Антон — повторить три раза — готов сдохнуть от этого огромного чувства. Когда в коридоре звучит звонок, Антон еле разлепляет глаза — щурится от яркого света, видит, что Димка уже тоже здесь, что Иван Алексеевич ручкой дотягивается до висящего под потолком проектора и тыкает ручкой на кнопку. Потерев щеку, Антон облизывает сухие губы, делая вид, что не замечает, что Макар смотрит на него. Он живчик. Разве не видно? Кому может быть не понятно, что у Антона все нормально? Оповещения так и нет. И ладно — все заебись. Антон же говорил. Ему нормально. У мыслей, очевидно, оттенок вранья. Антон даже к этому уже привык. Когда к ним приходит медсестра, извинившись и сказав, что пришла проверять их головы — Антон шутит сам себе о психбольнице неподалеку и слабо улыбается, — он вдобавок думает, что будет смешно, если у него в башке будут выискивать вшей, а Арсений наконец-то ответит. Телефон вибрирует одновременно с тем, как Антон наклоняет голову, уперевшись лбом в сцепленные на парте руки. Медсестра приятно ковыряется в волосах, перебирает пальцами на макушке, на затылке, а потом отходит — Антон жмурится и приподнимается, сразу притягивая к себе телефон. Макар сбоку потирает руки, говорит что-то типа «я так давно этого ждал», а Журавль впереди смеется. Арсений не онлайн — вышел после отправки сообщения. М-м-м. Окей. Прикольно. Потому что Кудряш явно не я, ну же )) Еще прикольнее. Антон закусывает край нижней губы. Слышит, как медсестра смеется с шуток Макара, слышит, как Иван Алексеевич продолжает объяснять им тему, щелкая слайды презентации, слышит шепот девочек слева. Кудряш. Да, точно. И как Антон не подумал, что Арсений напишет это. Антон хочет к нему. Непонятно, зачем, непонятно, что ему надо сказать. Посмотреть, дотронуться, может быть, спросить — Арсений, блять, почему ты так сильно мне нравишься? Почему из всех, кто есть в школе, в моей жизни, это ты? Не Ксюша из его класса, с которой Антон иногда ржал на переменах, даже не Оксана, даже, сука, не Ира. Никто из девочек. Почему в моей голове, почему во мне — ты? Что ты такого сделал? Что я сделал? Почему именно со мной? Арсений наверняка знает ответ, а если не знает — придумает. Он такой. Хороший. А Антон еблан — не безнадежный, но… да. Наверное, еблан. Пожевав верхнюю губу — как же у него в голове тесно, мало места, один Арсений, один Арсений, — Антон отправляет ему сообщение:

У тебя тоже волосы волнистые

Особенно челка и сзади еще

На затылке

Не хочется закрывать диалог. Хочется подождать. Выдохнуть все то, что копилось в Антоне горечью. Посидеть в тишине, которая никогда не выходит из дома и прячется в комнате под одеялом — до момента, пока Антон не прикроет дверь, не закроет занавески и не включит горящий тепло-оранжевым ночник. Ответ прилетает, когда Антон переписывает текст со слайда — не вдумываясь. Оооо.. да! Они у меня немножко кудрявые, когда я только помою голову, вот Как ты? Антон чуть ли не прикусывает себе кожу на ладони. Сообщения начинают игру на перегонки.

Я догадывался [Ответ]

Норм, сижу на истории

Откуда!

Ты чем занимаешься?

Ты не устал? Сижу в кабинете, созерцаю -с закрытой дверью, хахах. На следующем уроке пойду к младшеклашкам! Губы тянутся как в блеклом отпечатке улыбки. Держать ее во рту — бессмысленно.

Немного [Ответ]

Оо удачи [Ответ]

Они тебя любят

В этом Антон не сомневается. Может, Арсения все в школе любят. Этакая гавань в уголке третьего этажа после шторма в открытом море. Космическая сила, не дающая Черной дыре и шанса. Будешь вечером отдыхать?

Буду

А ты

?

Любят.. да )) я явно буду интереснее таблицы умножения Отдыхай обязательно!!! Я -да. Обязательно отдохну Антон хмурится: обычно Арсений рассказывает, что будет делать вечером. Думать и представлять, как он будет отдыхать, наверное, вообще не появляясь в сети, Антон не хочет. Мозг болит от каждой мысли. Может, у него важные дела. Или он просто решил не рассказывать. Имеет право, что уж.

И интереснее Лукоморья?

Ответ приходит вместе со стикером с Чебурашкой через пару минут — до конца урока остается примерно десять. Тут нужно уже собирать статистику! Антон тихо усмехается. Как назло, он натыкается на Арсения в коридоре — людном, шумном коридоре четвертого этажа, потому что Арсений нахуя-то сюда приперся. Он здоровается с ребятами, пожимает руку чувакам из одиннадцатого — охуеть просто, Антон аж брови поднимает, впрочем, сразу опуская на лицо выражение «мне фиолетово», — а потом забегает в кабинет русского. Антон там был, сука, первые три урока, но ему надо туда именно сейчас. Ага. Прелестно. Димка встает рядом, складывая руки на груди. Антон надеется, что ему не придется открывать рот; так и случается — Дима как слышит его мысли и просто молчит, скользя взглядом по коридору. Катя зовет его в столовую, но он улыбается ей и говорит «нет» — Антон наблюдает за ними, пока не замечает высокий силуэт: Арсений выходит из кабинета, снова кому-то улыбается, здоровается и уже почти успевает свалить вниз, как примораживается к Антону — одними глазами через толпу. Три секунды. Антон ненавидит считать. Но у них было три секунды, через которые Антон отворачивается, уводя взор в потолок, а Арсений сматывается — как будто и не было его здесь. Снова. Поцеловать, прижаться, потрогать. Поговорить, услышать, снова поцеловать — вцепиться в чужую руку с тонким серебряным браслетом, может, переплести пальцы. Антон никогда этого не делал. Он вообще… ничего толком не делал. Он так хочет. Ему так надо. Но есть всего три секунды. Другими словами… нет просто нихуя. Антон почему-то думает, что больше сегодня с Арсением не увидится. Спишется, поговорит, но не встретит его — просто что-то внутри подсказывает, навязчиво вдалбливая по мозгам. Антон почему-то думает, что в этот раз он себя не обманывает. Только готовит. По привычке. Вечером — когда на часах уже восемь, а Арсений не заходил с шести, отправив ему единственную фотку с закатом в районе школы, — у Антона даже нет никаких эмоций. Он листает их переписку, порывается что-то написать, а потом заходит к пацанам в беседу. Заебись. Как он и думал. Арсений отдыхает. Скорее всего, не один. А Антону нормально — он знал, что так будет. Он просто знал.

***

— Ты, получается… не один живешь? — Не один. С друганом. «Если его зовут Антон, — загорается в голове огонек, — я просто буду кричать». После того как Арсений встретил того — другого — Антона в поезде, на неделе он успел столкнуться еще с двумя: один был лаборантом в клинике, второй — бариста в кофейне, в которую Арсений заходил вчера, выбравшись на вечернюю прогулку с Мариной. Это уже не смешно! Может быть, Арсений взломал какую-то вселенскую программу, которая теперь подсовывает ему парней с таким именем?.. Или в этом нет ничего такого и это просто совпадение? Тот, кто стоит напротив, — Саша, но у него (это точно, блин, всемирный прикол!) кудрявится макушка и поблескивает, отражая свет настенной лампы над кроватью, кольцо. Не на указательном — на среднем; широкое, гладкое, оно больше напоминает перстень. Арсений сжимает правой ладонью левое плечо. Осматривается. Смущение застревает где-то между вторым и третьим этажом, еще когда Саша говорил, что лифт не работает и что им нужно подняться на шестой — не так далеко, но слегка… тягуче, когда вы молчите. Арсений думал о том, что хочет зажать Сашу в углу, а еще больше — чтобы тот зажал его. Думал о том, что хочет его поцеловать, не давая ни крупинке неловкости закрасить его скворчаще-трещащее желание. Поцелуй, когда вы друг друга совсем толком не знаете, отличается от поцелуя с тем, привязанность к кому выросла не искусственно, не через несколько переписок в Телеграме, а вживую — когда в привязанности больше нежности; нежности, иногда уступающей место желаниям, страсти. Арсений уже столько лет не целовался по любви. Женя чаще употреблял слово «сосаться». И… может быть, в этом было что-то от него самого, была небрежность, с которой он привык жить; но которую Арсений — на постоянной основе — принимать отказывается. Сосаться, трахаться — прекрасно, блин, Арсений не считает, что эти слова имеют грубую окраску, он и сам может так говорить, но… не всегда. Не настолько… небрежно, вот, когда любой подобный процесс строится не на искреннем физическом притяжении, а на привычке, надобности. Или только на чужом желании. Арсений ведет плечом. Саша задвигает занавески, что-то напевая себе под нос — даже умилительно! — и выглядя при этом настолько непринужденно, расслабленно, что Арсений тихо выдыхает, упирается обеими руками в бока и с улыбкой спрашивает: — Нам же не помешают? Глаза скользят по костлявым лопаткам под тонкой тканью светлой футболки. Потом — натыкаются на темную радужку, когда Саша поворачивается и делает несколько шагов ему навстречу. — Я послал соседа подальше. — Правильно, — на уровне шепота проговаривает Арсений, ощущая, как гудит следами возбуждения грудная клетка — и встрепенувшееся сердце. Саша останавливается как в ступоре — будто хочет протянуть руку, но не дает себе этого. Арсений наблюдает за тем, как он перебирает пальцами, оттягивает край футболки. Глядит не отрываясь. Хочет его. Арсений не может сомневаться сейчас. — Ты вживую еще красивее. Арсений слегка улыбается, мысленно представляя, что они с Сашей — пара, что они уже встречаются; может быть, Арсений бы этого и не делал, но его мозг действует как… на опережение. Любой человек, который вызывает в нем симпатию, хотя бы раз промелькнет в голове как потенциальный постоянный партнер. Нет музыки, тишина за окном — оно выходит на огороженный высоким забором пустырь, — прикрытая дверь. В комнате много места: Арсений мечтает о подобном просторе — у него самого спальня, конечно, не крохотная, но пустого пространства практически нет. Когда-нибудь он обязательно переедет в более свободную квартиру — или дом. Может быть, не один?.. Хочет ли он вообще жить один?.. «Вживую еще красивее». Это чуть ли не первый раз, когда Арсений при первой встрече соглашается на секс — до этого он сам звал или соглашался на встречу, где общался с человеком, пытался уловить на чувственном уровне, сходятся ли они, не разные ли они. Сейчас — просто, нафиг, тотальное исключение из правил. Попытка пойти наперекор всему привычному. Не от безысходности — в арсеньевской парадигме жизни ее не существует, даже когда он сильно нервничает, даже когда сердце заплывает волнами тревоги, иррациональное, трясущееся. Готовое броситься на самое дно, если бы это только помогало. Нет… все — от желания. И немножко от порыва проверить — правда ли Саша настолько… скромно-ласковый?.. Может быть, Арсений хочет узнать это даже сильнее, чем заняться сексом, что, безусловно, просто предположение — оно основано только на эмоциях. Мысли сейчас напоминают мыльные пузыри, готовящиеся лопнуть в течение двух-трех секунд. Кровать в этой комнате не такая большая, как у самого Арсения — он покупал двуспальную сам, — но она длинная, и у Арсения хотя бы не свисают пятки, когда он ложится на нее спиной. Он не думает об этом: безотрывно целует губы, упираясь языком в десна и нижний ряд зубов — не толкая его в чужой рот; вжимает пальцы в плечи — не сильно, впечатываясь в кожу подушечками; скользит полусогнутой ногой по мягкому, меховому ворсу пледа — не сталкиваясь коленкой с Сашиным бедром. Целует, отрывается, откидывая голову, целует еще раз — как дорвавшийся, ощущающий возбуждение ярче, чем оно, может быть, есть. Они обговаривали — не факт, что потом встретятся, не факт, что Арсений останется. Во втором Арсений уверен сильнее — в первом начинает сомневаться; ему так хорошо. Возможно, в этот момент Арсений бы забрал слова о том, что сегодня не хочет анального секса — не хочет в первый раз, не хочет с человеком, которого никогда не видел вживую и толком не знает, — назад. Дело даже не в Саше… наверное, не в нем, так как Арсений как будто не ощутил чего-то большего, чем физическое влечение, дело — в атмосфере. Мозг, вечно запряженный мыслями и треволнениями, нечасто давал расслабляться; и… боже, сейчас его отключили от глобальной системы; выдернули все провода, потушили свет, поставили на беззвучный режим — в голове нет ничего, кроме мысли о том, как же хочется поцеловаться еще раз. Он это и делает — не меняет позу, только сгибает сильнее колено, наклоняя его так, что пальцы ног соприкасаются с мягким обрывом — повисают над полом, уперевшись в край матраса. От Саши пахнет шампунем и чем-то травянистым, и когда Арсений прижимается губами к чужой горячей шее — от запахов почти закладывает нос. В ухо шепотом льется: — Тебе не жарко? — Нет, — сипло отвечает Арсений, приподнимаясь; теперь лицо Саши — ровно над арсеньевской шеей. Следы теплого дыхания на коже. Складки простыни, зажатые пальцами ног. Член, упирающийся в чужой живот. Боже. Хочется закричать: сними ты с меня эти идиотские трусы! Хочется — но Арсений молчит, сглатывает, прикусывает щеку, когда Саша слюнявит ему ямочку под кадыком. Молчит; оттягивает момент — он не хочет уходить так быстро, когда думал об этом вечере несколько недель, когда просыпался, представляя это, когда весь день списывался с Сашей — диалоги были максимально… обыденные. Наверное, искусственные. Наверное, если их свяжет только секс, Арсений больше не захочет рассказывать Саше, чем он занимается, — если бы не этот вечер и ожидания от него, вряд ли бы… Арсений с ним говорил. Наверное. Блин. Мало можно сказать о человеке, когда между вами — только онлайн-мэтч, пару дней регулярных разговоров в сети и одна встреча, — но Арсения, господи, это сейчас вообще не волнует. Вот вообще-вообще! Потому что в это мгновение у него есть что-то большее, чем размышления и абстрактные представления о будущем взаимодействии, у него в руках — плечи, запястья, щека и — хватает несколько секунд — отдающий слабой пульсацией член. Саша над ним приподнимается, садится в ногах — Арсений облизывает губы, упираясь поясницей в две квадратные подушки с приятными, шершавыми бязевыми наволочками, держит пальцы растопыренными. Видит, как на кончиках указательного и среднего поблескивают быстро высыхающие собственные слюни. Арсений смотрит Саше в глаза — ждет. Он не знает, какой у него опыт в сексе, с кем он до этого встречался и встречался ли вообще, представление об этом человеке немножко размытое — Арсений четко различает одно круглое лицо с темными бровями, тонким носом и родинкой под левым глазом; едва ли он предчувствует, что оно может скрывать. Это никогда не было простым — понять, как работает чужое тело, как ему нравится, если человек напротив сам этого не знает. Арсений, наверное, если бы было нужно, мог бы, блин, написать огромную научную работу, где подробно рассказывал бы о том, от чего его плавит, ведет, уносит. Несколько глав, классификации — касания губами, пальцами, языком — длиннющее заключение с призывом действовать… он бы правда мог. Арсений знает собственное тело — и не только в плане сексуальных действий. А Саша продолжает молчать. Вопрос, замерший на влажных губах, словно побоявшийся поскользнуться, наконец делает первую трещину в тишине между ними: — Чего ты сейчас хочешь? — А ты? О… нет. Арсений знает это — знает, для чего задан этот вопрос. Но он пришел сюда не для того, чтобы просто-лежать, просто-наслаждаться, просто-смотреть. — Я знаю… что я хочу, — негромко произносит Арсений в ответ, невольно смягчая голос. Голос — как разогретый пластилин. — Но… я же спрашивал у тебя вчера, можно ли мне что-то сделать для тебя? Ты сказал, что да. Ты сказал. Арсений помнит то сообщение наизусть — и с последующим «а потом я тебе». Это… не о контроле ситуации, наверное, а о желании попробовать построить примерный сценарий — особенно нужный, когда вы буквально друг друга не знаете. Спонтанность — клево, однако Арсений может позволить ей случиться, только если это не первый секс. Хотя бы — не первый. Несмотря на затянутый мутной дымкой разум, он все еще не сможет сказать, что то расслабление, которое он ощутил пару минут назад, — это красная нить, на которой держится весь этот вечер. Вечер за закрытыми занавесками, в темноте, в тишине — только в ушах немножечко гудит. — Да, — раздается следом, и Арсений наклоняет голову. Удерживает под языком одно-единственное «ну-у-у?». — Хочу, чтобы ты мне отсосал. Очаровательно. Арсений не сдерживает улыбки, проводит большим и средним пальцами по уголкам губ. Череп словно затапливает водой — настолько слышится сильный гул в висках. Арсений двигается ближе, вновь целует Сашу — ладонь в этот момент проскальзывают под резинку черных трусов и обхватывают тонким кольцом головку, прижимают ее прямо к паху; Саша отрывается от его губ и громко выдыхает — смесь мятной зубной пасты и чего-то сладкого. Арсений прикрывает глаза, водит влажным большим пальцем вверх-вниз, стараясь не задевать ногтями кожу; они короткие — Арсений стриг их утром перед работой, — но уголки могут быть острыми. Ощущение, что голосовые связки дрожат, даже когда Арсений ничего не говорит — когда только смотрит на член в собственной руке, уже думая, как тот окажется у него во рту. «Так случайно, ой, — мелькает мысленным смешком. — Я вообще ни при чем». Это он и представлял — как ляжет перед полусидящим Сашей на живот, как уткнется носом в бедро, поведет языком вбок, ниже, выше… снова ниже, отстранится — посмотреть в красное лицо — и медленно сплюнет прямо на головку. Он это представлял, ему это было, блин, так надо: видеть, как человек в постели с ним зажимает зубы, стискивает собственное бедро, наверняка не разрешая себе положить ладонь прямо Арсению на голову. Может быть, это и к лучшему… не так все сразу. Особенно после долгого перерыва: на горловой минет Арсений сегодня не готов — он даже сейчас уже три раза выпускал член изо рта, чтобы отдышаться и вытереть подступившие слезы. Саша громко дышит, и Арсений, глядя ему в лицо, пропускает внутрь желание оказаться здесь еще раз; не позвать к себе — Арсений делает это редко, — а предположить, что, если его пригласят на встречу или полноценное свидание, может быть, он и не откажется. Если у него и Саши есть романтическое будущее, то оно все равно так или иначе случится, наверное, — может, это звучит фаталистично, но Арсению нравится мыслить именно такими категориями. Еще больше ему нравится из-под полуприкрытых глаз смотреть, как дрожат чужие бедра, как собственные пальцы ложатся на косточки вдоль косых мышц живота. Как они потом сжимают головку, как пачкаются в сперме. Саша рвется сделать минет ему — но Арсений просит просто… руками, не ртом, не языком. После секса его редко по-настоящему клонит в сон, особенно когда он не в своей кровати, не у себя дома, но сегодня он словно… еще чуточку — и захочет пойти в душ, одеться и вызвать такси. Оргазм — это примерно пять секунд, вот только Арсений получает больше, чем эти пять секунд, когда делает приятное другим. Он… не забывает о себе. И сегодня тоже — когда он кончает, Саша спрашивает, понравилось ли ему, и Арсений кивает, конечно, кивает, ему не могло не понравиться, но, вероятно, только при полном расслаблении Арсений может просто-лежать, просто-смотреть. Просто позволить делать с собой что угодно. Трогать, сжимать, вылизывать, отсасывать, целовать, лизать, кусать, гладить и снова сжимать. Это не тот случай. Даже с Женей так не получилось. Думать о том, что такого не будет больше вообще, Арсений отказывается — голова все еще затоплена. Когда он выходит из ванной, натыкается на незнакомого парня — наверное, «другана» без имени: со светлыми волосами и тоже карими глазами — это единственное, что Арсений успел заметить. Тот здоровается с ним, снимая куртку, шапку, а потом уходя дальше по коридору и заворачивая в первый дверной проем — наверное, там кухня: Арсений видел небольшой квадратный стол. Саша выбегает оттуда же следом и с улыбкой говорит: — Это как раз мой сосед. — Я понял, — негромко отвечает Арсений. Самое странное после всех подобных секс-встреч — уходить, собираясь попрощаться с человеком, который буквально полчаса назад сидел перед тобой обнаженным, целуя и гладя тебя — тоже целиком голого. Арсений прокашливается, протягивает руку за кожаной курткой, но Саша хватает ее быстрее и цепляется кончиками пальцев за воротник. «Ухаживания», — трещит одна мысль. Это Арсению тоже знакомо; но в груди все равно теплеет. Он кивает и поворачивается к Саше спиной, надевая куртку. Взгляд косит на обычную трикотажную шапку на полке под вешалкой. На улице сейчас холодно — Арсений наверняка замерзнет в одной кожанке, даже несмотря на радость, что жары больше нет; подсознательно хочется остаться здесь до утра, а потом поехать прямо отсюда на работу — зная, что Саша не будет против, он сам предлагал, говорил, что можно и стиральную машинку запустить, и поужинать вместе, и… много «и». Но Арсений пойдет домой — он не может ночевать не у себя. Никогда нормально заснуть не получается… — Если честно, — чешет затылок Саша, когда Арсений, обувшись в полной тишине, замирает перед ним с сумкой и бутылкой воды: он потащит ее в руках, чтобы постоянно не вытаскивать. Жажда уже царапает горло, — мне охренеть как жалко, что ты уходишь. Не типа, что… ты обязан, нет, ясен-пень, нет, — бормочет Саша, и Арсений невольно умиляется, — но я бы хотел. Ты мне нравишься. — Ты мне тоже, — выпаливает Арсений. Не думая, не репетируя. Потом заглядывает в глаза напротив — сразу светящиеся радостью. — Но… я не смогу дать тебе отношения сейчас. — Ты не хочешь их? Боже, блин. Хочу — так сильно хочу. Но что-то здесь не то — не так. — Не сейчас, — выскальзывает в воздух почти шепот, окунувшийся в обесцвеченную ложь. — Но секс с тобой правда… чудесный. Из кухни доносится смех — Арсений прикрывает ладонью рот; Саша оборачивается и машет рукой — как будто даже не грустный. Такая фраза — когда вы знаете, что вы не одни, когда безопасность настолько хрупкая, испуганная, что ее впору прятать только в темноте спальни, когда ты сам… просто-напросто не знаешь, насколько это возможно — говорить такое так, что это будет слышно другому, чужому… такая фраза — некорректная. Арсений, если бы был внимательнее и собраннее, не сказал бы этого вот так — никогда. — Повторим? — Может быть. Нет определенного «да», нет четкого «нет» — Арсений сам не знает до конца. Он еще чуть-чуть пялится Саше в щеку, думая, чмокнуть его или нет, а потом поднимает ладонь, пару раз машет и выходит в подъезд. За его «пока» следует «до встречи», но Арсению почему-то кажется, что сам он больше Саше не напишет — не потому что ему что-то на самом деле не понравилось, а потому что влюбленность Арсения строится не на сексе — а между ним и Сашей, кроме него, он больше ничего… не обнаружил. Это не плохо… и не хорошо — оно просто есть. Арсений проживал такие вечера не раз: люди, окружение, районы — разное, все разное, но что-то остается стабильно-неизменным. То, как Арсений прощается в прихожей, то, как он потом думает, захочет ли он встретиться с человеком еще раз. То, как приятно разморен разум — как тело после ванны. В такси Арсений допивает воду, просит водителя убавить музыку, шутит себе о том, что ночевка у Саши с четверга на пятницу тринадцатое это знак, и прислоняется виском к стеклу — сегодня он сел на переднее сидение, потому что заднее завалено какими-то коробками. Интернет на телефоне выключен, из уведомлений — только сообщение Марины, и почему-то Арсению вообще никуда не хочется лезть, ничего проверять: только посидеть молча до момента, пока машина на завернет на его улицу — там Арсений попросит таксиста не въезжать во двор, потому что там фиг проедешь, и остановиться на углу пятиэтажного дома. А через несколько минут окажется в квартире — опустит на пол сумку, стянет куртку и крикнет: — Марин? На кухне темно и тихо; голос Марины с ее «привет» доносится из ее комнаты: дверь наверняка прикрыта, и сама Марина вряд ли выйдет. Помыв руки, Арсений запускает стиральную машинку, притормаживает у дверной арки в зал — такой же бесшумный и мрачный, он впускает в себя глубокую ночь последним. Кухня и спальня Арсения выходят на восток — каждое лето Арсений хотя бы раз в неделю оставляет занавески открытыми, чтобы проснуться от раннего-раннего луча солнца, а не от тревожного выброса кортизола или по внутреннему будильнику… тот любит портачить. В спальне Арсений включает гирлянды, выходит на балкон, чтобы открыть окно и проветрить — он даже в морозы часто держит его распахнутым, — а потом ложится на кровать, раскинув руки и ноги. Боже… какой же длинный был день! Иногда они летят, словно их кто-то подгоняет сзади, а иногда тянутся — подобно гимнастическим лентам; как сегодня, когда Арсений проснулся около шести часов утра, а по ощущениям — еще на выходных. Марина появляется в дверях в момент, когда Арсений вытягивает над полом ногу и начинает ее сгибать и разгибать. Смешливо улыбается: — Что еще ты мог делать… — Спорт — наше все, — тихонько произносит Арсений, широко зевая и прикрывая вялой рукой рот. Марина оглядывается — Арсений не мог никого тут спрятать, чего это она! — а затем шагает в комнату и садится на край кровати, уперевшись ладонью в матрас. Арсений кладет правую руку себе на живот, чтобы не мешать. — Устал сегодня? Арсений хочет держать нейтральное лицо — и у него почти получается, блин! Но улыбка быстрее: задевает уголок губ и тянет их выше. — О да… — он снова зевает, жмурясь, — лягу скоро уже… — Как все прошло? Марина не знает, с кем Арсений сегодня был и чем он планировал заниматься, поэтому… как будто легче. Спокойнее. Арсений держит ощущение тепла и приятный осадок от вечера при себе — засовывает его как во внутренний кармашек. — Хорошо. — О, — усмехается Марина. Арсений приоткрывает левое веко и уставляется куда-то Марине в нос. Хочет его укусить; порыв от цепкой нежности, который он, конечно, не собирается воплощать в реальность — это не то, что он позволяет себе делать. — И без подробностей? Арсений еще раз зевает — глаза слегка слезятся, и он трет их кончиками пальцев. Вдруг думает, что телефон так и лежит в куртке; он даже интернет не включил, ничего не проверял… Антон… чем он сейчас занимается? — О-о, все, понятно, — говорит Марина быстрее, чем Арсений успевает оклематься и прийти в себя. Мысли уже ватные, воздушные, точно шарики. Как мыльные пузыри. Вновь. Лопаются раньше, чем посмотришь на них. — Давай вонючки свои снимай и спать ложись. — Какие вонючки? — еле шевеля языком, спрашивает Арсений, приподнимаясь на локтях. Марина встает с кровати и тыкает его пальцем в колено: — От тебя сигаретами несет. — Я не курил. — Да я знаю, но… Может быть, это было последнее, что Арсений услышал нормально, может быть, он сказал что-то еще — не настолько внятное, четкое; сон, блин, нагнал быстрее, не так осознанно: наутро Арсений обнаруживает себя лежащим на боку под одеялом, с руками — под подушкой и отекшей от одного, наверное, положения щекой. Солнце еще не встало — значит, сейчас еще нет семи точно. Прислушавшись, Арсений улавливает тихий стук дождя — приглушенный, будто смущенный собственными действиями. В комнате холодно, и Арсений, на мгновение откинув одеяло, кутается в него, ощущая, как дрожит живот. Марина не закрыла окно. «Хорошо, что я сходил вчера в душ не дома», — думает Арсений, даже не понимая, когда успел отрубиться и сам ли он раздевался. Телефон лежит на тумбочке: яркость выкручена на максимально, поэтому Арсений, щурясь, убавляет ее и включает «передачу данных»; один за одним в центре уведомлений начинают мелькать сообщения — два от Сережи с какими-то фотографиями и одно от Антона, присланное еще в половине девятого вечера. Он больше ничего не писал?.. Арсений сильнее подгибает колени, трется щекой об подушку и нажимает на уведомление из Телеграма. Он же вчера… даже не подумал, что Антон мог его… ждать?.. Или нет? Брови сводятся к переносице: когда Арсений нажимает на сообщение от Антона — которое Арсений специально не прочитал, блин! — в диалоге то никак не отображается; виднеется только их последняя переписка, перед тем как Арсений ушел. Что это значит?.. Он перезагружает приложение — но ничего так и не появляется, и статус под антоновским именем показывает, что в сети Антон был в одиннадцать ночи; если в Контакте то же самое (Арсений проверяет — и там вообще десять!), то Антон так рано пошел спать?.. Боже. Арсений прикусывает губу, переключается на Телеграм — он не такой яркий, как Контакт, и сонным, суховатым глазам легче, жмет на место для сообщения. Палец застывает над клавиатурой. Может… что-то случилось?

Доброе утро! Ты мне писал вчера? Я видел какое-то оповещение, но ничего нет.. это ошибка?

Арсений задерживает дыхание — как будто уверенный, что Антон это сообщение уже прочитал. Отвечает тот только через полтора часа — когда Арсений стоит на остановке и ждет автобус на работу; пятница пролетит быстро, хотя ему предстоит сделать кучу бумажных штук, а еще у него три классных часа и педсовет. Нет, я не писал ничего

Хорошо

Все хорошо?

Естественно Ты едешь уже?

Жду автобус! А ты?

Могу выйти щас и успеть дойти до остановки Хочешь?

Хочу!!

Арсений — он будто вдыхает это чувство вместе с дождливым запахом, вместе с холодом, вместе с ветром — так соскучился. Он так хочет с Антоном поговорить. ) Пригоню скоро Следом Арсений шлет улыбающийся стикер с лягушкой — недавно нашел его в закромах сохраненных еще в начале года. Щеки внезапно кажутся разгоряченными, точно к ним прикасались кипяточно-жаркими руками — оставляющими алые следы. Сообщение Антона с его «нет» кажется ложью. Арсений останавливает эту мысль — берет ее в руки, прячет за мысленную пазуху и закрывает на ключ, чтобы вернуться к ней потом. Чтобы посмотреть на нее в тишине, не сейчас — когда они с Антоном встретятся. Не сейчас. Если Антон что-то ему написал, а потом это сообщение удалил… на это ведь есть причины, да? Он говорит правду — он не писал сообщения. Значит, это просто… глюк. Точно. Только так.