Дать задний ход

Арсений вскидывает голову от телефона, от неожиданности чуть его не выронив; тот булькает новым сообщением от Антона в ту же секунду, когда на пороге появляется Марина — в расстегнутой черной куртке и немного волнистыми от влаги волосами. «Все-таки попала под ливень», — думает Арсений, поджав губы, и приподнимается, оставляя себя в одном положении: не вытягивает руки, не подается к Марине всем телом, хотя его, блин, аж будоражит — хочется выхватить у нее сумку, помочь снять верхнюю одежду, налить ей чай. Поддержать… стереть с ее лица мягкими внешними действиями усталость и… — Как же я заебалась, блять! Невыносимо просто. Сумка, выскользнув из чужих пальцев, ударяется об низ захлопнутой двери в Маринину комнату. Арсений едва слышно выдыхает. Полчаса назад он написал Марине с просьбой забежать в магазин и купить ему шоколадку «Милку» и белый хлеб: паштет есть, а хлеба нет — не порядок. Сообщение, елки-палки, перестало быть актуальным буквально через несколько минут — когда небо всколыхнулось громом и по асфальту начал отбивать беспорядочную водную мелодию дождь. Обычно в такие… неприятные погодные условия такси домой Марине оплачивают — и спасибо на этом! Хотя она все равно намокла, и в чем тогда смысл?.. — Замерзла сильно? — негромко спрашивает Арсений, опустив ноги на пол и уперевшись локтем в мягкую боковушку дивана. Сустав большого пальца щелкает, когда Арсений трет им туда-сюда по линолеуму. Марина сдергивает куртку. Кидает: — По мне не видно? — Видно, — кивает Арсений. Сморозил, нафиг, глупость. — Мне поставить чайник? — Нет, — шумно вздыхают в ответ, — я хочу щас одного. Арсений моргает. Теплую ванну, сон, поговорить?.. Он внезапно теряется — как будто видит Марину впервые, как будто ему надо притвориться, что он очень хорошо ее знает, хотя между ними — буквально один день знакомства. Так случается… случается, когда человек напротив злится, раздражается, чувствует усталость, и каждая его эмоция оставляет невзрачно-тусклые тени внутри. Телефон вновь булькает. Арсений оборачивается, нащупывает боковую кнопку и ставит беззвучный режим. Они с Антоном целый час непрерывно говорили о произведениях Лавкрафта — Антон не читал ни одного, но смотрел много экранизаций; Арсений пока что только прочитал роман об экспедиции в Антарктиду. Он не так много оттуда помнит, но обсудить всегда рад! Антон считает, что, куда бы ты ни пошел, Ктулху найдет тебя, даже если сделать вид, что ты — один из потомков либо «что-то типа космического отморозка». Арсений хихикнул и написал, что, чудится, его личный Ктулху — это ночные кошмары, иногда заглядывающие… на огонек. Кошмары, расшатывающие ему сон, спокойствие, качающие его солнышком на качелях — лишь бы только ему не выпасть. До этого он особо Антону о кошмарах не говорил. Сегодня — дрогнуло сердце. Два раза: когда Арсений подумал, что ему так сильно, боже, хочется рассказать об этом, и когда он нажал на стрелочку отправки. Ответ он так и не увидел. Марина исчезает в комнате: гремит дверцами шкафа, кажется, переодевается, и Арсений, прикусив губу, глядит, как мельтешит по темному полу тонкая кривая тень. Он же не прослушал ничего, правда?.. После того как вчера на учительском совещании между уроками он вылетел, думая о том, как клево было отдыхать с друзьями летом за городом и как, наверное, Арсений хотел бы… если бы он… хотел бы устроить что-то подобное с человеком, которого полюбит, — после того он в себе вообще не сомневается. Тамара Владимировна не сделала ему замечания, но слегка повысила голос — тихое крикливое предупреждение. А Арсений ведь… правда ведь — когда-нибудь полюбит. В нем слишком много всего, чтобы держать это только при себе. Он собирает следы любви в небольшое лукошко под сердцем: ходит между высоченных деревьев, натыкается на хворостинки, трогает кончиками пальцев листья, слышит стрекот птиц, насекомых, пугается странных бессвязных звуков, но все равно идет дальше — потому что ему слишком… интересно, пускай и страшновато. В нем так много всего. Оно не душит его — только греет; как батарея зимой, как варежки, как лучи в тридцати пяти градусную жару. Как его близкие, как воспоминания о тех, кого рядом уже нет. Однако оставлять все это — необъятно-широкое, невербализуемое, занявшее вечную очередь под солнцем внутри него — не вариант. Не вариант для Арсения. Когда-нибудь он полюбит. — Красивый ты такой, — касается слуха, — авось о себе любимом думаешь. — Мари-и-ин, — закрывает руками лицо Арсений. Остаток фразы щекочет кончик языка и липнет к щеке. Она уже говорила — и не один раз, ага! — что Арсений красивый, и он знает об этом очень хорошо сам, но подобные слова внезапностью всегда ударяют последующей волной смущения. Марина треплет ему волосы — задерживает пальцы всего на пару мгновений. Арсений поднимает голову. — Ты тоже красивая. — Я знаю. Арсений улыбается. Из-за того, что он утром выпил, по ощущениям, несколько литров воды после упражнений, а потом задремал прямо здесь, лицо опухшее — и щеки от крохотной улыбки буквально расплываются. С улицы доносится сирена скорой помощи. — Нет, — продолжает Марина, прикрыв дверь и усевшись рядом, обойдя диван, — я больше о том, что ты, когда вот так залипаешь на херне какой-то — в самом хорошем смысле, ты понял, — на тебя только смотреть и смотреть. — Мысли делают человека красивыми? Арсений же думал о любви! Ну конечно! Когда размышляешь о ней, это заметно снаружи; Арсений обожает-обожает, когда видит людей, погруженных в мысли и улыбающихся чему-то… своему. Настоящему, личному, чему-то, до чего не добраться — ни взглядами, ни касаниями, ни словами. Любовью можно поделиться, ее можно ощутить, увидеть, почувствовать, но сам момент, то мгновение, когда мысли путаются, точно вьются, в любви к чему-то, к кому-то, — это остается с человеком… в человеке. — Ну тебе… явно нравилось то, о чем ты думал. Может, и так тогда. Марина вытаскивает из-под бедра арсеньевский телефон, протягивает его ему, и Арсений, на секунду тыкнув и прищурившись, успевает заметить три новых сообщения от Антона — последнее пришло пару минут назад. В голову влетает воспоминание о том вечере, когда они почти решили созвониться, и сердце снова содрогается громким стуком — его глушит только зевающий голос Марины: — О чем ты думал? Изнутри, не изо рта — как будто Арсения подтолкнули — вырывается: — О любви. — Он молчит пару секунд, покусывая губы, щупая отваливающийся островатый уголок защитного стекла телефона. Чувствует: запах влаги, запах саше-мешочка — ваниль и лаванда, которыми Арсений сильно надышался на днях, когда пару минут сидел на корточках возле стенки с телевизором, — и плечи опускаются, глаза хочется прикрыть. Ливень на улице превращается в моросящий дождь, а в серое небо можно плеснуть голубой краской — вот только Арсений так никогда делать не будет; если бы без такой погоды можно было обойтись, ее бы никогда не было. — О любви, — повторяет он, будто гладя этим словом губы. Его стоит произносить перед поцелуем — щекочет. — Ну ё-ё-ё-мое, — качает головой Марина. — И до чего додумал? Поболтай мне, плиз, голова гудит. — Не принести таблетку? — дергается Арсений, уже приподняв колено и готовясь сорваться с дивана. Так, аптечка у них лежит на комоде возле… — Все супэ-э-эр, — на манер английского произносит Марина и, еще раз широко зевнув, вдруг ложится к нему на колени. — Можно я тут посплю? Спасибо. Арсений хлопает ресницами, вскинув руки и сглотнув. Если так делали его партнеры, он — с радостью, с нежностью, с открытостью — клал одну руку на бок, а вторую — либо на волосы, либо на лоб. Гладил, касался, мог делать это чуть ли не часами… сейчас от этих мыслей сводит живот — как будто тоска ворочается, потому что ей мешают отдыхать. Марина ложится затылком на бедро, приоткрывает глаза. Смотрит Арсению в лицо. — Ты чего напрягся так? Если член встанет, я почувствую. — Хватит, — шепотом просит Арсений, прижав правую ладонь к загоревшейся румянцем щеке. Хорошо, что в зале не включен свет; занавески не закрыты до конца, и волны света от уличных фонарей заскальзывают в квартиру незваными гостями. Арсений любит полумрак, любит — когда ночь. Эмоции в такие мгновения всегда обостряются, становятся еще прозрачнее, еще… чувствительнее. Но член у него не встанет! Тем более у Арсения был секс два дня назад. Марина цыкает, трет руками щеки — у нее тонкие пальцы и синее кольцо на мизинце — и вновь переводит на него взгляд. В нем появляется что-то такое, что вызывает на лице улыбку — как отпечаток нежности. — У меня голова не от усталости раскалывается, если что, — говорит Марина, — я сегодня весь день сидела за компом, хотела выбросить монитор в окно. Арсений сочувствующе спрашивает: — Доставали все? — Нет, он просто тормознутый, ненавижу такую технику херовую. Вот, клянусь, когда я стану богатой женщиной, я никогда в жизни не буду жалеть денег на нормальные вещи. Лучше я сто тыщ потрачу, чем… Марина вздыхает. Арсений никак не касается ее, удерживает ладони по бокам от себя, но кончик среднего пальца соприкасается со швом чужой футболки. Возле комода стоит светящий торшер — Арсений обычно забывает о его существовании, но бывают… такие вечера. Как сегодня, как в эту субботу, когда щелкать по выключателю на стене и видеть, как загорается потолочная лампа, — не хочется совсем. Тихо. С момента возвращения Арсения домой ему еще ни разу не было тихо — по приезде он сразу же окунулся в рабочий темп жизни, вечерами доделывал задачи, готовил, ходил с Мариной в магазин, в четверг вообще… добрался домой поздновато и практически сразу заснул — так бывает нечасто! Хотелось бы остановиться, вновь уйти в отпуск — не из-за усталости, потому что Арсений не ощущает, чтобы она в нем поселилась, а потому что те летние деньки на природе с друзьями всегда лучше, чем… работа. Но, блин, и там ведь тоже есть хорошее! Без «хорошего» совсем трудновато выдерживать пространство, в котором ты находишься часами напролет. И… «хорошее» обретает голос. Вырастает на глазах — фигура-небоскреб. Произносит слова, разные слова, такие разные… и у Арсения нет ни одной причины их не слушать. Их не слышать. — Я в душе, я тебя уверяю, та женщина, которая гоняет на Бэ-Эм-Вэ, два раза в неделю ходит на свиданки, пьет кофе на завтрак и два раза в год улетает в одиночестве в Дубай. В Дубайск. — Хороший город, — тихо смеется Арсений, зажмурившись. — Все впереди. — Нихуя не впереди, Арс. — Нет, — упрямо твердит Арсений, подняв руку и закрыв Марине глаза. Та хватает его за запястье, тянет его вниз и делает вид, что кусает. — Не притворяйся. Я знаю, что ты не вампир. — Вот если бы я была вампиром, у меня бы было все. — Думаешь?.. Арсений возвращает ладонь на диван, скребет уголком ногтя большого пальца обивку. Он сомневается, что… вампиры безусловно счастливы, что у них есть все… может быть, обратившись, они перестают ценить жизнь? Как-то же чувственное восприятие мира меняется, правда? Разве все: привязанности, близость, дружеские связи, влюбленность — не становится искусственным?.. Как будто бы… все становится скрытым тонкой пленкой фальшивости, когда убеждаешь себя, что ты живой, ты можешь это, можешь другое, а на самом деле — кровавая жажда сковывает тебе горло, сердце, застывшее навсегда, занимает место внутри, и ты злишься, ты не хочешь признавать, что ты… — Определенно. Я была бы могучей вампиршей. Арсений не успевает закончить мысль — она обрывается, точно сухой листочек, до которого не получается дотянуться. Одно только остается — тоска; в том самом месте, которое вампиры, может быть, видят бессмысленным. Марина неожиданно смеется — до подбородка Арсения долетает ее слюна. — Блять, я вспомнила… слушай. Щас-щас, прямо внимательно, это важно. — Арсений выпрямляется, смотрит, как Марина садится перед ним, смеется, закинув голову, и от нее не получится отвернуться даже при большом желании! — Готов? Арсений сглатывает. Крутит всевозможные слова, которые, может быть, сейчас услышит. — Да. — Хей, — медленно начинает Марина, слегка наклоняясь к нему. — Сучка. Ты случайно… Арсений задерживает дыхание. — Ты случайно, — повторяют ему, — не вампирша? Пауза. Где-то в голове стрелки отбивают время — секунду за секундой. Марина — тянуще, с улыбкой в уголках губ, еще сильнее наклонившись — заканчивает: — Да так… посасываю иногда. Арсений закатывает глаза, шире улыбается. Под затылком — полуовал спинки дивана. А Марина смеется — так громко, точно она смеется даже не самой фразе, которую растянула на долгие-долгие полминуты, а чему-то, что есть только в ее голове. Это улыбка со звуком — та самая, о которой Арсений думал где-то полчаса назад; та улыбка, которую не сможет понять никто, кроме тебя самого. — Не ври, что тебе не понравилось. Арсений даже не пытался! — Понравилось! — Сосать? Он сразу закрывает рот. — Сосал члены? — Марин… — Да скажи. — Она вздергивает бровь, и Арсений — ну что такое! — вспоминает об Антоне. Хорошо, что его сейчас нет тут… не хотелось бы, чтобы Антон знал, что Арсений делал минеты. Какой… кошмар!.. — Чего ты так смущаешься-то? — Я не смущаюсь. Арсений прикладывает ладонь к щеке. Губы расползаются в улыбке. Боже, блин, как же хорошо, что Марина… это Марина. Арсений еще ни разу не пожалел, что признался ей, что… хотя бы кто-то в его нынешнем окружении знает, что ему нравятся еще и парни. Сколько лет еще он мог так… скрывать? Сработала бы его «привычка» быть в тишине, удерживать подобное внутри в ближайшем будущем? Как долго человек… может молчать? «Много лет, — отсвечивает одна из галдящих мыслей, — чуть ли не всю жизнь». Арсений выдыхает застрявший в горле воздушный ком. — Я… Да. Сосал. Марина медленно растягивает губы — точно пытается сдерживаться, и Арсений не хочет, чтобы она сдерживалась. Он улыбается смелее. Почти говорит: мне так комфортно с тобой. Не произносит вслух — стесняется. — Я себя веду как обезьяна, извини, — цыкает Марина. — Ты с ума сошла! — Нет, просто… я же раньше реально как говно могла себя вести. У меня чувак в колледже был, который… Арсений кивает: — Я помню. — Блять, и я тоже помню, Арс, и это пиздец. Его не буллили, но… как будто никому не было похуй, да? И мне тоже. То есть я понимаю, что мне щас не похуй, потому что ты мой друг, а тогда? Я себя из прошлого хочу убить просто. — Что-то в ее голосе дрожаще надламывается. Это не подступающие слезы, Арсений чувствует, это… какой-то внутренний хруст, какой бывает, когда произносишь то, что долго-долго пылилось в памяти. Что не выбросишь даже временем. Он хочет взять Марину за руку, сказать — все хорошо, Марина… Марина, все уже изменилось, главное, что… сейчас ты тут, что сейчас все иначе, но… он знает, о чем она говорит: можно осознать собственные ошибки через пару-десятков лет, а где-то все еще живет человек, в кого эта ошибка впаялась решетом. Кто должен с чужой ошибкой учиться… жить. Арсений поджимает губы. Упирается взглядом Марине в шею — в ямочку между ключиц. Зачем-то начинает: — Ты… И его перебивают: — Только не защищай меня. Я вела себя как мудачка. — Я не хотел защитить, мне просто кажется, что… важнее опираться на то, какая ты сейчас?.. Марина пожимает плечами. Воздух будто густеет, и Арсений хочет разодрать его руками; сделать дыры, чтобы увидеть Марину четче, услышать ее громче. — Зато-о теперь ты можешь со мной болтать о моих… парнях, — мягко проговаривает Арсений. — Прекрасная ачивка. Ему хочется вернуться на несколько минут назад — и обнять Марину раньше, чем она позволит себе спуститься в грустное логово, хочется, чтобы она снова смеялась с посасывающей вампирши, но… так не получится, так, Арсений, никогда не получится, и у тебя повернуть время вспять не выйдет — можно работать только с тем, что есть уже тут. Что перед тобой, что сбоку, в твоей голове, в сердце — ох, сердце! Арсений никогда не сможет ему не доверять. Даже если оно говорит сделать что-то, что мозг сразу отбрасывает. Даже если оно говорит обнять Антона. Арсений встречает эту мысль спокойно, ничего в нем безнадежно не вздрагивает и не трескается: он познакомился с ней еще в начале недели, когда Антон пришел к нему в кабинет, когда они вместе возились с книжками-бумажками, когда ходили друг за дружкой по «Пятерочке» — Арсений держал в руках буханку ржаного хлеба, — пытаясь найти стеллаж с газированными напитками; Антон хотел себе «Байкал». Когда они бежали до уже стоящего на остановке автобуса, когда Арсений пропускал Антона к окну, потому что его укачивает… когда это все было, Арсений держал, как за плотные плетеные тесемки, желание — одно-единственное, бьющее по сердцу ключом; как же сильно хотелось обнять. Непонятно — когда. При встрече — в момент, когда Арсений распахнул дверь, — когда они о чем-то болтали — о чем? О ком из них? Арсений теряется, теряется, и ему так нравится это, — или когда выходили из школы? Тогда, когда Арсений пропускал Антона, потому что ему нужно было выходить, когда его тянуло попросить: «Давай поедем вместе дальше?» — хотя это такая глупая… ох, глупость. Антон бы, может быть, и не отказался — что-то было в нем такое, в его улыбке, в том, как он три раза обернулся на Арсения, как он замер на остановке, держа наушники, и как он смотрел, пока двери не закрылись; он мог уйти — но он был там. И Арсений бы обнял его. Он бы обнял. Вот только… одна штука — он ни с кем из близких и почти-близких так и не смог выйти на нужный ему уровень физического контакта. Эта штука перетирает собой любое желание — и его можно собирать только по кусочкам, исподтишка, чтобы никто не увидел. Не услышал. Не узнал. Я бы обнял его. Так хотелось. «Хочется ли?» — звучит мысль; как шепот. Арсений внутренне поджимается — как перед лицом, олицетворяющим правду. Искренность, которая прячется за волнением, которая выглядывает, не высовывая нос из-за укрытия. Он ориентируется на самоощущение — если от мысли об объятии с Антоном ему хорошо, значит… это нормально. Нормально — думать о подобном, потому что, боже, блин, очевидно, он привязался, ладно? Он видит Антона как друга — и не ставит его ниже или выше кого-либо, так как в этом нет абсолютно никакого смысла! Если ему хорошо — значит, это нормально. Он не уверен, что когда-либо они с Антоном дойдут до… обниманий, но думать об этом — не плохо! За пределы головы Арсений все равно это не выносит! И он соскучился! Конечно, нафиг, соскучился! Если бы на его месте был Сережа — во всех планах: и в регулярности общения, и в том, о чем они болтают, как проводят время в сети, — Арсений бы тоже вот так сильно-сильно захотел бы встретиться. Он знает, что Сережа — другой, что лучше не сравнивать их с Антоном, но… это не делает кого-то из них менее… ярким?.. Да, менее ярким — для самого Арсения; он все еще отделяет всех, с кем общается, друг от друга. Так, наверное, правильнее?.. Дурацкие установки, впившиеся ему в мозг жалом: Арсений, несмотря на убежденность, что правильного и неправильного, по правде говоря, нет, все равно классифицирует разные штуки так — потому что разуму легче, потому что он единственный, кто это делает, когда сердце опирается на эмоциональный опыт — и отзывается только чувственно; и это то, на что Арсений посмотрит в первую очередь в любом случае. Он так и делает. Он хочет Антона обнять. Сжав ладонь в кулак, Арсений задумчиво водит взглядом по краю дивана — пока Марина ушла в кухню ставить чайник. Он хочет Антона обнять. Просто… вау. Арсения это не схватывает удивлением, нет-нет, он просто… господи, это же настолько ожидаемое ощущение, разве нет? Он же это прекрасно понимал! Сам себе говорил: когда близость с каким-либо человеком укрепляется, когда он все больше открывается — осознанно и неосознанно одновременно! — ему хочется узнать человека и на другом уровне. На уровне касаний, на уровне тактильности — и речь не о романтике! Он не может оставаться в стороне, оставаться чужим, непонятным, отстраненным физически — хочется обнимать, иногда трогать плечо или локоть, может быть, просто пожимать руку при встрече?.. У них же такое уже было. Арсений сильно прикусывает губу. Взгляд ввинчивается в лежащую возле телевизора книгу с темно-красной обложкой. Сколько раз Арсений касался Антона? Раза два?.. Три или четыре? За все это время? Хочется сморщиться; «все это время», блин, — это полтора месяца. То, что было до… вот здесь, вот теперь — дрожь сотрясает кожу мурашками. Вот здесь все, что Арсений не хотел бы забывать, а просто… дать этому быть, но вне его сознания — он бы хотел это вытеснить. На какое-то время. На немножко. Пока он тут… разбирается с остальным. Как будто… не было. И, наверное, это дурацкая схема. Нерабочая. Все в любом случае, блин, окажется на поверхности — и даже если пытаться давить на это руками, оно все равно будет тут. Отточенная годами истина. Арсений нащупывает телефон, промаргивается. Антон больше не писал. До восьми вечера осталось три минуты — он даже не помнит, сколько было, когда Марина вернулась; но, видимо, прошло больше часа. Мысль — прыгучая, несмотря на замедленные движения тела, — хватается за вчерашнее утро, когда Арсений — дурак — нажал на оповещение от Антона, так и не прочитав его. Тот точно удалил его, хотя и не признался. Арсений размышлял об этом вчера, пока загружал вещи в стирку и слушал аудиосообщение от Антона, где тот болтал что-то о предыдущей ночи, когда не мог долго заснуть. Может быть, Арсению кажется, но ведь — не кажется же, вряд ли Телеграм заглючил вот так. Либо сообщение было случайным! Запросто. Арсений как будто спокойно выдыхает — складывается полулежа на диване, зевает, вытягивая руки, и слышит, как щелкает на кухне чайник. Это не объясняет всего, конечно, вот только Арсений хочет верить, что там не было чего-то настолько важного, чего-то, что перестало быть актуальным и что Антон удалил, потому что не дождался ответа; делает ли он так? Арсений не может припомнить, удалял ли Антон когда-то сообщения. Указательный палец зажимает круглую кнопку под экраном, и оповещения из Телеграма выстраиваются в лесенку из трех ступенек: Антон Офигеть, звучит так себе :( а бессонницы есть? [18:49] Мне тоже кошмары снятся [18:51] Обычно это типа разрушенные лестницы, ещё балерина была которая… [18:51] Арсений даже не успевает нажать, чтобы зайти наконец в диалог, — в зал возвращается Марина: она держит в руках две кружки, и пар от кипятка стелется в комнате объемной пружиной. Одну из кружек Арсений сразу выхватывает — улыбается: — Спасибо. А ты брала… — Там только две конфеты на столе было, взяла. В карман кинула, щас. Она ставит чай на комод, залезает на диван и тянется за кружкой, свесившись над полом. Арсений наблюдает за ней, делая первый глоток; кончик языка ошпаривает, и он жмурится, с шипением вдыхая. Марина сразу глядит на него. — Осторожнее. Арсений угукает и зачем-то вновь жмет на экран телефона. До слуха долетает голос Марины: — Я теперь спокойна как удав. — Две шоколадные конфеты приземляются на диван, когда Марина вытаскивает их из кармана спортивных штанов. — Сейчас мы с тобой перетрем за жизнь, а потом я дрыхнуть пойду. Арсений мягко улыбается, кивает и, удерживая кружку между коленей, открывает конфету. Он хотел есть меньше сладкого, но сегодня он вообще толком не завтракал и не обедал, поэтому — он надеется, что на качество его сна и самочувствия конфета не повлияет. — Когда мы хлам разберем на балконе? Я там опупела сегодня утром, когда пыталась опрыскиватель найти. — Давай завтра? — Только чур не как ты обычно, ага? — Арсений непонимающе уставляется на Марину — та с невозмутимым видом пережевывает конфету и запивает ее чаем. — В смысле не будем с утра до ночи там сидеть. Лучше поэтапно. — Хорошо. Арсений прижимается носом к кружке, прикрывает глаза. Через полчасика он пойдет к себе — и поговорит с Антоном. Еще несколько часов у них точно есть.

***

Это ебать как смешно — то, как меняется жизнь. Еще вчера вечером Антон был уверен, что останется дома. Что сделает домашку по матеше, уберется и ляжет — охуенно так ляжет, еще пожрать себе возьмет чего-нибудь, врубит какой-то сериал или видос, попереписывается с Арсением. И где он, нахуй, сейчас. — В пизде, — отвечает Макар, угорая. Он несет букет с бледно-розовыми и белыми пионами, пока Антон уже в который раз перехватывает тонкие ручки пластикового пакета с подарком. — Все будет супер, не ссы. — Я не ссу. — Ну тогда не сри, бля, в чем проблема? Антон фыркает от смеха и зачесывает буянящую от ветра челку. Улицы сегодня сухие, несмотря на дожди весь вчерашний день: белье, которое сушили во дворе — хотя оно уже нихуя не высыхает, потому что холодрыга, — намокло, и пришлось затаскивать его домой. Коты с пыльными, грязными лапами разнесли мутные разводы и пятна по всему первому этажу. — Я не сру. — Ебать ты. — Макар хохочет и в тысячный раз прижимается носом к цветам, шелестя ярко-розовой упаковкой. Он уже подарил Ангелине ежедневник за дохуллиард рублей, а Антон — не без помощи Макара — решился обойтись свечкой и книжкой какого-то умного чела. — А как ты такой худой? — Я не ем. — И не пьешь? — И не сплю. — Ебать он терминатор, нахуй. А дрочишь? Антон выдерживает паузу. — Да. — Даже у героев есть слабости… — Да. — С тобой так классно разговаривать. — Да. Пизда. Антон щелкает уголком рта, облизывает губы. Кончики пальцев замерзают, и именно в такие моменты Антон по-настоящему скучает по лету, хотя и выебывается на него большую часть времени, — тогда он хотя бы может выходить на улицу в одних трусах и не опасаться, что у него отмерзнут писька и жопа. По бокам широкого тротуара (они решили пойти через сквозную аллею — она перпендикулярно пересекает сразу несколько улиц, и так быстрее) повсюду валяются собранные в желто-рыжие кучи листья. Наталья Валентиновна недавно сказала, что смогла заметить, как меняются деревья, только спустя много лет жизни — до этого все проходило мимо нее, и Антон прямо… прочувствовал это. В тот день у него было настроение смотреть в окно и думать о вечном — о вечном желании спать и молча лупиться на то, как мир че-то постоянно мутит, не давая никому и часа настоящей тишины. Это такая ебанина. Жизнь. В чем смысл падающих листьев? Вот нахуя они падают? Антон хочет поговорить об этом с кем-нибудь. Не сейчас. Потом. Сказать: «Почему нет ни одной, нахуй, вещи в мире, которая оставалась бы одинаковой?» Даже ели меняются. Иголки опадают, старое меняется на новое. Как и везде. Где, блять, хотя бы что-то одинаковое? Нужно ли это одинаковое вообще? Ни одной одинаковой снежинки. Ни одной одинаковой сосульки, листа, капли дождя. И каждый год — каждый год все разное. Антон только сейчас задумался, что ему предстоит еще как минимум пятьдесят раз увидеть, как зеленое превращается в рыжее, как рыжее высушивается, как замирают от холодов деревья. До этого — все мимо: он, блять, вообще ни на что внимания никогда не обращал, и если все так живут, как этот мир продолжает меняться без чьего-либо участия? Просто пиздец. — Я щас такой жесткий экзистенциальный кризис словил. Макар, на ходу что-то тыкая в телефоне, сразу отзывается: — Поч? — Весь мир бессмысленен. Никто ни на что не обращает внимания. Нахуй мы вообще живем? Антон наступает на зеленовато-желтый дубовый лист. Тот под подошвой хрустит. Наверное, ему нужно было сначала переварить эту тему в себе. Поговорить об этом позже — как и хотел, потому что, если он что-то из себя вытаскивает сразу, потом нихуя нормального сказать не может. Слова во рту трескаются — как тот самый уже высохший листок. — Бля, я избегаю… не думаю об этом, короче. А ты че загнался? — Не загнался. — Антон выдыхает. Щеки обдувает ветром. На аллее они почему-то одни: только впереди какая-то девушка стоит возле лавочки, пока ее шпиц ковыряет что-то возле бордюра. Антон почему-то вспоминает, как Ира выгуливала своего кота, и невольно посмеивается. Макар в этот момент говорит: — Братишка, мы когда-нибудь обяз найдем смысл жизни. Се ля ви. — Амур тужур. Улыбка не сходит с лица, приколачивается к нему намертво. Антон кидает взгляд на подарочный пакет, снова сомневаясь, что то, что он купил — со всех карманных у него осталось всего триста рублей, — это полная херобора. Он вообще всегда переживает за подарки друзьям, вот только, блять, Ангелина ему никто — по сути Антон знает ее заочно через Макара, знает, что она учится в гимназии, сдает олимпиады какие-то крутые и много читает. И он все еще не понимает, как так получилось, что он идет к ней на день рождения. Это чисто «как карта ляжет» — спонтанное решение, от которого теперь рушится привычный антоновский день. Ну, может, не рушится. Он себя… неплохо чувствует. Пойдет. Проснулся в рань-срань, успел поболтать с Арсением — тот был в сети, когда Антон открыл их диалог. Хотелось проверить, напишет ли он сам, но в итоге Антон скинул ему мем с Костей Ворониным с подписью «я только проснулся». Арсений в ответ на это прислал голосовое — и уже, блять, был на улице, хотя часы даже восьми не показывали. Просто, нахуй, энерджайзер. Антон прикусывает губу, проводит пятерней по волосам. Все в нем орет: как я, сука, хочу его увидеть. В пятницу они ни разу не поговорили вживую — только пересеклись в коридоре между уроками. Арсений был в очках, рубашке и брюках — держал какие-то бумажки и почему-то пачку синих ручек, бросая всем здрасьте-привет-привет-здрасьте, а Антон… просто смотрел. Отворачивался на несколько секунд — и снова ловил, выискивал его взглядом: как будто иначе вообще, блять, больше нельзя. Все в нем орало: как я, сука, хочу тебя. Не на расстоянии ебаного коридора. А тут. По пути в школу они переписывались, и Антон надеялся успеть на автобус, чтобы поехать вместе, но поперся пешком, потому что мама задержала его на кухне с просьбой доварить собачью кашу. Ей же похуй, да, что Антон мысленно строил планы по поводу того, как ему сесть рядом с Арсением так, чтобы коленкой соприкоснуться с его ногой и едва-едва двинуть своей. Как он планировал рассказать о том, что ему приснилось, — об опустевшей школе и почему-то новогодней елке посреди спортзала, хотя на улице было светло, как весной. Как он, блять, мысленно выл, когда по дороге пронесся, наверное, тот самый автобус. Он не спросил у Арсения, там ли он был, а Арсений не говорил, видел ли Антона. Пятница — в пизду вообще. Они смогут встретиться только во вторник, и Антон уже заранее знает, что придет к Арсению после тренировки: тот сказал, что ему нужно помочь с компьютером. Антон знает порно — реально знает, — которое начиналось так же, но закончится явно по-другому — не получится у Антона заползти под стол и Арсению отсосать. И тот вряд ли — пиздец — отсосет ему. — Вот этот ЖК, — показывает пальцем на желто-белый панельный дом впереди Макар. Антон, обойдя по асфальту так и не засохший кусок грязи, дергает бровями: — Уже весь его исследовал? — Естественно. — Макар усмехается. — Но мне больше нравится, когда Ангелина ко мне приходит. — Почему. Макар пожимает плечами, но Антон отчего-то уверен, что тот знает точную причину: просто не хочет говорить. Допытываться нет смысла. Антон такой же. Он вообще не хочет ничего говорить. Когда они заходят в лифт и Макар жмет на круглую, подсвечивающуюся кнопку с цифрой «9», тот, улыбнувшись, произносит: — А Геля, кстати, спрашивала, один ты придешь или… Или. Да. Антон втягивает воздух через нос, ведет бездумным взглядом по обрамлению прямоугольного зеркала напротив дверей. У Арсения в подъезде лифта, кажется, не было: это вроде бы пятиэтажка. Окна его кухни выходят прямо во двор, так что, может быть, если Антон когда-то снова придет к нему — такой сюр, — Арсений сможет увидеть его раньше, чем Антон позвонит в домофон. — Ага. — Так ты не один, да? В горле зудит. Антон изгибает губы в ухмылке. — Да. С тобой. Лифт притормаживает, и двери распахиваются: подъезд пиздец светлый, видно, что новый, даже ни одной рекламы на стенах не висит. Антон слышит смех Макара — тот оборачивается, что-то говорит, но Антон отвлекается: пишет Арсению, что, если не ответит ему через час, значит, его пытают. Он не говорил, что идет на днюху, но сказал, что сегодня будет социализироваться — давно пора, блин. Антон прожевывает слова «выглядит все по-буржуйски», потому что вряд ли Макар как-то заострил бы на этом внимание. Он к такому привык, наверное. Если бы тут был Димка или Журавль, тогда бы Антон сказал. Но их никто не звал: Ангелина с ними виделась всего один раз. Димка никак не обиделся — прислал ржущий стикер и признался, что он счастлив посидеть дома, а Журавля бы никто не пустил: он сидел с Пашкой, потому что все уехали. Ситуация все равно так себе. Она бы горчила на языке, если бы можно было ее проглотить. Дверь открывает — Антон аж замирает — Рая: она ярко улыбается, просит их быстрее заходить в прихожую и протискивается между ними, чтобы закрыть дверь. До квартиры Ангелины есть еще два небольших коридора-тамбура, и в них пахнет собакой. Антон наклоняется, чтобы разуться, и на секунду утыкается взглядом в чужие колени, обтянутые телесного цвета капроном. — Вы прямо вовремя, — говорит она, когда Антон вешает куртку, не понимая, почему он так охуел. Макар лыбится — дурак — и, поглядывая на Антона, то поднимает, то опускает брови. — Пойдемте. Ангелина пока в ванной. Макар пихает Антона в плечо и кивает на Раю. Что-то невнятно бубнит. Антон цедит: — Заткнись. Он, блять… не понимает нихуя. Ему по факту ни горячо ни холодно с ее присутствия, но, вспоминая, как пацаны весной прикапывались к нему, думая, что он мутит с Раей, Антон хочет только одного — развернуться и уйти. Как же бесит, когда любое взаимодействие Антона с девочкой превращается в ебаный цирк, где он в итоге либо с ней встречается, либо обязательно, блять, начнет встречаться. Ни с кем он не будет встречаться, нахуй. Единственный из их компашки, кто верен старому-доброму договору. Рая приводит их на кухню: Антон оглядывает белый диван, цветы на широком подоконнике, стол со светло-бежевой, наверное, шершавой скатертью и мягкий ковер, на котором лежит рыжий кот — похож на мейн-куна, но гораздо меньше. Потом глаза наталкиваются на людей — на какого-то пацана, почти сползшего с дивана и пялящегося в телефон, и на девчонку, которая, увидев их, останавливается возле холодильника и легко улыбается. Ее зовут Ксюша — она протягивает руку Антону, а Макару лишь машет. Значит, знакомы. Когда Антон отпускает ее руку, подумав, что у него как всегда ладонь побывала в чем-то вязко-мокром, Ксюша вздергивает брови и говорит, что Антон — чуть ли не первый парень, кто отреагировал на пожатие рук без выебонов. — Кто-то еще придет? — спрашивает Макар, потягиваясь. Пацан на диване, вскинув голову, бросает негромкое «привет». — Здорóво! Антон зажимает между зубов кончик языка. Он не сильно голодный, но сейчас бы не отказался от какого-нибудь салата. — Вроде еще Настя должна прийти, но я хз, — разводит руками Рая. Она останавливается возле Антона, и он сразу улавливает запах ее духов. Рая ассоциируется у него с мартом, когда они в первый раз увиделись, — тем месяцем, когда Антон поцеловал Арсения. Сейчас, может быть, из-за шума, людей, музыки, это воспоминание никак его не колошматит — наоборот, словно затихает, мелькнув на мгновение. — А Андрей молчун. Пацан кисло улыбается. Антон смотрит ему в лицо, скользит взглядом по впалым щекам и щетине. — Я репетирую речь, чтобы Ангелина не краснела за столом потом. Макар ржет, в этот момент утаскивая Антона за стол. Тот, все еще, как придурок, держа пакет, садится рядом с ним на диван, сразу выпрямляясь и тихо выдыхая. Он умеет общаться с людьми, но… сначала — сложно. Он никого здесь толком не знает и не понимает, как с ними взаимодействовать. И нужно ли им это вообще. — Это брат Ангелины, — объясняет, видимо, Антону Рая. — Он здесь случайно оказался. — Ага, — кивает Андрей, — пришел чисто торт поесть. И с Макаром попиздеть. Макар с улыбкой добавляет: — Антоху тоже считай. — Понял-принял. Андрей за долю секунды оказывается перед столом и протягивает руку Антону. — Будем знакомы. Наслышан о тебе. — Я не удивлен, — отвечает Антон, чувствуя, что все смотрят на него. Он расправляет плечи, отпускает чужую ладонь. — Насколько порочная у меня репутация? Девочки смеются, подсаживаются к ним за стол. Макар шутит, что Антона сможет очистить только Озеро Святой Воды, и обхватывает его за плечо. Наверное, хорошо, когда твой друг — настолько заводной и когда можно экономить силы и не открывать рот. Ангелине Антон вручает подарок, сидя между Макаром и Раей. Макар все порывается перелезть через стол, но Андрей шутливо выставляет руку, запрещая портить его салат: поэтому Макар еле-еле протискивается через небольшой прогал между столом и стеной, подлетая к Ангелине и сразу целуя ее — та чуть не роняет антоновский подарок. — Эй, не буксуй, шумахер, — тыкает Макара вилкой в спину Андрей. Антон смеется, когда Макар от неожиданности дергается и визжит. — То-то же. В последний раз Антон был на праздновании дня рождения Журавля — когда они гоняли в кино и гулять. Димка не праздновал, потому что были экзамены и потому что он не особо хотел сборищ, а в августе — на днюху Макара — Антон еще не приехал, тем более тот был на морях. И все это так привычно — поздравления, подарки, народ, музыка, болтовня, — что Антону прямо норм. Он успевает поговорить с Андреем, узнать, что тот заканчивает вуз и живет в общежитии, кивнуть на слова о том, что в одиннадцатом классе лучше не пинать хуи, как он, и рассказать, как ебался с мыслями о поступлении в колледж. — Не, не сыграло бы, — кривит губы Андрей, глядя куда-то в потолок. За весь их разговор на Антона он посмотрел раза три. Если бы с Антоном был Арсений, тот бы… блять, Антон зуб дает — он бы вообще не отворачивался. — У меня дружбан один пошел в колледж, потом вступительные на вышку не сдал и работать пошел. Поэтому лучше экзы в школе сдавать. Антон мычит. Отвечать ему нечего. Он пялит на говорящих возле плиты Ксюшу и Раю — они красивые. Хочется почувствовать что-то еще — Антон даже не осознает, что именно, просто хочется чего-то, что сможет подтвердить его идею, что… он тоже может смотреть на красивых девушек, он тоже может… что-то ощущать. Но из груди как будто вырвали датчик потенциальной симпатии: он нихуя не чувствует, нихуя не ощущает. Да, красивая прическа. Да, красивое платье. Да, прикольный ремень на штанах. И это, нахуй, все? Он угорает? Или это окей? — Что, кто-то нравится из них? Антон сдерживает «да блять», уже успевшее покарябать ему щеку. — А что. — Да ничего. Ты просто один пришел, вот я и подумал, что ты без девушки. Ну да. Гениальная логика. А матери тут нет, потому что он сирота. Телефон в кармане джинсов жужжит. Антон прикасается к нему кончиками пальцев и трет разъем для зарядки. Когда Макар и Рая вернутся из ее комнаты, он свалит в ванную. Несмотря на внешнее спокойствие, допытывания и какие-то ненужные советы от этого Андрея начинают заебывать — Антон не любит, когда незнакомые люди пытаются его чему-то учить и лезут куда не надо. — Не парься. — Андрей улыбается, в четвертый раз переводит на него взгляд. Антон сразу отворачивается, упираясь взором в сдвинутые под столом колени. — Все будет. Кто-то из девочек переключает русскую песню на английскую и прибавляет звук. Антон складывает руки на груди. — Мне и так нормально, — говорит, — спасибо. — Не подумай, я не лезу. Ага. — Просто, если кто-то из девчонок нравится, то пусть это будет не Ксюша — я на свидание хочу ее позвать. — Зови. Блять, что за уебанский разговор. Сначала Андрей показался ему нормальным — пока не перешел на тему девушек, как будто, сука, вообще больше не о чем сказать. Девушки, девушки. Антон бы лучше о космосе поговорил. О лунном затмении. Он отваливается от этой беседы сразу же, когда на кухню залетает Макар — он наливает себе сок, спрашивает у Антона, живой ли он, и потом обращается ко всем: — Ну че, потусим? Он начинает предлагать настольные игры — Антон улыбается, видя, как горят у него глаза, и понимая, насколько, видимо, он прекрасно провел время в комнате Ангелины. Та сейчас стоит возле девочек и поднимает руку на абсолютно каждое предложение Макара — сам Антон просит его извинить, кланяется и уточняет, какая из дверей ведет в туалет. До нужной комнаты его провожает Рая — она включает свет и показывает, где находятся полотенца. Антон обиходом думает, что, видимо, когда Макар говорил, что Ангелина знакома с Раей, он имел в виду что-то другое — может, они пиздец какие близкие подруги, потому что, ну, все признаки налицо. Туалет и ванная совмещены: Антон останавливается возле раковины, настраивает теплую воду и плещет ее себе в лицо. Пиздарики. Звук из кухни доносится приглушенно — и как будто у Антона есть время выдохнуть. К удивлению, домой не хочется. Он поел салат, выпил сок, даже немного повалялся на диване, и ему нормально: обычно, когда он долго находится в компании людей в небольшом помещении, его начинает клонить в сон и он заебывается через часа полтора, а тут — реально нормально. Он замирает. Рая ему не нравится. Антон вглядывается в собственное лицо, словно сейчас что-то увидит, поймет, осознает, но — что очевидно: все то же самое. Музыка из кухни, голоса как шорохи, привычное отражение — точно такое же, как и дома. Никакого великого мозгового слома, никакого «ек» внутри, все, блять, одинаковое. Он просто вертит одну и ту же мысль по кругу. Думает: если все меняется снаружи, как внутри все может оставаться одинаковым? Почему мне все еще нравится Арсений? Почему меня всего так ебашит от него? Почему я чуть ли… не дрожу? Не складываюсь перед ним как блядский веер? Почему он смотрит на Раю — и не происходит ничего? Она смешная, добрая, хорошая, наверное. Красивая. Почти то же самое. Антон сжимает кулак. Ты еблан. Он хочет сказать себе это. Как он может позволять себе думать, что Рая и Арсений — то же самое? Что за бред, почему он такой тупица? Может, когда он пизданулся в детстве об железяку, у него отвалился кусок мозга? Сравнивать двух людей, с одним из которых никогда толком не общался, в то время с другим разговариваешь каждый день — это пиздец. Нахуй он от себя требует непонятно чего? Он не хочет насиловать мозг чувствами, которых не возникает. Зачем тогда смотреть на Раю и чего-то ждать? Он о ней забыл еще весной, как забывает о всех, кого нет в его окружении и кто никак его, сука, не касается. Забыл и не вспомнил бы, если бы не сегодня. Если бы не тычки Макара. Если бы не слова Андрея этого. Подкати, пригласи на свидание. Нравится? Не мути с Ксюшей. Нравится? Нравится? Нравится? Антону никто не нравится. Ему и так нормально. Да, сердце, как и шея, разум, тело целиком, свернулось на Арсении. Да. Да, да и да. И… блять. Это ебаный сюр — реально думать, что, если он просто представит, как ему начинает нравиться кто-то, по-настоящему влюбится. Как до такого можно дойти? Откуда такое в его голове вообще? Ебануться. Антон садится на закрытый унитаз, проверяя, не сломал ли крышку, и лезет в телефон. Сразу — к Арсению. Я против того, чтобы тебя пытали!!! Буду ждать А вот я не против, Арсений. Знал бы ты. Антон облизывает губы, упирается одной ладонью в лоб, локоть облокачивается на колено. Читает дальше — сообщение, пришедшее полчаса назад: Час! Тебя не пытают?

Нет

Вроде нормас

Ты как?

Он прикрывает глаза, и голова, точно переключившись на режим энергосбережения, перестает воспринимать любые звуки. Просторный вакуум. Невидимые изолирующие стены. Поговори со мной, Арсений. Ты же сейчас дома, да? Возьми телефон, Арсений. Давай. Пожалуйста. Антон приоткрывает глаза — под именем контакта висит «печатает…». Ничего больше не нужно — сердце подскакивает к горлу, а на губы опускается слабая улыбка. Хорошо, что не пытают )) я уже собрал отряд, но не самоубийц (нам такого не надо!), а отряд антипытальщиков, гуманная стража! Антон улыбается шире. Боже, что за человек.

Как мило с твоей стороны

У меня все хорошо- я весь день читаю просто.. настроение какое-то молчаливое, знаешь? Я даже с Мариной ни разу не говорил Нихуя. Настолько. Марина. Девушки… девушки. Но это норма на самом деле. Обычно воскресенья так проходят )) Антон уже почти набирает: «А Марина как к твоему молчанию относится», — но стирает. Сообщение совершенно идиотское, а Антон сегодня достаточно как уебан себя вел, даже если Арсений об этом — вроде бы — и не должен никак догадаться. Бля, то есть этой Марине прямо нормально, да? Антон представляет: Арсений просыпается, молча уходит гулять, молча шатается по дому, в ответ на вопросы своей девушки держит рот на замке, отмахивается от ее прикосновений и никак не объясняется. Антон не верит. Реально — ни одного слова не сказал? Антон, даже когда ссорится с мамой, как было на той неделе, не может хотя бы раз в течение дня что-то не спросить. Ну блять. Может, это окей. Антон-то нифига не разбирается, только выебывается, что знает лучше.

Но утром ты уже мотался по улицам)

Не мог лежать! Я делал фотографии. Хотел побегать, но побоялся заболеть ))

Что за фотографии?

[3 фотографии] Снимки не загружаются — из трех мегабайтов скачался только один. Антон выходит и заново открывает приложение, включает и выключает интернет, но все то же — в такие моменты Антон даже обшучивать ситуацию, сука, не хочет. Присмотревшись к размытым фото, Антон понимает, что на них точно нет неба. Думает, как Арсений мог ходить по своему району, гладить бездомных животных, начинать бежать и останавливаться. Молчать. Антон бы хотел помолчать рядом. Внезапно разучиться разговаривать. Не сотрясать воздух словами. Только смотреть. Может быть, еще — трогать. Что позволено. Что позволят. За дверью раздается стук — Антон вскидывается, зачем-то оглядывается, словно мог насвинячить здесь, ничего не делая, и слышит голос Макара: — Азраэль, ты сдох? — В процессе. — Я щас выломаю дверь. Антон коротко смеется. Макар еще три раза стучит. — Выходи, подлый трус. Отписавшись Арсению, что ответит позже, Антон резко распахивает дверь, сталкиваясь с напыщенным и нахмуренным Макаром. Ну актер. — Я вовремя успел, успел спасти, — облегченно говорит тот, на что Антон только кивает, — а теперь дай мне поссать. — Не смею задерживать. Стоит Антону, мимолетом рассмотревшему длинный коридор с двумя черно-белыми картинами и большим шкафом-купе, шагнуть на кухню, как к нему подлетает Ангелина и радостным голосом сообщает, что книга, подаренная Антоном, — просто «восхитительная». Антон не может согласиться, потому что без понятия, о чем она (он уже даже автора забыл), но натягивает на губы улыбку — говорит: — Рад, что это так. Скажи спасибо своему бойфренду. — Антон, и тебе спасибо, правда. Хорошо, что ты все-таки пришел. Ангелина несколько секунд смотрит ему в глаза, а потом огибает его и, вероятно, уходит к себе в комнату, пока на кухне оставшаяся троица что-то бурно обсуждает за столом. Музыка играет тише, и Антон даже думает остаться здесь — на пороге, но все-таки шагает вперед, раздумывая о молчаливом настроении Арсения. Быстро ли он устает от общения вообще? Не заебал ли его Антон? Может, это был прямой намек? Ну нет. Антон не будет цепляться за это даже мысленно. Если Арсения что-то не устраивает — пусть так и говорит. Антона, блять, все устраивает, кроме одного: он все еще не может и никогда не сможет достигнуть того уровня близости с ним, когда можно не париться, что говоришь что-то не то, когда можешь ходить с ним гулять, когда можешь трогать… целовать. Целовать-целовать. Антон так пиздецки хочет целоваться. И всех, кроме Арсения, он целовать отказывается. Это не принцип — это просто то, о чем все в нем горит. Он делает вдох. — Я почему-то думала, что ты откажешься. Рая. Антон проглатывает шумный выдох и поворачивает голову в ее сторону — скользит глазами по подкрашенным глазам, зачем-то воображает, как притрагивается к ресницам пальцем. Тушь как-то ощущается, она влажная или сухая? — Откажусь от чего? Это игра — Антон сам решает начать. Он прекрасно понимает, о чем его спрашивают. Рая, возможно, понимает тоже. — Прийти сюда, — объясняет она, продолжая смотреть ему в глаза. — Как ты сделала такой вывод? Антон хотел сказать: ты меня вообще не знаешь. Мы говорили раза три, два из которых были в переписке. Как ты, блять, можешь предполагать, приду я или нет. Вспышка раздражения оседает где-то поперек груди. Может, проблема в нем? — Интуиция, — коротко отвечают ему. — Знаешь, как она работает? Антон вопросительно мычит. На секунду, пока Рая отводит взгляд, сползает собственным по ее шее к груди — у платья овальный вырез, и Антон делает зрительный полукруг, сразу возвращаясь к глазам. Отслеживает, изменилось ли что-то. Нет. Тихо, как в холодном погребе зимой. — Это когда тебе говорят, что одного человека позвали, ты видела его всего один раз, толком уже не помнишь, какой он, но почему-то чувствуешь, что, — Рая делает паузу, стучит пальцем по закинутому на другую ногу колену, — что он не на любое приглашение соглашается. Антон — гораздо спокойнее — усмехается: — Это все моя порочная репутация. — Ха-ах, да, — кивает с улыбкой Рая, одергивая кромку платья. Антон вновь прислушивается к себе — и нихуя в этом смысла нет. Кажется, даже если Рая разденется, сядет на его колени, потрется, член встанет только в том случае, если он закроет глаза. Представит свое. …нет, херня. Он просто раздраженный. А вот голый Арсений на его коленях — это тема. Сглотнув, Антон фокусирует взгляд на чужом лице. Соберись, придурок. — Вы давно с Ангелиной знакомы? Дежурный вопрос — дежурный ответ. Но Антону реально интересно — гораздо сильнее, чем разговоры о его потенциальных девушках и личной жизни. — Не сосчитать. На танцах вместе были, потом в лагерь один поехали, потом уже просто общались. Что нас только не объединяет… Она замалкивает, как будто что-то вспоминая, а затем продолжает: — Есть только одна вещь, которая нас различает, но я, пожалуй, не буду ее озвучивать. — Ты на самом деле мировая рэп-звезда? Рая смеется, на мгновение касается антоновского плеча. — Вижу себя в джазе. Антон вспоминает фильм, который недавно пересматривала мама. — Рядом с Душечкой? — Мы бы спелись, — сразу понимает его Рая. — Причем буквально, — подхватывает Антон, коротко улыбнувшись. Ему, если честно, плевать на единственную различающую Раю и Ангелину вещь: потому что, если человеку надо, он скажет, а лезть в чужие драмы Антон не хочет — своей хватает. Мимо проходит Макар — они с Андреем сваливают на балкон. Антон мотает головой, когда Рая предлагает ему кусок уже разрезанного торта, и наконец смотрит присланные Арсением фотки: надписи на кирпичной стене подъезда, горящая гирлянда в квадратном окне чьей-то квартиры и смотрящая на что-то наверху серая кошка. «Мистигри», — вспоминает Антон. Он пишет Арсению, что фотографии капец красивые — и что он хотел бы увидеть, как Арсений их делает. Без единого мешканья, просто набирает это сообщение и отправляет его, не собираясь редактировать или удалять, как было пару дней назад. Я хочу пойти с тобой гулять. Вот что он говорит. Антон сейчас не дома и окажется там только часа через два, вокруг — новые и знакомые люди, которые болтают с ним, что-то спрашивают, постоянно отсвечивают рядом. На кухне играет музыка — Дуа Липа, у которой есть какие-то правила, — с балкона доносятся приглушенные голоса, смеются девочки, и — объективно — это хороший вечер. Антону на полном серьезе нормально. Неплохо. Но он бы ушел, если бы Арсений позвал его гулять. Если бы Арсений предложил куда-то смотаться. Из двух зол Антон выберет одного Арсения. Пусть с ним делают, что хотят, — пытают, не пытают здесь, он все еще хочет его одного, даже когда вокруг другие люди. Особенно когда вокруг другие. Нет никакого, сука, смысла требовать от себя того, чего не создать искусственным образом. Может, завтра он об этом забудет, но сейчас ему становится спокойнее: точно у мозга села батарейка, точно он заебался постоянно думать. Антон смотрит на Раю. Он не может влюбиться в нее. Нет никакого, сука, смысла. Ни в чем из этого. В голову приходит идея — Антон, поджимая губы, чтобы не лыбиться, быстро залезает в галерею и тыкает на сделанный сегодня Макаром снимок: когда они только-только встретились, тот сфоткал Антона возле столба, на котором висела распечатка с рыжим улыбающимся котом-стикером из Контакта. Сделав кадр чуть менее ярким и поправив экспозицию, Антон еще раз придирчиво рассматривает фотку — ну, вроде нормально. Он вспоминает об одной штуке. Опубликовав снимок, Антон сразу же летит в диалог с Арсением. Тот еще не ответил на прошлое сообщение, но Антон все еще отказывается его удалять. Пишет ниже новое:

Я обещал)

Выложил только что новую фотку

Улыбка прикипает к губам. Подняв голову, Антон наталкивается на взгляд уже вернувшегося Макара. Тот салютует ему стаканом с апельсиновым соком, и Антон поднимает тарелку с недоеденным салатом. Макар смеется и спрашивает: — Будешь с нами в «Твистер»? Антон приподнимает бровь. И неожиданно соглашается.

***

— Он смеется надо мной! Арсений спрыгивает с кровати, кидая телефон куда-то между подушек, и бежит к двери. Марина с вопросом выглядывает в коридор из зала, держа между пальцев проводки черных наушников. — Кто? — Сережа, блин. Арсений только собирался пойти готовиться ко сну (читать книжку, разговаривать с Антоном, перекусить — все ритуалы, что обычно предшествуют его попыткам заснуть), как вдруг Сережа написал, что может заехать к ним минут на двадцать. Арсению пофиг: есть ли какая-то тема для обсуждения, срочный это вопрос или нет, ему просто хочется поговорить и увидеться с Сережей; хотя они и поболтали в субботу и в понедельник, когда тот отвозил его на вокзал и забирал оттуда, Арсению, безусловно, будет мало — с каждым годом почему-то выкраивать моменты друг с другом все сложнее и сложнее. Это злит: рутина у Арсения выстроенная, меняющаяся только в зависимости от времени года — и если у него кто-то появляется, но это больше, блин, исключение, — вот только договоренности о встречах становятся менее… гибкими, пластичными; точно нужно без разбегу перепрыгнуть Монблан, отыскать спрятанный бразильскими пиратами клад и за одну ночь прочитать одиннадцать пятисотстраничных книг! В детстве не существует структурированной… реальности вокруг — действия рождаются из спонтанных решений, и эфемерного «завтра» не существует. Арсений, хотя и не выходил во двор часто, не каждый день, как его знакомые, помнит — словно реконструирует, собирая его частички то в одном уголке, то в другом, — то чувство: хрупкое чувство, когда стоишь в прихожей, наклонившись, обуваешься и киваешь на все слова мамы о том, когда нужно вернуться и куда не нужно ходить. Сейчас — все зависит только от него; на самом деле Арсения больше никто не ждет, потому что и Марина может спокойно заснуть, если его нет дома, и Сережа не будет названивать ему в тревоге, и… никого больше нет. Взрослость — скрипуче-звонкая, смягчающаяся к концу — выглядит для Арсения именно так: когда ты возвращаешь себя домой, даже когда все могут лечь спать без тебя. Может, если Арсений… женится, все будет по-другому? Его передергивает — не столько страхом, сколько непринятием. Не потому что ему не нравится идея брака, а потому что она будто не принадлежит ему; кто-то случайно закинул ее, как мячик, ему в голову через высокий забор и не вернулся забрать. В реальность Арсения выдергивает голос поднимающегося по ступеням Сережи — тот разговаривает по телефону и, заметив Арсения, застывшего на пороге с зажатыми в руке ключами, улыбается ему. Марина останавливается возле кухонного проема и трется плечом об косяк. — Нет, лучше набери меня завтра утром. Сегодня я уже выходной. Арсений широко улыбается: Серега как всегда — самый деловой! — Какими ветрами тебя занесло? — интересуется Марина, пока Сережа стягивает черную дутую куртку. — Сердце подсказало, что вы без меня тут загнулись. — Это правда, — радостно произносит Арсений. Они втроем заходят на кухню, и Марина щелкает выключателем. Настенная люстра вспыхивает ярким белым светом. — Все хорошо же? Сережа садится на стул, обычно им занимаемый, — у стены. Марина ставит чайник и просит Арсения не мельтешить — как будто не знает, что, когда выдается шанс увидеться с Сережей, Арсений не скрывает искреннего счастья и взбудораженности! Он же успевает соскучиться! — Да это да, решил просто к вам забежать. Голова кругом от всего этого бюрократического варева. — Щас мы тебя реанимируем. Арсений садится рядом и, поставив локоть на стол, уставляется на Сережу, потирает кончиками пальцев щеку; неожиданно ловит легкий отголосок того молчаливого настроения, которое обхватило его ранним утром и, блин, так и не оставило: когда вроде столько всего хочешь рассказать и стольким поделиться — но никаких слов нет. Это не о том, что исчерпан лимит — у Арсения его как такового нет, он уже давно не ощущал, что больше в нем нет ничего, чем он мог бы делиться, — а о том, что все, что могло оказаться снаружи, только сильнее укореняется внутри. — Маргарита дома? Разговор между Мариной и Сережей… словно не сам Арсений бежал ко входной двери, отбросив телефон и чуть не свалившись с кровати. Словно ему легче сейчас встать и выйти — куда-нибудь на улицу, где соседи знают одно имя и номер его квартиры. — Да, — Сережа роется в конфетнице, но так ничего и не берет, — она сегодня должна была поехать на эвент какой-то за город, но свалилась с животом из-за месячных. Арсений вздыхает. Оборачивается, проверяя, много ли воды в чайнике. Марина морщится и спрашивает: — Таблетки не помогают? — Она упертая — пиздец, я ей сразу сказал их выпить, а она мне: «Терпеть не могу таблетки, само пройдет». Вот что за человек. — Нихрена оно не пройдет само, — цыкает Марина. — Это такая ебанина знатная. Арсений прикусывает верхнюю губу. Возвращается мыслями к Антону, который сейчас, должно быть, все еще на чьем-то дне рождения. Утром, когда тот сказал об этом, Арсений немножко расстроился — такое дурацкое чувство… упущения кого-то. Когда так хочется-хочется провести время с человеком, но он сообщает, что планы — другие, что ты туда уже не впишешься; откровенная чепухня, о которой Арсений не перестает думать. Он не собирался звать его гулять. Не собирался приглашать к себе, чтобы что-то посмотреть, как они давно хотели. Но вот эта крапинка ощущения, что он мог, но не сделал, что был такой шанс; и он теперь упущен, точно больше не наступит ни суббота, ни воскресенье. И написать о том, что Арсений бы правда хотел встретиться вне школьного… пространства, вне собственного кабинета, — он больше не имеет права. Разве имел вообще, блин! Наверное, да, отвечает сам себе Арсений, не вслушиваясь в разговор, а уводя взгляд в небольшие складки белой занавески — с торчащими ниточками. Наверное… да, он имел право — как человек, который не хочет, чтобы общение с симпатизирующим дружески человеком перестало развиваться, двигаться дальше. Тема — щекотливая! Потому что, как Арсению кажется, под «развитием» подразумевается укрепление эмоциональной связи и самой привязанности, даже если… вы не говорите каждый день, как они с Сережей, даже если вы доверяете друг другу уже больше, чем раньше, но все еще держитесь на условном расстоянии, как они с Мариной. И даже… когда вы разговариваете постоянно. Когда вы еще ни разу не ходили вместе гулять. Когда есть штуки, не дающие… расслабиться до конца?.. Как у них с Антоном. Арсений бесшумно, почти не раскрывая рта, щекоча верхней губой нижнюю, повторяет это. Как у них с Антоном. Отсюда оно — это чувство, что, если бы Арсений предложил раньше, если бы он был хотя бы немножечко смелее, возможно, Антон был бы сейчас тут. Кто-то бы притащил стул из спальни Марины или Арсения, чашек для чая было бы четыре, а голосов — больше. И смотрел бы Арсений не в окно — а на Антона, который сидел бы рядом, наверняка не давая себе сразу вступить в разговор… Арсений отчего-то ощущает это так — если бы они не были знакомы, он бы тоже сделал бы предположение о том, как Антон бы повел себя, потому что он все еще слишком любопытный, блин, но никак не показал бы этого; потому что это что-то, к чему он не позволил бы притронуться. Арсений уже и не помнит, когда общался бы с кем-то настолько много. Не так важно — переписками или вживую, — важнее — что бы было в этом контакте с человеком: нравится ли ему разговаривать с Арсением, слушает ли он его, хочет ли сам Арсений узнать о собеседнике — о новом друге — больше, чем о ком-либо другом, чем о людях, с которыми его так и не столкнула — не связала — не оставила жизнь. Это маленькие ступеньки опоры, на которые наступаешь и после спрашиваешь себя: хочешь ли ты пойти дальше? Интересно ли тебе… с ним? Пойти дальше — узнать, что будет дальше. Арсений на несколько секунд прислушивается. — …знал, что у него тормозов-то маловато этоваться там, но по факту — уже похер, серьезно. — Было-было-было-было, но прошло-о, — напевает Марина, смеясь. Она уже сидит рядом с Арсением и сворачивает квадратиком фантик с серебристой внутренней подкладкой. — И слава, блять, богу, что прошло. О чем они?.. Арсений бегает взглядом по лицу Сережи и Марины, наверное, понявшим, что у Арсения пока что нет чего-то, что он мог бы им дать — словесно, — и не может уловить суть: они о человеке, о машине, о какой-то компании, с которой сотрудничал Сережа?.. Прикусив язык, Арсений отпивает остывший чай — не сильно крепкий; Марина помнит, что Арсений не очень любит такой на ночь… и вообще. Сама она пьет его без сахара, но он такой чернющий, что тут уже ничего не поможет… Антон сейчас на дне рождения, да? А у кого? У кого-то из его одноклассников, близких или… других друзей? А вдруг дом, где он находится, рядом с арсеньевским подъездом? Или они вообще в какой-нибудь кафешке?.. Он толком ничего не сказал. Арсений… не требует, конечно нет, просто… как будто хочется знать чуточку больше — Арсению нравится, когда он может примерно представлять, чем занят человек, с которым он так или иначе связан. Он всегда — почти всегда! — уверен, чем может заниматься сейчас Марина, если она на работе или если сам Арсений не дома, чем там увлечен Сережа… и это для Арсения необычайно важно! Оно происходит вне осознанного уровня восприятия — возникает само, как что-то, без чего не сложится целиком картинка, и Арсений… блин, не требует, однако было бы клево, если бы Антон делился и таким — небольшими подробностями, которые сплетают в сердце Арсения еще что-то более четкое, близкое и приятно-греющее. Опять же… это не правило, не обязательная составляющая. Арсений все понимает. По крайней мере старается понимать. Когда ему было лет двадцать, он думал, что в отношениях… ой, нет, во взаимоотношениях в принципе ты знаешь абсолютно все. Нет ни одной незаполненной шкатулки с информацией о человеке, с которым сформировалась эмоциональная связь, ты предсказываешь любой ответ, любое действие, любой жест, последовательность слов и эмоций — знаешь, как вызвать ту или иную, и удивления… больше нет. Шершаво-грубоватая одинаковость происходящего давит интерес, который… наверное, не должен уходить?.. Вы можете быть очень близкими, но все еще удивляться чему-то, правда? Арсений никогда не был в отношениях, которые длились больше трех с половиной лет, поэтому он совсем мало знает, — может, дальше… дальше все — другое? Какое оно там?.. Уткнувшись носом в теплую кружку, он думает: в конце октября будет ровно три года со дня его расставания с Левой. Двадцать пятого или двадцать шестого числа, кажется. Еще прошлой осенью он точно помнил — кажется, даже писал об этом где-то в блокноте; как чувствовал, что они столкнутся… зимой. Боже, капец. Разворачивать эти мысли нет желания — один фиг, больше Арсений точно не хочет, и сейчас он в этом не сомневается! Перед ним открыт целый мир — пускай небольшой, локальный, но его мир; делать шаги назад можно только в том случае, если впереди потухают все лампочки, однако у Арсения такого не было никогда. Пока он удерживает в себе веру — в любовь, в свет, в людей, — темноты не будет. Марина и Сережа замолкают. Сережа уже копошится, засовывает в карман штанов телефон. Собирается… скоро уйдет. А Арсений так толком ничего и не сказал — как будто и в его сидении на кухне не было никакого смысла! — Арс, — говорит тот, стоит Арсению перестать постукивать кончиком указательного пальца по кружке, — пригонишь ко мне на следующих выходных? Я в «Лаваше» буду всю субботу, можешь прийти. Если планов нет. — Да… да, конечно! — кивает Арсений. Смотрит на Марину, собирающую чашки. — А Марина? — А Марина работает, — говорит она сама, — ее не трогать. — Вот бы Марине отпуск дали, — улыбается Сережа, и Арсений на мгновение пересекается с ним взглядами. То чувство-отголосок вины, что он сегодня не смог поучаствовать в диалоге, медленно иссякает: словно Сережа ощутил, что ему было нужно подобное услышать; словно он это увидел — хотя Арсений ни слова не сказал. — Она оторвется в ноябре, — произносит Марина, оставив кружки в раковине и сцепив пальцы в замок. Она останавливается за спиной Арсения, и ее костяшки слегка задевают его лопатки. — Надеюсь, на моей днюхе, — ржет Сережа. — Я бы собрался в ресторанчике каком-нибудь. Или поехать куда-то? Хз. Он встает и кивает на коридор — негласное: мне надо уходить. Арсений прощается с ним, договорившись, что часам к двенадцати в следующую субботу подъедет к «Лавашу», уже заранее думая, во сколько ему нужно будет выйти и каким маршрутом лучше добираться: может быть, он вообще пойдет пешком! Неделю обещают не дождливой, и Арсений планирует побольше мотаться по улицам. Один. — Сережа как всегда, — качает головой Марина, — подрывает нашу с тобой веселую жизнь. — Он любит неожиданности. — Единственная неожиданность, которая меня радует. — А как же мои ночные сообщения? Вчера Арсений скинул Марине документальный фильм, который скинул ему Антон, о каком-то французском серийном убийце; они снова обсуждали на ночь… криминал. — А. К этому я привыкла, — пожимает плечами Марина. Арсений в удивлении открывает рот: как так! — Все, иди, я в туалет. — Хорошо. Хорошо. Арсений все запомнил… Он замирает посреди пустого коридора — так случается, когда знаешь, что есть штуки, которые нужно успеть сегодня сделать, и когда в то же время хочется пойти, например, в ванную, принять душ и пойти спать — и, хотя Арсению завтра не нужно идти на работу, он все равно чувствует себя так, точно выходные заканчиваются. Точно завтра он становится доступным для всех рабочих чатов, звонков из школы и других задач — давненько не было понедельника, не считая прошлого — он возвращался домой, — когда его правда оставляли в покое. Возможно, Арсений сам виноват, что позволяет этому… случаться. Он вздыхает и трет ладонями щеки. Когда-нибудь он обязательно научится никуда не бежать — и позволит себе замирать чаще, а не только тогда, когда не знает, за что схватиться. «За член», — шутливо вставляет внутренний голос. Арсений улыбается и идет в ванную. Членов на этой неделе ему достаточно.

***

«кто будет первее: я или ты» Арсений сглатывает и не замечает, как сильно прикусывает нижнюю губу. Он смотрит, сколько людей поставило лайк, кто отправил комментарий — это Илья, написавший «я конечно спасибо что спросил», и Арсений отчего-то даже не смеется. Возвращается взглядом к фотографии. Что-то в нем собирается — как туча, готовая пролить дождь, как небо, отсчитывающее секунды до первой вспышки молнии. Чувство… господи, такое странное, точно трогающее оголенный провод его непонятной взволнованности. Фотокарточка — не такая выразительно-цветастая, какие обычно бывают у Антона в Инстаграме; она как будто удерживается между двумя палитрами — темной, так как на фотографию явно наложены фильтры-тени, так как снизили экспозицию, и яркой, когда в поле зрения сразу бросаются рисунок в рыжих оттенках, край виднеющейся красной футболки — куртка полузастегнута, одна рука в кармане, загнутый воротник, — и… глаза. Они не яркие, конечно, нафиг, нет, но Арсений глядит на них — в них, как будто видит их вблизи. И цвет они приобретают другой, не такой отдаленно напоминающий радужку Антона, а переливающийся на свету серовато-зеленый, такой, какой Арсений готов рассматривать, как дурачина, потому что ему очень нравится, потому что он еще давно для себя его подметил, — даже если он не признался Антону в этом во вторник, когда они говорили о цветах. Внутри все сгущается, словно все оттенки на снимке смешивают прямо на бумаге. Арсений медленно моргает, продолжая разглядывать фотографию, Антона на ней — самого Антона, который сообщил ему о том, что выложил ее, который, может быть, ждал, что Арсений поставит лайк самым первым?.. «Блин, боже, — подбрасывается в голове мысль, подобно волне, — как красиво, какой красивый». Арсений перебирает другие слова, поток слов, но ни одно не может описать то, что Арсений хотел бы выразить, — и в нем есть что-то еще более заразительное, чем в одном-единственном «симпатичный», потому что красоту Арсений видит не только в том, как сделана фотография, кто на ней запечатлен, но и в том, что за ней стоит: порыв сфотографироваться вот так, порыв выложить, порыв сделать такую подпись — Арсений поддается импульсу поразмышлять о ней попозже, потому что ему так интересно, — порыв быть вот таким: красивым — с разных ракурсов и углов. Арсений сжимает свободной левой рукой край подушки, нажимает на ник Антона — аккаунт не загружается сразу, и он три раза обновляет его, смотрит, как плавно сплетаются яркие акценты на фотографиях Антона в профиле — он не выкладывает их часто, но… как же аккуратно и вдумчиво он подходит к оформлению. Хочется об этом сказать.

Ты бы видел мое лицо )) вот, знаешь.. сразу вспомнилось: «Красота в глазах смотрящего», потому что видишь мир ты очень.. красиво. Мне так нравится! Почему-то уверен, что такое не везде встретишь ))

Подумав, рвутся ли еще какие-то слова, Арсений перечитывает то, что написал, печатает: «И ты очень краси», — но судорожно стирает. Судорожно, быстро, как будто кто-то мог прочитать, как будто Антон уже знает, что он набрал, как будто он за его спиной — и даже если заблокировать телефон, оно уже там, наполовину собранное из нескольких букв, наполовину готовое стать увиденным. Блин, боже. Антон был в сети час назад — не вернулся еще?.. Арсений шумно, тянуще выдыхает, бездумно пролистывает диалог до утра, а потом — оставив только одну вкладку — ставит на фотографию одиннадцатый лайк.

***

У Антона, кажется, дрожит сердце. Макар молчит. Сигарета между его пальцев напоминает зажженную тонкую свечку. Пахнет озоном, сыростью, выхлопными газами. Они стоят ровно под фонарем — тот слепит, когда поднимаешь на него глаза. Время — почти девять. И сердце продолжает выбивать ему ребра. Антон бы закурил. Если бы курил. Красота в глазах смотрящего. Что это значит вообще? — Водитель Вадим прибудет через три минуты. — Спасибо, водитель Вадим, — на автомате выговаривает Антон, все еще таращась в экран телефона. Пальцам холодно. Пиздец. Он уже в третий раз перечитывает сообщение Арсения. Не промаргивается, не щиплет себя, не пытается убедить себя, что ему это снится. Знает: Арсений мог такое сказать. Знает: Арсений, блять, реально это сказал. Антон красиво видит мир. Красиво видит мир. Не фраза — дробящий его, как кварцевое стекло, молоток. Не хочется двигаться с места, потому что тогда момент, нахуй, уйдет. Тогда Антону придется отвечать на это, тогда он будет обязан выпустить это — слова, эмоции, Арсения — из себя, потому что это никогда нельзя держать долго внутри. Все изменится через миг. Мигнут фары подъезжающего такси, Макар полезет на переднее сидение, Антон хлопнет задней дверью, увидит — Арсений зашел в сеть, Арсений вышел из сети, Арсений снова зашел в сеть. Это пиздец. Он бы никогда не смог написать Арсению такое. Он бы вообще не смог ни слова сказать. Только бы смотрел. А тот говорит — и как говорит. Антон зажимает между зубов щеку, потом — прикусывает фалангу указательного пальца. Представляет, как бы все эти слова Арсения звучали вслух. Как бы Антон потом сорвался с места — и поцеловал его: не в знак благодарности, нет, это… нет, другое, а потому что иначе он бы сейчас не смог. Слава, сука, богу, что ты дома, Арсений. Слава, сука, богу, что я не там.