Дать задний ход

Издалека мама похожа на женщину, которая ебнет тебя пакетом по голове, если ты скажешь ей хотя бы слово. Антон редко таскается с пакетами, но, наверное, выглядит точно так же — близко не подходить, захуярит. Кракен местного разлива. — Здравствуйте, как мне пройти до аэропорта? Антон выхватывает у мамы огромную сумку со жратвой из «Магнита». — Куда намылились? — спрашивают у него. Мама разминает пальцы, и Антон замечает бледно-розовые вмятины от пакетных ручек на коже. — В Канберру, — серьезным тоном произносит Антон, останавливаясь, чтобы мама прошла вперед и не наступила в до сих пор не высохшую грязь — хотя дождя не было со вчерашнего дня. Из района, где живет Ангелина, они с Макаром добирались на такси: вызывали эконом, а приехал комфорт с подсветкой. — Меня там ждут. Ждут Антона только пиздецовая куча домашки, клочки рыжей шерсти на полу и ебаная неизвестность — трахнут ли его завтра на уроках или нет. Семь уроков, тренировка с бешеным Александром Николаевичем раздражают уже заранее, а Антон не хочет тратить силы на гребаное раздражение на школу, которая через две недели, считая эту, закончится — Антон очень хочет осенних каникул, даже несмотря на приезжающих родственников. Он выспится. Перестанет выглядеть как ходячий мертвый ублюдок. В последнее время жизнь какая-то… охуеть быстрая, а охуеть быстрая жизнь не любит ублюдков — они под силой тяжести и трения превращаются в пепел, потому что не могут выдержать ничего. Всем может казаться иначе. Но Антон, блять, ставит любимые бело-красные кроссовки, что он прав. Естественно, он прав. Антон усмехается сам себе. Переводит взгляд на маму. Высокий хвост, ярко-красные губы, тени морщин на щеках — видны только вблизи. Она устала. Молчит, даже ничего не ответила на его слова — и Антон понимает ее. Его рубит уже после трех часов в школе, где он едва ли что-то делает, а мама батрачит чуть ли не сутками. Хуйня какая-то. Как она это выдерживает. Ее сообщение — встреть меня с сумками, — Антон прочитал, сидя на унитазе и придумывая шутку о макаровском сломанном телеке, который наверняка втихаря ночью угандошил его батя, чтобы Макар чаще спускался вниз и смотрел футбол с ним. До этого Антон спал — вырубился сразу, как только пришел домой. С Арсением поговорил — тот сегодня постоянно что-то пишет, рассказывает, голосовые записывает: о том, как ему понравилась статья о сонном параличе, хотя он и испугался, и о том, что мечтает написать огромное исследование о том, как работают эмоции. Антон нихуя в этом не понимает, но Арсения слушает — тот пиздец энергично-деятельный, и Антон, наверное, тоже хочет так. Или не хочет. Может, ему и так заебись — когда батарейки хватает буквально на пару часов разгоров. Как он выжил вчера — вопрос хороший. Антон тоже напишет огромное исследование, в котором будет три абзаца: один о Макаре, который держал его на плаву и не давал замалкивать надолго (Антон думал об этом перед сном — Макар реально постоянно был рядом), второй — о собственной охуенности, третий — о возможности попиздеть и повыебываться. Прекрасная атмосфера адекватного праздника: музычка, Твистер, из которого Антон выбыл вторым после Андрея, смех девочек, когда Антон пошутил про поджаренных на полу с подогревом креветок, наушники в ушах по пути домой. Норм. Пойдет. — Меня эта Захаренко заебла уже, — выплевывает мама таким голосом, что Антон аж морщится. Выковыривает из головы мысль, что это все — зеркало. Что он сам такой. Что станет таким еще больше. Раздраженный, импульсивный, эмоциональный. Мама пару раз называла его таким. Он слушает: — Наделает хероты, а потом мне исправляй. — На пенсию пойдет скоро, — пожимает плечами Антон, перехватывая пакет. Мама сразу говорит: — Она уже пенсионерка, просто не уходит с работы. Знает, блять, что все бы ее выпнули сразу же, как только появилась бы такая возможность. Антон ничего не отвечает — не знает, что сказать. Димка недавно заметил, что Антону нужно, чтобы его слушали: если он увидит, что его игнорируют, он «больше никогда не скажет ни слова вообще». Антон до сих пор думает об этом. — Но оснований нет, — продолжает мама, начиная ковыряться в сумке и доставая бренчащие кучей брелков ключей. Антон обожает маминого скарабея — она купила его, когда ездила в другой город за лисьей шубой. Вдобавок еще привезла лисий хвост, и Антон обещает себе когда-нибудь повесить его на стену: выглядит он как анальная пробка. В порнухе какой-то такое было. — Вот и делай че хочешь теперь. — Скоро ты захватишь трон. — Не сомневаюсь, — фыркает мама. Антон разглядывает растущую возле их ворот рябину, похожую на красные жемчужины. Улица тихая, неожиданно тихая — буквально морской штиль: будь он капитаном корабля дальнего плавания, у него бы открылось второе дыхание. Больше мама особо ничего не говорит — спрашивает, хочет ли Антон куриные котлеты, и ругается на повысившиеся цены на конфеты. Радик лает, когда мама вставляет ключи в заборную замочную скважину, дед радостно стучит им из окна кухни и выхватывает у Антона пакет, когда он заходит в коридор — мама пошла на задний двор, чтобы что-то сделать. — Молодец, Антончик, — хвалит его дед, потирая усы, — молодец, что встретил маму. — Угу. — Квас будешь? Пить квас в октябре — это как строить снеговика летом. Как пытаться взлететь на автобусе. Как смотреть на Арсения, думая, что это в последний раз. Не то, короче. Но Антон соглашается, как и вчера, — забирает целую бутылку, которая почему-то лежала в ящике с овощами в холодильнике, съедает кусок шарлотки и сбегает наверх. За последние два дня он слишком мало был у себя. Башке тесно с людьми. Он плюхается на растеленную кровать, стянув джинсы, толстовку и носки, кинув фенечку на булыжник на полке, и лезет в интернет — тот работает как мразь, но загружает ему беседу, где за последние несколько минут написали уже больше тридцати сообщений, и показывает, что Арсений так и не был в сети: уже час. Антон ответил на его голосовое о сонном параличе, рассказав, как один раз поймал его: комната была темная, очертания предметов — размытые, и он не мог пошевелиться, ничего сделать, и его дергали ебаные галюны со страшными рожами. Антон не особо помнит — ему лет тринадцать было тогда. Почти четыре года назад. Охуеть. Ладно, он сохраняет позитивчик — никаких мыслей о том, что он взрослеет. Когда-то у него не было телефона — вот такого, сенсорного. Был кнопочный, раскладушка «Самсунга» с прикольной игрой, где надо загонять красный мячик в подвисшие в воздухе кольца. Что-то типа платформера. Тогда телефон заебывал за полчаса, потому что там больше нихуя не было. Чем он вообще занимался? Смотрел мультики, футбол — с дедом, гонял гулять, листал книжки о динозаврах и поездах. Выезжал с родителями на природу, смотрел, как отец сидит на берегу речного залива с удочкой, уезжал к деду и бабушке в деревню — пока она не умерла. С другими бабушкой и дедом он никогда нормально не общался. Нормально Антон жил. По-пацански развлекался. Потом в школу пошел — в восьмом году. Уже с телефоном. Антон бы пожил без него сейчас. Ему просто интересно, как скоро бы люди загнулись и загнулись бы вообще. Он пиздец зависимый, и это не слова мамы, не слова учителей, он сам это осознает — можно им гордиться. Осознание — уже шаг к выздоровлению от зависимости. Лепите пластыри, пейте таблетки, закодируйтесь от интернета. Зевнув, Антон делает уже который огромный глоток кваса, еще раз бездумно обновляет новостную ленту Контакта — ржет с мема с Дэрилом из «Ходячих», пролистывает репост Дарины, где сказано что-то о втором сезоне «Ривердейла», лайкает новую фотку Оксаны. До него «нравится» поставил Журавль, и Антону даже не смешно: он сам как Диман уже стал, впрочем, тот ушел еще дальше — на свиданки Оксану постоянно зовет, не затыкается о ней, зато Антон Арсения целовал — вряд ли Журавль может похвастаться тем же. Антон представляет, как Журавль целует Арсения, и так сильно морщится, что начинают болеть уголки губ. Блять, какой ужас. Картинка хуже в головешку не лезет. Так и стопорится на том, как Арсений стоит перед Антоном — но глаза направлены на ебаного Журавля. Блять, какой, блять, ужас. Антон — тот, что находится там, не здесь, ошарашенный тем, как мозг его подставляет, — вытягивает ладонь, кладет ее на щеку Арсения и заставляет — сука — посмотреть на себя. Кажется, у Арсения не сразу фокусируется взгляд. Мутная поволока, завороженность, которую надо смахнуть, от которой надо избавиться, чтобы она была адресована только Антону. Кажется, Арсений хватается за его запястья. Блядский Журавль — пусть пиздует куда угодно, но не лезет сюда, — исчезает. Вот так — когда Арсений пялит на Антона, когда он не вертит головой, когда он в шаговой доступности — гораздо лучше. Антон выпускает судорожный выдох из легких и приоткрывает глаза. Комната как будто становится темнее, хотя солнце еще не ушло совсем. Вокруг тишь — в голове Антона внезапно тоже. Телефон уже лежит на животе — все еще не заблокировавшийся. Антон проверяет, не написал ли что-то Арсений, и возвращается в беседу класса: обиходом просматривает расписание и домашку на завтра, слова Иры о том, что завтра будут решать, кто еще будет участвовать в осеннем балу, — и приподнимает брови: нихуя тут выступления начались. Никита Сапранов вроде, только 1 праздник прошел, че теперь всем другой нужене школьникам скучно? Иван Голубков Ты тоже школьник, лол Ира Кузнецова К твоему сведению, в школе не бывает и месяца без внеклассной деятельности. Никита Сапранов ну не пиздюк [Ответ] я в этом смысле ору, давайте миксовать все подряд терь день матери совместим с днем нгродного единства Ира Кузнецова Напишите мне все, кто хотел бы поучаствовать, Виктория Александровна просит Денис Морозов Че это тебя пробило так [Ответ] Никита Сапранов а нехуй доебывать постоянно тут сделать сюда придти точняк еще новый год и день отца не забудьте будет нехуевое комбо Антон, не понимая, зачем он это делает, печатает, выделив Ирино сообщение:

Антон Шастун

Ир, тут кто-то так активно выступает, явно хочет присоединиться к школьной кампании

Никита Сапранов ахахаха забайтил тебя да как только про папочку, прочитал сразу пришел Антон медленно сводит брови к переносице — игнорируя мысль, что он тупой еблан, который зачем-то полез в совершенно бессмысленный диалог. «Зачем-то» на самом деле не имеет никакой загадочной причины — заебали пиздеть хуйню и доебывать всех вокруг. На той неделе прикопались к брату Дианы, угорая с того, как он не делится с ними слойкой и угрожает им кулаком. Антон не знает точно, но ее брат вроде бы не здоров физически, там что-то случилось давно, и это такая хуйня — вести себя как слепые мудаки, которым нравится унижать тех, кто не может себя полноценно защитить. В том году этих придурков в его мире не существовало. И Антон бы жил так дальше. Может, Антон бы и промолчал, если бы не видел, как Диана заступалась за брата и как она потом, видимо, звонила кому-то из родителей. Ублюдки. Ни пылинки от них не останется. Антон читает: Никита Сапранов и молчит Ира Кузнецова Иди проспись Илья Макаров ты охуел на Антона пиздеть Бля-я. Антон закрывает рукой лицо. Ему внезапно все — его решение написать в беседу, попытка кого-то вразумить, постебать — кажется настолько по-идиотски пустым, гребаной тратой времени, когда делаешь что-то, а потом мечтаешь вернуть себя на несколько минут: чтобы не катализировать ситуацию — ситуацию, которая по факту просто недоразумение. Смахнув по экрану, Антон залетает в диалог с Макаром. Вытягивает значок микрофона: — Забей хуй, я сам не знаю, — Антон замалкивает на пару секунд, обдумывая формулировку, — нахер я полез. Наверно, просто хотелось что-то доказать. Что знаю больше, что умнее. И что, блять, доказал? Не был бы тупым — ничего не писал. Антон хочет запихнуть собственную импульсивность в прогал между кроватью и стеной, чтобы она свалилась в паучью яму смерти, из которой никто не выходит живым. Антон не злится. Он даже не понял, что тот имеет в виду. Он себя не понимает: ему мало в жизни фигни всякой? — Антох, он реально заеб, — отвечает ему Макар через несколько минут, говоря, видимо, в микрофон наушника, потому что звуки улицы сильно заглушены. Как за каркасной стеной. — Я тобой горжусь, братишка, а он хуйня. Сжевав улыбку в уголках губ, Антон говорит, поднеся телефон ко рту: — Давай только ты не будешь щас ебать себе мозги, — Антон все еще ненавидит эту фразу, но на волю выскакивает именно она, — и забьешь, ладно? Лучше так. Этот еблан в беседе все еще что-то пишет, Денис кидает смайлики клоуна: Антон читает — и сразу возвращается к Макару. Макар присылает ему стикер с котом Персиком, держащим в лапах разбитое сердце. Антон качает головой — и, стоит ему это сделать, чуть дернув подбородком, как в лоб ударяет пульсация. Точно кожу под бровями резко начали натягивать туда-сюда. Следом приходит еще одно голосовое — Антон слушает его, потирая лицо, прикрыв веки: — Да это да. Но я не могу промолчать тут щас, сорян. Не понимаю просто, че у него за идея фикс. Заебал уже, тупорылый. Выдох. Антон медленно набирает:

Просто высер, не?

— Э-э, ну, — Макар так громко дышит, будто идет в гору, — если я правильно понял типа, он снова намеки хуевы кидает, гейские фигни. Одной фразой Макар перерубил, как кинжалом или секирой, в Антоне все: он еле сдерживается от того, чтобы не бросить телефон куда-то в угол комнаты. Не сорванный клапан, не слетевшие настройки, не выбившиеся пробки — это другое: как будто отключили систему жизнеобеспечения. Теперь ни слова не скажешь, ничего не услышишь, не увидишь. Тебя вынуждают это сделать. Антон сползает по подушке и ложится набок — сгибает локоть, продолжая пялить в телефон. Ни одной мысли. Одно только эхо: нахуй ты полез, нахуй ты полез, нахуй ты… — Лишь бы только Журавль не активизировался, — хохочет Макар в следующем сообщении. Следом приходит еще одно короткое голосовое: — Кабздец он закомплексованный, конечно, соболезнуем… Криповый. Папочки у него. Я ему, блять, дам папочки.

Реально

Антон жмет на кнопку блокировки и находит плывущим взглядом бутылку от кваса. Набухаться квасом — это способ превратиться в зомби без укуса. Антон стонет, переворачиваясь на спину, и, медленно моргая, глядит в потолок. Он не злится. Ему как будто вообще похуй. Равнодушие льется из него вместо дыхания. Ни одной мысли. Ни одной оформленной мысли. Ему заблокировали доступ к анализу — сказали: ты сломаешь себе мозг, если будешь думать обо всем. Сказали: смысл дал по съебам, а тебя с собой брать не захотел. Вот и выкручивайся. Одно только остается с ним. Несколько слов, наточенных, шершаво-неприятных: гейские фигни. Это вообще, нахуй, что. Антону словно можно закрыть глаза и увидеть — как в нем пробуждается, хрустнув суставами, злость, как она вцепляется ему в затылок и клацает зубами. Трясет его, не дает вырубиться. Антон думает: «Я так это ненавижу». Это — то самое, так и не собравшееся в кучу, так и не сумевшее предстать перед ним одним, блять, словом. Двумя или тремя словами. Хотя бы как-то, чтобы хотя бы понимать, что тебе не нравится, что тебе мешает. Чего этот Никита, все они добиваются? Откуда он, блять, взял, что Антон… Он же ничего не делает. Просто живет — параллельно всем людям в мире. Как муравей, которого не раздавили. Как бездомная собака, которую обошли стороной. Какая, блять, разница. Папочка. Антон… он не понимает. Он хочет, чтобы его вырвало этим словом, чтобы он так сильно отравился, что всю ночь не отползал бы от унитаза, но оно — и все остальные, идущие перед ним, — вышло из него. Чтобы его так прополоскало, что он бы чувствовал пустоту, ничего внутри себя. Ни одна дрянь не застрянет между его костей. Зажмурившись, Антон громко сглатывает. Его реально тошнит. По лбу снова бьет пульсацией. Антон кряхтит, скатывается с кровати, чуть не падая, и слепо, ориентируясь только на привычный маршрут, дергает на себя дверь. Маму слышно даже отсюда — как она гремит тарелками и разговаривает с кем-то из котов. Наверное, с Мишей, делает вывод Антон, когда улавливает кошачье рычание и мамино: — Что случилось, сыночек? Миша ей не отвечает, Антон обгоняет его: — Я сейчас блевану. — Он делает шаг на лестницу. — В бутылке точно квас был? Мама оборачивается, какое-то время молчит. — Да, но он уже почти как бражка. — Бродяга, — брякает Антон, усевшись на верхнюю ступеньку и приложившись виском к перилам. Сипло добавляет: — Это мне дед предложил. — Споить тебя решил. Антон слабо улыбается. Мама протягивает ему литровую пластиковую бутылку с водой — Антон делает глоток, медленно сглатывает и уползает к себе: мама предложила лечь в зале, чтобы, если что, она видела, полегчало ли ему, но Антон мотает головой — нет. Дверь в комнату, правда, не закрывает — чтобы проветрить и чтобы коты ее не царапали. Сил ни на что нет, и день какой-то уебанский — снова из разряда тех, когда утро кажется не утром, а чем-то, что наступило еще прошлой зимой. Отвернувшись к стене, Антон чувствует, как губы становятся все более сухими. Как медленно ворочается во рту язык. Так ударило в голову, что он начал страдать хуйней. Антон тыкает пальцем в лежащий рядом телефон. Ни слуху ни духу. Ни Арсения.

***

— Короче… я выпил одну бутылку кваса, который был в овощном ящике, и у меня теперь та-а-ак… кружится голова. Мама говорит… он почти забродил, и я думаю: то есть… так. Почему я уточнил, что он был в овощном ящике? Потому что вчера я пил тот, который просто в холодильнике был. Эх-х-х. Короче… я набухался квасом. Мама еще пришла щас… сказала, что у нее этот квас — для похмелья, я сказал, что от этого кваса от самого может быть похмелье.

***

— У меня только сейчас голова отходить начала. Реально, у меня все кружилось так, ужас. Я еще пью… он такой сильно газированный, думаю, какой вкусный квас. Больше никогда не буду пить его. До лета.

***

— Это тебе интересная история от меня. Такие новости к этому часу. Я уже час лежу, смотрю хоррор. Надеюсь, ты повеселился, пока там… чем ты занимаешься? Я хотел запеть песню, но вряд ли тебе это понравится. Надеюсь, ты живой, потому что давай ты не будешь мертвым… зачем два мертвых в этом диалоге?

***

— Арсени-и-ий. Служба поиска с Антоном Шастуном во главе выдвигается на поиски.

***

Антону больше смешно. Он так ржал, пока переслушивал собственные голосовые, что даже как будто перестал кружиться на карусели захмелевшего мозга: просто лупился в переписку с Арсением, искал новые стикеры и перечитывал их сообщения за последние дни. Переслушивал Арсения. Не смотрел, что происходит в Контакте, ему так на все похуй, так фиолетово, так ровно. А Арсения — Арсения никогда не будет мало, наверное. Пока он не выпустится — точно не будет. Тот был онлайн — мелькнул секундным «в сети» и снова пропал. Антон чувствует себя дураком. Уже полчаса чувствует. Он даже поспать успел, а теперь просто ждет — знает, что в любом случае бы нихуя не делал, так что ни в одном из его действий нет смысла. Если нажать на кружок фотографии в углу — ослепит. Антон валяется в темноте — задвинутые занавески, уже захлопнутая дверь, вырубленный свет, — и щурится, когда сталкивается взглядом с Арсением. Неживым, понятное дело. Застывшим на фотке, которую Антон уже триста раз обслюнявил. Как любую другую фотографию, где есть Арсений. У Антона их много — они копятся, копятся, копятся, скрины, фотки, их переписки, там, блять, все, что Антон находил раньше, где-то с осени или с зимы, он уже не помнит, и он надеется, что Арсений никогда об этом не узнает. Это — не норма. Антон в курсе, ладно? Быть вот таким. Слово под оберткой «такого» так и не выскальзывает на всеобщее обозрение — и Антон просто машет на него рукой. Он не знает, какой он, не знает, что в нем есть такого, что позволяет ему называть себя ебнутым. Он вроде бы адекватный, а вроде бы и поехавший — особенно тогда, когда это касается Арсения. Сейчас без двадцати девять — а дома уже тишина. Антон переворачивается на спину, громко кашляет и трет ребром ладони огрубевше-суховатый край губы. Ничего не хочется. Да. Ничего. Может, узнать, что завтра навсегда закроют школу. Увидеть, как Милка гоняется по двору за бабочкой. Свалить — куда угодно, но в то же время никогда не выходить из комнаты. Может, повернуть голову и столкнуться лбами с Арсением. Не думать о том, что было сегодня, каким будет завтра — после тренировки Антон пойдет к Арсению, еще бы он, нахуй, забыл, — придется ли посылать кого-то нахуй или стоять в очереди в столовке. Из Антона его «мне так насрать щас, честно» можно выкачивать литрами — места не хватит. Телефон внезапно гудит. Бля. Антон промаргивается, со второго раза нащупывает телефон, завалившийся под край одеяла, и чуть ли не орет вслух. Наконец-то. Добро пожаловать обратно, Арсений. Не нужно меня искать! Я тут! Какой кошмар, тебе сейчас точно лучше? Пипец, я вроде посмеялся чуть-чуть (ты смешно рассказываешь!), а вроде и вообще не тема для шуток (( напиться квасом..

Ахаха

Нет, это реально угар

Не думал, что впервые напьюсь таким методом

Наверное, так можно. Уже — можно. Антон перестал воспринимать Арсения как кого-то, кто должен, по идее, занимать авторитетную позицию. Антон все это на хую вертел — он сам решает, кем Арсений ему будет. Ага. Держи ротик шире. Ххахаха. Все бывает впервые )) Да? В экран телефона он смотрит именно так, как посмотрел бы на Арсения, — с вздернутой бровью и приподнятым уголком губ. Да, Арсений? Ты знаешь, да? Расскажешь?

Ты тоже набухивался от кваса?

Нееет.. я не пью квас Антон ждет — но Арсений больше ничего не пишет, хотя остается в сети. Значит, нихуя не хочет говорить, и Антон видит, Антон знает, как тот как будто пытается съехать с темы пьянки. Наверное, это не то, что им можно обсуждать, но, блять, — Антона это заебало: еще в августе — да, хуйня, непонятно что там происходило вообще, они буквально друг другу никто, два левых чела, но сейчас — они говорят буквально каждый день, общаются так, как Антон ни с кем никогда не общался, и что это за бред вообще. Хочется с кем-то подраться. Антон не претендует на то, чтобы Арсений делился подробностями личной жизни, даже если пиздец как хочется все узнать, — о сексе, о встречаниях, о девушке, потому что даже сам Антон никогда бы не стал говорить об этом с кем-то, кто не имеет к этому прямого отношения, но неужели об остальном говорить не хочется совсем? Блять, ну серьезно? Он не хочет писать что-то дальше — ему нечего сказать. Типа… да, Арсений, прикольно, не пьешь квас, окей, не пей. Антон не злится, это даже и близко не злость, ему просто… грустно, что все вот так. И что он никогда не приблизится к Арсению, как та Марина. Как тот Сережа. И еще какие-то люди. Они-то наверняка все знают, особенно Марина. Они же… парень и девушка, пара, блять. Арсений сейчас забьет на Антона и его дебилизм, уберет телефон и пойдет — к Марине или к кому-то еще, если того захочет. Это узколобо и тупо — думать, что Марина обязательно его девушка, может, они просто живут вместе (но в голову Антона эта мысль втискивается подобно огромному шкафу — в мышиную нору), может, у Арсения есть кто-то другой, а может, он трахается на свободных щах — никаких серьезных отношений, детки, только хардкор, блять. Или он вообще не трахается. Нет, точно нет. Хотя откуда Антону знать? Он свечку не держал — к сожалению. Или к счастью. Если бы он увидел, как Арсений с кем-то трахается, он бы… Антон приподнимает телефон. Читает: «Тебе же получше, да?», отправляет — да. Мне охуенно, Арсений. Арс. Антон сглатывает. Лупит в экран — как умалишенный, у которого одна квасовая бухаловка отобрала последнюю возможность анализировать все происходящее вокруг без скатываний в истерики. Зажимает верхними зубами нижнюю губу, когда Арсений присылает голосовое сообщение, — почти минута. — Мне та-а-ак сложно… как это сказать… рассказывать тебе о чем-то, что касается каких-то штук, которые… обычно называют «для взрослых». — Антон замирает, слушает. В голосе Арсения проскальзывает что-то еще, но Антон не может это уловить. Он только сразу печатает: «Я так и понял». — Меня очень… бесит это, я очень стараюсь переступать через это, потому что… наше с тобой общение я не воспринимаю как… м-м, просто что-то просто так? Вообще нет. Ты же не обижаешься?.. Антон не обращал на это внимания намеренно, но — на фоне было тихо. Точно Арсений сидит в комнате один. И окна, наверное, закрыты. Ни одного звука. Только его голос. «Ты же не обижаешься?» Антон хочет себе треснуть. Прости

Это ты меня извини

Я идиот

Ты все нормально и правильно делаешь

Извини

Ты чегоо.. ты ничего плохого тоже не сделал (( Антон стискивает челюсти, хмурится. Он слишком быстро хочет добраться дотуда, куда ему просто, сука, нельзя. Еще бы его это реально волновало — ему же просто срать. Антон не хочет, чтобы его хотя бы что-то ограничивало. Блядские штуки «для взрослых». Ему не надо, чтобы Арсений видел его пиздюком, чтобы он думал, что они могут разговаривать только на темы, которые позволительны всем. Не упоминай секс. Своих девушек. Какие-то супер личные штуки. Блять, просто… говори о себе. Ты же хочешь. Я тоже. Я очень… хочу. Он точно обдумает это еще раз. Еще десяток сотен раз. Только сначала скажет:

Если честно, мне очень интересно знать о чем-то тАкОм, типа «взрослого», но я знаю, что ты все равно захочешь такие темы замять

Я не имею в виду что-то оч личное, если что

Антон врет — он это написал, чтобы Арсений не подумал, что тот обязан говорить ему о том, как он с кем-то спит. За последние полтора месяца… у него точно был секс. Не могло не быть. Может, даже хорошо, что Антон нихуя не знает. Белый шум в голове, по внутренностям проезжаются шипы. Очень хорошо, что Антон не может это знать. Может откисать в душе, а Арсений может кого-то трахать. Может рассказывать Макару, как мама ругалась с Мишей, который неожиданно не пришел к ней ночью спать, а Арсений в этот момент ставит кому-то засосы. Пиздец странно это осознавать. Я не хочу их «заминать» Я понимаю )) спасибо тебе [Ответ]

Не мы такие жизнь такая

Ладно

Извини ещё раз

Арсений присылает стикер с грустным котом. Антон слегка щурится. Боже, блять, почему они сейчас не рядом? Да — Антону стыдно, что он ведет себя вот так. Что слишком много хочет. Но он бы многое отдал, чтобы сейчас быть на расстоянии — максимум — одной комнаты, одной тонкой стены, которую можно проломить кулаком, чтобы протолкнуть его потом через дыру и нащупать Арсения, теплого, настоящего, такого мягкого. Не лежать сейчас на кровати, чувствуя, как от одного положения отваливается жопа, не слышать, как на улице гремит цепью Радик, не знать, что нужно прожить одну ночь, чтобы встретить Арсения. И снова не иметь возможности оказаться рядом — вплотную. Пусть кто-то засунет это «нельзя», уже рвущееся на передний план мыслей, в колодец. И затопит его там. Все хорошо. Я тут еще подумал.. ты же видел меня пьяным (какое мракобесие..), надеюсь, ты не помнишь этого 🤣🤣 так что я тебя уже не могу удивить

Ошибаешься

Поверь мне ))

Нет)

Как будто легче. Арсений наверняка улыбнулся. Антон надеется на это — потому что если нет, то он в любом случае дурак, который заставляет человека переживать. Ебаный квас. Хотелось простого человеческого поговорить, а не ловить беспросветный кринж с собственного поведения. Антон дает этому вечеру, почти превратившемуся в ночь, еще один шанс. Вытянувшись, скукурузившись, когда что-то в спине хрустит, Антон уже думает, как сейчас наболтает Арсению о новом сезоне «Ходячих», которого пиздец ждет, о том, как он не хочет холодов, и спросит еще раз по поводу завтра — все ли в силе, нужен ли он, не откинулся ли комп Арсения без Антона окончательно. Он чувствует себя… как дерьмо. Это ощущается где-то в солнечном сплетении. Кулаком его не выбьешь — как ту самую стену, о которой Антон все еще мечтает. За которой сидит Арсений, его Арсений, Арсений… Игра с названием «убеди себя, что завтра не наступит». Антон почти выигрывает — целый час не вылезает из диалога, несколько раз сменив позу и один раз сгоняв в туалет. Мама все еще на кухне — спросила, не умер ли Антон. Антону пришлось признаться, что нет — его бренное тело нескоро покинет эту землю. Антон зевает и превращается в кроватного червя: укрывается одеялом, подгибает колени и вжимается левой щекой в подушку. Школу он послал нахуй. Есть вещи — один человек — поинтереснее. Человек, который его ошарашивает: Я столько всего купил для комнаты — новый цветок и картину )) Хочу показать. Хочешь, созвонимся, я покажу? Если хорошо себя чувствуешь? Второй шанс — Антону, этой ночи. Он даже не думал о таком. И… Арсений. Можешь не сомневаться. Больше он не сольется. Антон прочищает горло, игнорируя тарабанящее по грудной клетке сердце — его бы заткнуть, но оно заорет еще громче, у сердца нет рта, чтобы его заклеить, — и пишет: «Хочу». Какая разница, какой херней страдал Антон полчаса, час, сутки назад. Какая разница, где был Арсений. Такая это все поебота бессмысленная — тараканы в башке, переживания какие-то, думы о прошлом и будущем — и Антон, если бы весь мир сейчас стоял перед ним, повернулся бы к нему и показал ему фак. До него бы никто не добрался — пока он вот здесь, пока никто не размутузит его настрой созвониться с Арсением, все, блять. Пошли нахуй все — свалитесь в тот же колодец, что и «нельзя». Его сегодня — и всегда, кажется, — так мажет от того, что Арсений реально мог бы быть тут. Блять, Антон буквально каждый день думает о том, что было бы, если бы расстояние между ним и Арсением схлопнулось, сжалось до размеров атомных частиц, когда знаешь, что твой выдох не рассеется в воздухе, когда он отпечатается на чужом лице — на щеке, на губах, на кончике носа. Вот он, вот прямо рядом. Как во все те разы, когда вы оставались вдвоем, когда ты трогал его руку, когда ты целовал его. Одного голоса достаточно, чтобы, сука, провалиться в пропасть. Закрыть глаза. Запереться. Прижать телефон к уху. Снова оказаться там — перед ним. С руками на его плечах. И там не хватало его. Голоса. Там было тихо, там было пиздецки тихо. Антон не жалеет ни о чем — кроме, разве что, того, что тогда все быстро закончилось, и того, как под его пальцами напряглись — оборонительные каменные глыбы — плечи. Если бы Антон знал тогда, в марте, что будет в октябре. Он бы все равно все сделал точно так же. С вероятностью девяносто девять и девять процентов. Арсений отправляет ему улыбающиеся смайлики. Без остановки пишет: Класс! Можем в ватсапе созвониться тогда Или тут?.. Мне везде удобно ))

Давай тут

Мы оба с видео?

Антон не хочет вставать, шевелиться, требушить только-только затихшую голову. Тем более в комнате у него темень — если Арсений захочет, Антон включит свет, приведет себя в порядок, но… это будет хрень. Антон уверен в этом заранее — он слишком амебный для того, чтобы представать перед Арсением целиком. Он начал себя настраивать только на работу ртом — отставить шутки про минет, блять, — но не красоваться опухшим от квасовой бухаловки лицом. Да и на столе у него сральник, убирать который не было сил, — если включит фронталку, может быть видно. Спустя минуту тишины Арсений присылает: — Нет-нет, давай просто как обычный звонок. Я только покажу, и потом… глянем.

Хорошо

Антон в ахуе. Глянут они. Ага. Он думал: щас заебись полежим. Послушаем, посмотрим, что там Арсений купил. Но: в жопе теперь свербит от желания сбросить одеяло, становится слишком жарко, как будто мама прибавила отопление сразу на градусов двадцать, а еще хочется сесть — ровно, как будто он сам нихуя не поймет, не сможет рассмотреть все, как будто в этом есть смысл. Антону нужно взять максимум. Минуты доползают до десяти вечера. Антон мимолетно задается вопросом, не дернет ли Арсения та Марина, — не позовет ли спать, если она его девушка, не предложит ли потрахаться, если они просто трахаются, не расскажет ли его великую тайну, если… Закрой рот. Мозг. Пожалуйста. Арсений пишет: Позвонишь?.. Антон жмурится, ерзает, ощущая, как напрягается все тело — от жопы до головы, — и, найдя иконку трубки под аватаркой, жмет на нее большим пальцем. Ощущение, словно он наступает на те же тупые грабли-лопаты, как тогда, когда случайно набрал Арсения весной через компьютер. Пробная версия сработала на «отлично», теперь расширяемся. Антон хочет себя съесть. Вместо гудков слышится то ли мелодия, то ли прерывистый звук. Нужно всего пару секунд. И вдруг — прогружающаяся темная картинка. Бля. Антон, дернувшись, проверяет, не включена ли у него камера. — Меня видно?.. — Нет, — мычит Антон, зачем-то два раза тыкая в экран, словно это поможет интернету не вести себя как ебаная чупакабра. По коже спины пробегает несколько маленьких мурашек, хотя Антон услышал только два слова, чуть не съеденных связью. Арсений чем-то шуршит, и смазанное темное изображение становится еще более размытым. — Антон? — А? Антон готов свалиться в блядский обморок прямо тут. Когда Арсений зовет его по имени, у Антона нет перед ним никаких шансов. — Если ты что-то говоришь, тебя не слышно. — Да блять, — произносит Антон, тыкнув прямо в центр экрана. Значок микрофона перечеркнут. — А щас? Арсений скрипяще хихикает — Антон кривится, пытаясь игнорировать загоревшийся огонек раздражения. Сверху горят все палочки, последний час интернет не строил из себя запертую в башне принцессу и вел себя по-человечески, но как только Антон звонит Арсению — обрубайте, разрезайте провода. Сука, блять. — Слышно… блин, но-о… И все. Песенка спета, спасибо за то, что пришли. Антон психованно нажимает на красный кружок с трубкой. Перезванивает сразу — уже проверив, не разговаривает ли он сам с собой и не увидит ли его выражение лица Арсений. Антон злится, когда что-то идет не по плану. Когда ни одна из этих потерянных минут к нему не вернется. Тупое залипание сначала в вертящийся кружок подключения соединения, затем — в разрывающуюся на части картинку видео. — Наверное, у меня интернет глючит, — слышится грустный голос Арсения, а потом на экране появляется он сам. Сердце, кажется, останавливается. — О! Антон вообще не знает, какой внутренний автомат возвращает его к жизни. Может быть, он умер, еще когда Арсений только-только предложил созвониться. Может быть, когда Антон тянулся, чтобы дернуть щеколду. Он не знает, когда это произошло. Но в нем все застыло — и чуть не разбило все к херам, как от перенапряжения. Источник света у Арсения явно за телефоном: тусклый, распадающийся на пиксели, он выхватывает прямоугольником Арсения, находящего в такой странной позе, что Антон даже не сразу понимает, что тот сидит на корточках перед столом, а телефон, видимо, на что-то облокачивается. Задний план кажется незнакомым — это не кухня точно. Антон облизывает нижнюю губу, сразу зацепив ее парой верхних зубов. — Теперь точно видно! Смотрю на себя, — улыбается Арсений, и у Антона в очередной раз отколупливается кусок выдержки. — Да ведь? Видно? — Да, — хрипит Антон и прочищает горло. — Все супер. Какое у тебя нестандартное положение. Арсений закидывает голову, смеясь, а потом берет телефон в руки — изображение сразу шатается, и тот поднимает его на уровень головы. Антон пропускает в голову мысль, что, может, Арсению не совсем… нормально, когда он не видит Антона. Он сам бы чувствовал себя тупо — когда он разговаривает с пацанами по Дискорду, они обычно сидят только с включенными микрофонами, потому что во время игры нет смысла друг на друга пялить, но тут… Антон не выдерживает: — Сорян, что я без видео. — Мы же договорились, — снова улыбается Арсений, — тем более ты себя плохо чувствовал, так что вообще не волнуйся! Динамик телефона передает привычную звонкость арсеньевского голоса с перебоями, поэтому что-то приходится достраивать самому — точность интонации и громкость, которая с какого-то хера прыгает то вверх, то вниз, как на маленьком круглом батуте. — Квас меня сегодня жестко уничтожил, — выдает Антон, наблюдая за тем, как Арсений вертит головой и словно что-то ищет. Из-за то и дело съезжающего качества волосы Арсения кажутся одной густой шапкой. Может быть, Арсений у себя — у них? — в комнате, и свет у него горит как настольный, так и потолочный. Или настенный. Антон не знает. — Мама приходила ко мне и пела песню про алкоголика. Не жалко ей меня. Снова раздается смех — Антон так привык к нему, что уже примерно знает, что может его вызвать, что Арсения веселит. Какую интонацию использовать, в какой момент что нужно сказать, чтобы выцепить — его теплую, добрую улыбку, прерывающийся смех, его следы у глаз и в ямочках у рта. — Она так поддерживает, — проговаривает Арсений, глазея на него, скрытого настройками видеозвонка. Арсений, видимо, садится на кровать, потому что Антон слышит какой-то скрип и шорох — то ли одеяла, то ли покрывала. За левым ухом Арсения виднеется темно-коричневый — или темно-бордовый — шкаф, на котором валяются какие-то коробки. Антон зажимает кнопку выключения и прибавления громкости — потом рассмотрит лучше. — Ты просто ее не знаешь, — говорит Антон. Арсений кивает, быстро моргая, и отвечает: — Но я верю, что это поддержка. Вряд ли она так… стебется. Антон хохочет, соскальзывает пальцем с тонкой полоски дисплея на сам экран, задевая арсеньевскую правую щеку. — Она именно стебется. У нас дом пропитан ее сарказмом. — Антон выдерживает паузу. — И моим. — И кто побеждает? Антон улыбается — Арсений его не видит, но Антону, наверное, сейчас это и не нужно. Главное, что он здесь. — Хотел бы я соврать, — тянет он, дергая ногами, чтобы укрыть их скомканным одеялом. Арсений в кадре ерзает, оборачивается и снова смотрит в телефон. — У нее есть такой прикол, да. Она разговаривает на языке… — «Подъебок». Антон замолкает, в очередной раз думая, что, если бы он был сейчас с камерой, Арсений бы увидел, как загружается Антон, общающийся на международном матном. — На языке стеба, короче. Иногда становится страшно. Арсений с интересом — чуть расширившиеся глаза, вздернутые брови — спрашивает: — Почему? Да потому что мы с ней ебнутые и злые — как собаки. Орем друг на друга, психуем, можем молчать по несколько дней, а потом с нихуя начать обсуждать новости, кричащие голосом ведущего из зала, или засирать работника банка, который задает вопросы о том, что его не касается. Потому что никогда не узнаешь, получишь ли ты за то, что не сварил кашу, или нет. Не узнаешь, разозлили ли маму на работе или где-то еще и будет ли она срываться на тебе. Антон вспоминает, как она приносила ему в комнату воду, напевая песню, и понимает, что слишком долго молчит. — Э-э… она импульсивная такая. Я тоже. Последняя фраза слетает с языка сама — как бумажный самолет, случайно выскользнувший из пальцев. — Да? Я думал, что ты эмоциональный, но как будто… это не так заметно?.. То есть! — Арсений громко выдыхает, как-то странно-обреченно улыбается — Антон мгновенно делает скрин. — Если бы я продолжал делать выводы о тебе… м-м, просто видя тебя в школе, я бы не смог прямо… прямо наверняка сказать, что, конечно же, очевидно, просто… теперь я как будто уверен, что ты не так явно все показываешь, вот. Антон выхватывает одно-единственное: — Ты делал обо мне выводы? Он приподнимает бровь. Смотрит, как Арсений приоткрывает рот, глядит куда-то в потолок: люстра, наверное, красивая — пиздец. Да, Арсений? Какие именно выводы? Когда? Почему ты вообще думал об этом? Нахуй тебе мои… эмоции? Антон зажимает язык между боковыми зубами. Его словно загнали в угол. Пришпандорили к стене вилами. Голос Арсения едва подпрыгивает на первых словах: — Да?.. Я имею в виду, я часто так делаю… не хочу думать, что это плохо, но это, наверное, и не сильно-то хорошо… Строить представления о других, вот. — Часто? — Да. — Арсений уводит взгляд вниз. Антон не отрываясь лупит в экран телефона. Отвернется — что-то пропустит. Когда Арсений в его поле зрения, он не позволяет себе расслабляться. — Я всегда так. — Обо всех? Антону нужно знать. Он продолжает собирать об Арсении информацию — память уже переполнена, но он намеренно сжимает ее, запрещая что-то удалять: в масштабах охуеть какой вселенной то, что Антон знает, — микроскопический обрывок мирового хаоса. В нем варится абсолютно каждый человек их планеты, и Антон не хочет, чтобы хотя бы что-то об Арсении — или сам он — отвалилось, как кусман старых обоев. Он почти задерживает дыхание. — Нет, потому что… — У Арсения приподнимается уголок рта. Он все еще сидит на кровати, и им, видимо, совсем похуй на то, для чего они созванивались и для чего Арсений включал камеру. Нормально. — У меня это по-разному работает. Я могу начать думать о каком-то рандомном человеке… например, с которым в автобусе еду, какие-то вопросы ему задавать как будто, я просто очень… любопытный. — Угу, — мычит Антон, облизав губы. Он вновь отбрасывает ногами одеяло — шпарит пеклом. — Так вот… а еще бывает, когда я на кого-то знакомого смотрю и начинаю придумывать сам себе, о чем человек может думать… какой он вообще. Антон слушает. Проглатывает: «Со мной так же было?» Он надеется, что Арсений сам расскажет, что он уже близок к этому, что мысли об Антоне уже превращались в слова, которые он сейчас произнесет, которые Антон схватит — и сожмет, как игрушку-антистресс, и оставит себе. — Если мне потом удается узнать… какой человек на самом деле, я уже потихоньку сравниваю, совпали ли мои ожидания, вот. Но! — Арсений поднимает указательный палец. — Эти ожидания — это не ожидания, которые, как бы это сказать… вот когда строишь планы и надежды по поводу поведения человека, а он потом раз — и не делает так, как ты хотел, вот у меня совсем не такие ожидания! Я не разочаровываю себя, потому что мне не в чем разочаровываться: я просто представляю, каким бы человек мог быть, но это… — Арсений вздыхает и молчит несколько мгновений. Он так быстро говорил, что Антон смог уловить идею только к концу — когда сам мысленно все себе повторил, — это не абсолютная штука, вот. Я не накладываю на человека ожидания свои. Он как будто не договаривает: «Я сам с ними живу», и если бы он так сказал, Антон уверен, за этими словами бы последовала улыбка — мягкая, легкая, которая, если прикоснуться к ней губами, отдавала бы чем-то теплым. Может быть, сладким. Антон уже второй раз за вечер вспоминает поцелуй: тогда губы Арсения не были сладкими, не были солеными — там был только его вкус, его запах, и сладость эта ощущалась не языком, а головой. — У меня такого нет, — негромко произносит Антон, сразу затыкаясь. Гениальный ответ. Блять, просто самый лучший, получи за него награду и поджопник — и катись отсюда неваляшкой. Антон прокашливается, смотрит, как Арсений молча глазеет в экран, покусывая губу. — Если ты уже что-то надумываешь о человеке, как потом воспринимать его… типа без этих додумываний? Типа… это же все равно ожидания? — Мне так не чувствуется, — шелестит Арсений. — Я отделяю придуманный образ и настоящий… непроизвольно. А если есть совпадение, то мне так радостно становится, — он посмеивается, — как будто я великую тайну разгадал, блин. Антон прикрывает глаза, представляя, что сидит — или стоит — напротив Арсения. В его голове он тоже сидит с закинутой на другое колено ногой, упираясь одной рукой в кровать. На нем свободные по крою штаны — те, которые Антон видел или в поезде, или когда был у Арсения в мае, и видны щиколотки, ступня, шевелящиеся пальцы. Через ткань штанов проступает острая коленка, и Антон бы хотел потрогать ее, чуть сжать, отпустить и снова сжать, чувствуя, как сминается ткань, как слегка шевелится нога. Он говорит: — Совпадения чаще бывают? Вопрос, вопрос, вопрос. И Арсений отвечает — так, будто у него рот чесался от количества вещей, которые он хочет сказать: — Да! Опять же… это касается только тех, с кем я так или иначе взаимодействую, вот. А если это человек из автобуса… то тут дорога нас разводит, — Арсений так ведет плечом, что то появляется в кадре, — но я не расстраиваюсь. Будь они в реале, Антон бы сейчас просто смотрел на Арсения. Так бы и просил: продолжай, не надо молчать, мне пиздец нравится все то, что ты говоришь. Скажи обо мне, расскажи, продолжай. В нем что-то дрожит — точно так же, покачиваясь, как и сердце — вчера, когда Антон ждал такси. — Со мной совпало? Тон такой будто, он спрашивает, будет ли завтра дождь. Кто-то резко дернул рычажок. А Арсений снова улыбается — так, будто знал, что Антон спросит об этом. Помехи, разъезжающиеся в разные стороны пиксели не дают увидеть что-то четкое на арсеньевском лице, но выражение привычной мягкости Антон выхватывает несмотря на хуево работающий интернет. Становится спокойнее. — Немножко. Или… я пока боюсь говорить наверняка, — произносит Арсений, отведя взгляд, — потому что переживаю, что могу чепухни сказать. Антон фыркает — действительно, именно чепухни. — Не скажешь, — твердит он. — Ты слишком веришь в мои способности выражать свои мысли. Он понял: Арсений пока не сильно хочет вываливать все — Антон подождет. — Естественно, я же слышу, как ты охрененно это делаешь, — не контролируя себя, очевидным тоном говорит Антон, а потом стонет: — Я опять. — Не понимаю, почему ты сдерживаешь мат, я же не против, — подмигивает Арсений, и Антону кажется, что тот чуть покраснел. Свет не может оставлять розовые следы на щеках. — Мы храним тайны друг друга, помнишь? Ах ты ж. Антон охуевше уставляется в телефон. — Тебе надо, чтобы я как сапожник разговаривал? — Если ты в душе сапожник, конечно. — Спасибо за такую щедрость. Они одновременно смеются, и Антон чуть не ударяется затылком об спинку кровати. Он поправляет подушку, представляя, какое противное шуршание слышит Арсений, и поднимает руку, чтобы микрофон был подальше. — Если бы я ругался, я бы тебя поддержал и тоже матюкнулся. — Ты не ругаешься вообще? Антон сдерживается от пощечины самому себе. Очередная гениальная фраза. Он же еще давно предположил, что это так. Арсений выглядит как тот, кто, если и говорит матное слово, то тихо и так, чтобы никто не заметил. Антон еще давно понял, что в мате ничего плохого нет: хочется сказать «блядская хуевая сука, нахуй» — говори, и никто тебе этого не запретит. С Арсением он сдерживался — не потому что ему страшно (с хуя ли? Антон будет говорить так, как хочет), а потому что хотелось выглядеть не как быдло, особенно когда Арсений вот такой. Не ругающийся. Дома у Антона разговаривают на мате все — и дед, и мама, и тетя, и другие родственники, поэтому, когда он приходит к кому-то домой и видит, что там в семье вообще не употребляют мат, он чувствует себя ущербным. Но это быстро проходит — когда он вспоминает, что употребление таких слов ничего о нем не говорит. Или говорит? Арсений побуждает думать его о стольких вещах, это пизда. Он говорит: «Нет, но иногда, редко вылетает — когда я очень злюсь или мне очень обидно». Потом пожимает плечами и зевает — Антон буквально заглядывает ему в рот, обводя взором язык, скользнувший по нижним зубам, пока Арсений не поднял руку, закрываясь. — Раньше я ругался много, — рассказывает дальше Арсений, потерев щеку кончиками трех пальцев, — когда учился в университете. Потом потихоньку перестал… вот. — Офигеть ты. — Но оно, бывает, рвется! Особенно когда я один. — Какой ты приличный молодой человек, — лыбится Антон, — такой пример хороший детям подаешь. Арсений ржет — жмурится и чуть наклоняет телефон, из-за чего объектив фронтальной камеры съезжает. Антон делает скриншот, облизывает губы — у него есть буквально две секунды на то, чтобы попялить и захлебнуться в собственных слюнях, пока он смотрит на шею и уголок тонкой ключицы, выбивающийся из-под воротника светлой футболки. — Дети хлеще всего вашего класса вместе взятого ругаться будут, — бурчит Арсений, снова подняв телефон так, что видно только его лицо, часть шкафа и край кровати с помятым серым узорчатым покрывалом-одеялом. — Постоянно замечания делаю. — Правильно-правильно, — тянет Антон. Он хочет спросить, покажет ли Арсений ему то, что хотел показать — не потому, что ему пиздец хочется разойтись, нихуя подобного, а потому, что его распирает от интереса, а еще от возможности рассмотреть спальню Арсения (в голове Антона она принадлежит только ему). Если Антон магическим образом и окажется опять у него дома, то в комнату ему путь закрыт — максимум: Арсений покажет ему зал, и они посмотрят там фильм. Либо Антона оставят в подъезде, потому что в прошлый раз он уничтожил у Арсения кружку и потому что все по-крысячьи вынюхивал ходил. Стоял там, где Арсений может каждый вечер стоять голым. Сидел на его кухне. Голова не на месте от такого — кружится сильнее, чем от кваса-бродяги. Он все еще хочет спросить — пока Арсений болтает о том, как на недавнем учительском совещании директор попросил их всех быть более «бдительными» и следить за тем, какие слова употребляют дети и о чем они разговаривают. Антон не уверен, что там есть что-то более опасное, чем «хуй», «пизда», «говно» и «блядина», но не выебывается — его это не касается. — Офигеть! Мы уже почти час говорим! Арсений аж подскакивает и с такой смешливой улыбкой смотрит в телефон, что Антон на мгновение превращается в лепешку, которую примяли молоточком для отбивных, а потом скомкали, как бумажку, — чтобы в итоге распластаться, как не застывшая жижа. Только сейчас Антон вдруг слышит звуки из внешнего мира — из-за пределов его комнаты, такой темной, что у Антона уже глюки: его кресло-панда похоже на чудовище, которое кикнет его, когда Антон заснет. Мама ходит по коридору около его комнаты и с кем-то разговаривает — Антон чуть ли не скрещивает пальцы, чтобы она не зашла и не дернула его. Арсений пока отошел — положил телефон на стол, приглушенно щелкнул дверью, и теперь Антон видит только потолок и край каких-то полок, забитых книгами. Он не замечает, как Арсений возвращается, не проверяет, писал ли ему кто-то что-то за это время, — думает о том, как бы после того, как Арсений все покажет, задержать его и не расходиться. Антон готов хоть всю ночь не спать. Арсений ставит телефон, двигает черный стул к столу — на колесах, видимо, — и Антон, еле сдержав вой, замечает, что Арсений реально в тех самых фланелевых штанах: наверняка сказать сложно, но Антону уже похер — он просто пиздецки залипает. — Взял ножницы, — усевшись, он двигается ближе и показывает Антону большие, видимо, кухонные ножницы, — будем распаковывать! Антон улыбается. Говорит, что готов — и сердце бьется в глотке, как поехавшее. Арсений достает прямоугольную коробку, рассказывает, как долго думал о том, что ему хочется «немножко обновить все вокруг», как рылся в интернете в поисках «самой-самой подходящей» картины и как две недели назад заказал ее — потом каждый день залезал на сайт и проверял, отправили ли ее или нет. Он разрезает скотч, поглядывая на телефон, говорит о желании купить еще какую-нибудь — но уже для зала или прихожей, и смеется себе под нос, когда Антон вкидывает фразу, мол, у него самого дергается глаз, потому что полотнища деда висят абсолютно везде. Арсений достает из коробки картину, уже обрамленную: показывает ее Антону, так радостно и тепло улыбается, что Антон не сдерживает собственной — щеки у него скоро разорвутся. Присмотревшись, Антон видит, что там изображен светлый стол с разбросанными на нем игральными картами — и стоящие на как будто отдаленном, смазанном тенями окне цветы, то ли желтые, то ли оранжевые. — Мне кажется, оранжевые, — говорит Арсений, развернув картину к себе. — Мне очень нравится. — Мне тоже, — сипит Антон. — Почему именно эта картина? — Не знаю, — Арсений пожимает плечами с улыбкой, — как сердце легло. И, подмигнув, он кивает на картину — тыкает пальцем в карту, лежащую на самом краю стола. Антон закатывает глаза. Невозможный. — Я ведь долго думал не потому, что я не знал, какую выбрать… я в этом плане очень… быстрый, вот. Ориентируюсь на внутренние «нравится», в какой-то степени… на сердце. — Это хорошо, — отвечает Антон, рассматривая ямочку на арсеньевской щеке, пока тот водит пальцем по рамке картины. Сзади он тут же замечает комод и квадратное зеркало. — Красиво. — Что? Антон сильно прикусывает губу. — М-м, картина. — Он втягивает воздух через сжатые зубы. — И то, как ты… Слова не идут, и Антон замолкает, чувствуя себя придурком. Арсений вскидывает на него взгляд — настольный свет делает его глаза кристально-голубыми, и Антон, блять, просто слаб перед ними. Готов свалиться на пол, расцарапать экран телефона. Он ненавидит такие моменты, когда у него не получается сформулировать мысль. Тем более перед Арсением. Но тот, прищурившись, так, словно видит Антона, несмотря на выключенную камеру, тихо говорит: — Кажется, я понял, что ты имеешь в виду. Ладно. Охуительно. Антон мычит, шутит, что у них минтайная связь, и улыбается, когда Арсений морщится, одновременно смеясь, — не любит думать о рыбах. Антон мечтает забыть об этой части их разговора — выбросить ее в пасть панды-убийцы. Ему кажется, что он нагородил хуйни, и Арсений чисто ради приличия притворился, что все понял. Даже если так — ладно, просто ладно. Спустя несколько минут — все это время Арсений болтает — он показывает Антону новый цветок, бегонию: та стоит на подоконнике в темном горшке, и Антон, видя зеленые трещинки-полоски на листьях, из-за ухудшенного качества напоминающие изумрудные блоки из «Майнкрафта», успевает заметить стекло, а за ним — балкон, где также стоит куча растений и еще куча всего, что превращается в одну кашу, разглядывать которую у Антона нет возможности. — Пока не придумал бегонии имя, — слышится голос Арсения, пока он водит телефоном вокруг цветка. — Давай «Лира», — предлагает Антон, рассматривая стоящие возле бегонии маленькие горшки с какими-то цветами. Серьезно, их настолько много? И Арсений за всем этим ухаживает сам? Антон одергивает себя. Знает, какая мысль будет следующая. — Лира? — Да. Арсений вдруг переключается на фронтальную камеру — на секунду все заедает — и мягко соглашается: — Давай. Антон сглатывает. Впервые за вечер жалеет, что у него не включена камера, жалеет, что сейчас, они скорее всего, разойдутся, что Арсений так и не посмотрит на него — выглядящего, наверное, отвратительно, но уже так пофиг. Он согласился. Антон воспринимает это так, словно Арсений сказал ему, что ждет его у себя — в постели или возле нее. Словно ему позволили сделать что-то такое, что никому до этого не удавалось. Пиздец. Арсений отставляет картину к стене, при этом продолжая носить Антона с собой, щебечет что-то о том, что его уже клонит в сон, но идти спать он отказывается. И вдруг — шепотом: — А еще у меня та-а-ак устала рука держать телефон. Антон улавливает то, что запрятано, как в словесном тайнике: я хочу поговорить еще. Антон тихо смеется, просит Арсения забить и уже лечь — и так уже столько времени он на ногах. Тот, удерживая телефон на уровне головы, проходит по комнате — закрывает дверь — щелчок, — и Антон видит изголовье двуспальной кровати, подушки, ровно лежащие рядом, темную картину и какие-то висюльки над ней: может быть, гирлянда, но так точно не скажешь — видео подлагивает. — Ты не устал?.. Голос Арсения неуверенный, как если бы он хотел оставить этот вопрос внутри, но все равно произнес его. Антон не знает точно — как он может делать выводы о чужом человеке, когда, бля, даже в собственных реакциях и мыслях сомневается. — Нет, — оттачивает он, даже не задумываясь, — а ты точно не хочешь идти спать? Арсений, бросив «щас-щас, секунду», некоторое время молчит — кладет телефон на кровать, шуршит чем-то, как мышь, пропадает из объектива, а Антон меняет позу, сворачиваясь и накрываясь одеялом. Мама, кажется, хлопает дверью спальни — пошла спать. А потом из комнаты Арсения доносится чей-то голос — женский голос. Охуеть. Антон так удивляется, будто не знал, что Арсений живет не один. Не просто «не один» — а с девушкой, которая, наверное, реально его девушка все-таки. Антон готов насадить собственную башку на кол — он может просто перестать? — А, ты разговариваешь? — слышит Антон. Приглушенно-неловкое. Арсений ничего не отвечает, но, наверное, кивает: Антон представляет, как выглядит его лицо, и не может даже примерно предположить, какое там выражение сейчас. — Сережа? — Не-а, — доносится следом. И все. Арсений вообще кому-то говорил, что общается с Антоном? Эта Марина знает об этом? Блять. Секунда — и дверь в комнату Арсения закрывается: Антон слышит, кажется, стук ригеля. То есть она дома. Ходит сейчас за пределами комнаты, в любой момент может Арсения позвать, прервать, привлечь его внимание. То есть… Арсений говорит с ним, зная, что Марина прямо рядом, что ей ничего не стоит, чтобы зайти в — свою? — комнату. Сжав кулак, Антон стискивает челюсти почти до судороги. Блять, все, хватит. Арсений — не твоя собственность. Слишком много хочешь, блять. Прикрыв глаза, Антон молчит, пока не слышит: — Так… да, я точно не хочу, — говорит Арсений, схватив телефон и усевшись к изголовью кровать. Он все еще в той же футболке, выглядит почти так же — не считая торчащей челки и волос из-за уха. Антон слегка улыбается, облегченно выдыхая: его вроде никуда не забирают, и он сам никуда не сваливает — не сваливает к Марине. — Я рад, что мы созвонились. Мне нравятся звонки больше сообщений. — По-моему, — выдыхает Антон, — ты как-то мне говорил об этом. — Да? Я не помню, — пожимает плечами Арсений, и Антон только сейчас понимает, что видит обе его руки, но телефон все равно зафиксирован — блять, он его между коленей зажал, что ли? Пиздец. Как он не падает? — Когда я учился в одиннадцатом классе и переписывался с людьми, я понял… что мне это не подходит. И после этого много-много лет вообще-е-е не начинал с кем-то долгосрочные переписки, потому что мне часто этого недостаточно словно… Вот как. — Но в этот раз все хорошо, — продолжает с улыбкой Арсений, приподнимая голову. Антон лупится ему в шею, представляя, как дотрагивается до нее губами, и у него все внутри отрубается — бахается с высоты небоскреба. — Но я люблю встречи вживую. Антон знает. Он вдруг осознает, что у него настолько мало мыслей, что все, на что он способен, — произносить пару фраз и замалкивать, пялясь на Арсения. В кадре виднеются уголки его подушек в серых наволочках. Ни о чем больше думать не хочется. Он забывает о существовании Марины. Может быть, Арсений тоже сейчас совсем выбросил ее из головы. — Завтра встретимся, — чуть ли не шепчет Антон, не следит за тем, как его ведет, как он все больше превращается в ту самую лепешку. — Да ведь? — Да! — быстро кивает Арсений, и картинка внезапно становится еще более светлой, будто кто-то включил дополнительные лампочки. Антон сдерживает радостный вопль — тот, устало-тихий, прикипает к языку. Он так влип. — Ну вот. Тебе удобно? — Конечно, — мягко отвечает Арсений, — я так часто сижу, когда читаю. — Что сейчас читаешь? Арсений, протянув руку к телефону, показывает ему обложку какой-то книжки, на которой все написано на английском. Охуеть. «О дивный новый мир», — сообщает Арсений, — я много что не понимаю до конца, но мне очень интересно, как далеко я могу зайти». Антон снова им восхищен — он так и говорит. В какой-то момент Антон начинает чаще зевать — и чаще закрывать глаза, потому что его рубит: Арсений уже улегся, болтает ему о том, как у него появился «бзик» на создание музыкальных плейлистов под самые разные ситуации, но Антон толком не слышит — и очухивается, когда понимает, что телефон уже выпал из рук, а Арсений молчит — тоже с прикрытыми веками. — Ты спишь? — тихо спрашивает Антон, неожиданно чувствуя стыд — он вообще не помнит, что Арсений рассказывал и как долго тот молчит. — Нет, — шепчет Арсений. Нет даже сил проанализировать происходящее. Может быть, Антону это вообще снится. — Ты бы снова победил. Антон усмехается. Арсений помнит о споре. — Я не умею не спать. Арсений негромко хихикает. Если опять закрыть глаза, можно представить, что они лежат рядом. Арсений буквально тут. Антон бы охуел, если бы не хотел отрубиться. — А я умею не спать, — с улыбкой в голосе произносит Арсений. Антон широко зевает и трется щекой об подушку. Пальцы слабеют: держать телефон сложно. Время переваливает за половину двенадцатого. — Идеальное сочетание, — бурчит Антон, еле шевеля губами. Арсений что-то говорит, снова чем-то шуршит, как будто не может улечься, — но Антон уже нихуя не понимает. Слышит одно-единственное: — До завтра?.. Кивает, бормочет: «Спокойной», зевая, и слышит какой-то звук — звук отключившегося Арсения. И, только отложив на тумбочку телефон и в небытие поставив его на зарядку, понимает: Арсений так и не выключил камеру.