Дать задний ход

Маленькая стрелка настенных часов останавливается — всего на час, никогда не замрет на дольше, — на трех часах дня. Арсений медленно прикрывает веки, зевает, трет теплым пальцем заслезившийся глаз. Октябрь забирает у солнца силу, и оно пробивается в кабинет обесцвеченными, белыми лучами — мажет, как широкой кисточкой, по затылку, но не прибавляет… бодрости. Арсений ожидал, что сегодня будет активнее — ему нужно было поговорить с Мартой Олеговной по поводу двух девятиклассников, провести классный час у младшеклашек и потратить несколько перемен на обсуждение осеннего бала вместе с Ирой, Дариной и Стасом из десятого, — но примерно в обед, как раз когда начальная школа спускалась в столовую, его резко, блин, начало рубить, точно он всю ночь не спал. А он спал! После того как он поговорил с Антоном, его хватило всего на страничек десять книги — после глаза стали слипаться, и все строчки превращались в буквенное месиво. Марина с кем-то разговаривала по телефону и, кажется, даже зашла к нему, но вступала ли она с Арсением в диалог — он не знает. Арсений еще раз — кулаком — трет глаз; теперь он сильно чешется, как если бы Арсений последние минут двадцать не лазил по «Инстаграму», а плакал. Кто будет первее… кто будет первее… Арсений задерживает дыхание. Его привычка преувеличивать что-то, видеть смыслы, которых, возможно, совсем нет, — все это постукивает в сердце: так звучит распадающаяся горка из небольших камней. Просто… блин. Все подписи Антона — необычные! И нет ощущения, что ему нужно прямо… тратить на это время, Арсению даже кажется, что это — свойство его мысли, механика ее работы. Он бы не смог делать таких выводов, если бы они… не общались, но — ярко-красное, почти как один из чехлов Антона, на которые тот недавно делал Арсению видеообзор, — они общаются. И Арсений правда знает. Он сам прекрасно осведомлен, что ему безу-у-умно нравится придумывать что-то необычное, запоминающееся, даже если только ему одному, нравится включать слегка ушедшую в тень времени творческую сторону себя, и совсем не удивительно, что его так привлекает Антон! Его хлесткая, ударно-точная манера говорить, размеренные эмоции, не распахнутые, подобно огромным плотным портьерам, — как у самого Арсения, удерживающаяся взглядом и жестами внимательность — ничего из этого не могло пройти мимо арсеньевского внимания; в какой-то крохотной степени Арсений даже не удивлен, что его когда-то потянуло общаться с Антоном — и что они продолжают разговаривать сейчас. Разблокировав телефон, Арсений незаметно для себя прикусывает губу и еще раз нажимает на последнюю публикацию Антона — ту самую, о которой Антон сообщил ему в воскресенье, которую Арсений потом еще пару минут разглядывал до мелочей; даже заметил треугольник оборванного объявления на грязно-бежевом столбе — ровно под картинкой с рыжим котом, увидел выпирающий из кармана кулак, и если присмотреться, можно увидеть изгибы антоновских костяшек, скрытых тканью темно-серой куртки. Может быть, Арсения так цепко схватил цветокор, а может — сам Антон, расслабленный, красивый, выделяющийся, даже если просто проходишь… мимо. Боже, блин. Это ни капельки не смешно — чуть-чуть тревожно. Не то, что происходит внутри, нет-нет, Арсений примерно… понимает, что это нормальная реакция — когда человек ему объективно интересен, его может привлечь многое, просто… ох, наверное, по большей мере дело, возможно, именно в привязанности — в гибко растущей, как лоза, привязанности, которую Арсений не отрицает уже давно, если можно, безусловно, говорить, что пару недель — это давно… Общаться с Антоном хочется — и Арсений следит, чтобы это не было лейтмотивом каждого его дня, чтобы он не терялся… очень сильно, потому что он все еще к этому склонен, потому что отвыкать — как от идей, мыслей, любых других чувств, тронувших его сердце, — будет тяжеловато. Не то чтобы Арсений думает, что они скоро перестанут общаться. С какой это, нафиг, стати — нет никаких предпосылок к этому, так как Арсению дружба с Антоном (дружба, блин, настоящая дружба-дружба, подменой понятий Арсений заниматься не будет) важна, она ему не мешает, а сам Антон не выглядит как человек, который в один момент раз — и уйдет. Или Арсений плохо его знает?.. Может быть, тот способен резко обрывать связи — он имеет в виду… не уходить в сильную близость, оставлять между ними дистанцию, не привязываться слишком сильно?.. Если он встречается с кем-то — что все еще маловероятно, и Арсению совсем не надо об этом думать, однако он чересчур любопытный, — больше ли внимания он уделяет этому человеку, чем Арсению? Этот вопрос Арсения ставит в тупик — он даже по лабиринту пробежаться не успел, а уже сталкивается носом с гранитной стеной, — и он задерживает дыхание, громко, длинно выдыхая, когда промаргивается и смотрит на виднеющуюся в отражении закрытую белую дверь и поредевший годовой календарь. Нет… ему не нужно этого знать, совсем не надо об этом думать, — и интерес в ответе на этот, конечно, риторический вопрос вызван одним только желанием понять Антона лучше. Как он распределяет время в течение дня? Успевает ли с кем-то так же… м-м, близко… ой, тесно… ладно, и близко тоже — общаться? Или у него правда никого нет? Ему нравится Арсений? Он влюблен в него? Поэтому — внутренний голос саркастично усмехается, как бы подмечая, что Арсений в очередной раз вертится вокруг да около, как маленькое колесо обозрения, и Арсению хочется заклеить этому голосу рот широким двусторонним скотчем… поэтому он откровенно заигрывает с ним иногда? Точно знает, как Арсений на такое… падок и как его легко раззадорить — превращаться в зеркало чужих действий, но не потому, что его заставляют, а потому, что оно само того хочет — он сам. Те слова, что он бы хотел посмотреть, как Арсений фотографирует. Арсений не придал им сначала значения — когда появилась возможность взять телефон, он неожиданно… залип на новый снимок Антона, а остальное пролилось мимо, как подслащенная вода — мимо стакана. И пятна теперь липкие повсюду, и пылинки липнут, а Арсений все целиком там — как будто ему лет тринадцать-четырнадцать, блин, и у него впервые от кого-то чужого екнуло сердце! Ерунда, конечно, потому что Антон не может нравиться ему в романтическом плане, что бы мозг там когда-то не подсовывал, и сейчас Арсений говорит об этом уверенно, но… Антон — он, его чувства никуда не уходят. И, пора признать, Арсений… куда им деваться, когда ты — тут? Как он может не заигрывать, когда Арсений сам буквально разрешает ему это делать! Когда сам порой ведет себя так… раскрепощенно, чуть ли не аморально! Как он может не хотеть знать о тебе штуки, личные штуки, как у него не получится молчать о чем-то, что он находит «красивым» — и что не может озвучить? Как он может не намекать — вот так прямо, пряча все смыслы за короткими фразами, — что хочет пойти с тобой гулять, чтобы быть рядом, чтобы смотреть на тебя? Арсений откладывает телефон на стол, скрещивает руки на груди — вжимает пальцы в локти. Ему не холодно, кожу никак не мурашит, ему даже жарковато — в школе отопление включили еще недели две назад, — но ощущение, что мысли превращаются в ледяные кубики, но огонь никто не разведет, и это… вот что пугает. Поток его размышлений никогда не был предсказуемым. Сережа как-то пошутил, что Арсений начинает за здравие, а заканчивает за упокой, и вот — да, да и да! Бывает, разумеется, и наоборот, но, блин, то, как течет мысль, то, какие чувства внезапно могут Арсения накрыть, — это он контролировать не может и не собирается; это не те вещи, которые в принципе можно как-то… удерживать. Считать себя плохим Арсений не хочет. Он же не делает ничего… такого, он аккуратен, он просто, блин, хочет дружить, и ему пофиг на возраст в этом контексте — иногда Антон даже кажется взрослее! Его, может быть, «выдают» юное, совсем молодое лицо, некоторое ребячество — которое и у Арсения, и у его друзей некоторых есть! — стеснительность (Арсений улыбается: если Антон начнет ругаться как сапожник при нем — Арсения это ни капельки не смутит!), но мыслит он… так умно, интересно, и мир он видит капец как захватывающе, и у Арсения больше нет ни одной причины считать, что он должен… как-то все прекратить. Вот чтобы что? Арсений вновь берет телефон — Антон пишет, что скоро поднимется к нему. Арсений отсылает ему стикер и подскакивает со стула. Вопрос тонет в неожиданно замолкнувшей голове — Арсений надеется, что по нему не видно, что он немножко сонный и что он чуть-чуть загрузился переживаниями. Он останавливается перед зеркалом — поправляет волосы у уха, придирчиво разглядывает покраснение под носом, облизывает губы и наклоняет голову. Футболка — пока Арсений добирался до работы, он успел подмерзнуть в автобусе, но это не страшно! — поглаженная, бляшка ремня трется об кромку светлой ткани. Арсений поворачивается боком, оглядывает его, зависает взглядом на заднице — Марина так застебала его за слово «попа», что у Арсения даже мысль больше не поворачивается так говорить, блин, — выпрямляет спину и одергивает футболку. Сейчас Антон придет. Он еще ни разу не спрашивал, говорит ли тот друзьям, зачем он ходит к Арсению, знает ли вообще кто-то, или все остается в тайне — тайне, которую фиксируют коридорные камеры, остающиеся без наблюдения, и, наверное, кто-то из все еще сидящих в школе учителей. Арсений бы не хотел, чтобы их с Антоном общение привлекало внимание, и если кто-то у него что-то спросит — он скажет, что это касается только Антона, и Арсений не может об этом говорить. Вот так! Или можно рассказать?.. И кому, блин? Ксении Олеговне, которая расскажет об этом абсолютно каждому человеку в школе и даже вынесет это за пределы?.. Или Марте Олеговне? Она не похожа на ту, кто все «раскроет» (флер тайны сохраняется — а ведь речь об одной дружбе!), но в любом случае… это нарушение педагогической этики. Арсений не может дружить с учеником, пока он работает в школе и пока сам Антон — все еще десятиклассник. Наверное, так правильно… но Арсений не хочет ничего менять — ему так тоже нравится. И Антону хорошо. Чуть наклонившись к отражению, Арсений вертит головой то вправо, то влево. Еще года полтора назад лицо было менее худым — щеки менее впалыми, и линия подбородка менее очерченная. Он не считает, что изменения в теле — это что-то плохое, он вообще все еще учится не мыслить такими категориями, но все равно ловит отголосок слабой тревоги: несмотря на более или менее регулярное питание, он все равно часто забывает о приемах пищи или перекусывает чем-то всухомятку — желудок в последнее время блокирует ощущение голода, хотя Арсений в принципе чувствует себя неплохо. И обследование, которое он проходил, не показало ничего страшного, радикально изменившегося: ему — привычная история! — посоветовали пить меньше алкоголя и не пить крепкий кофе (Арсения это не сильно волнует — он и так равнодушен к нему), хорошо спать, не забывать принимать лекарства, не подвергать себя сильному стрессу, не есть много сладкого… и список бесконечен. Врач Арсения говорит, что все эти профилактические методы — максимально обобщенные, тела и организмы у людей индивидуальны, поэтому надо быть осторожным с любым из продуктов; в какой-то клинике Арсению запретили пить чай, сказали питаться приготовленным на пару и никогда не есть после шести, и, наверное, у него бы взорвалась голова, если бы нужно было учитывать слова каждого доктора, с которым Арсений… взаимодействовал. Арсению не так тревожно, как было в июле, — но повторов он не хочет. Надеется, что… больше ничего страшного не произойдет, и это, блин, нереалистичное ожидание, потому что приступы не могут уйти сами, а ложиться на операцию, которую делают только… в крайнем — вслух это слово звучит шепотом — случае… он надеется никогда на нее не лечь. Ему уже снились — больничные коридоры, операционная, первый врач, который консультировал Арсения еще в университетские годы, и каждый раз по пробуждении Арсений только облегченно выдыхал; хорошо, что это… сон. Хорошо, что это только монологи его сознания — вымещающего все то, о чем Арсений старается не вспоминать часто. Форточку он все-таки решает открыть — даже с открытыми руками ему жарковато. Двор школы — пустой, возле ворот стоит две черные машины. Арсений ведет медленным бездумным взглядом вдоль плиточно-потресканных ступенек, огибает колонны, видит уголок входной пластиковой двери. Когда-то каждое утро снаружи проводили зарядки для маленьких ребят и средней школы — старшие обычно пробегали, скуксившись, отмахиваясь от предложений учителей, и их уже никто… не заставлял. Арсений не уверен, что подобные практики вернут; как будто не всем хочется каждый день в восемь утра прыгать-носиться-скакать, а вот Арсений бы — с радостью! Если бы во времена его учебы в школе такое было, он бы с малой долей вероятности подобное пропускал. Один раз на физкультуре он делал кувырки, увидел, что две его одноклассницы поглядывают на него, и начал кувыркаться еще активнее, быстрее — после осознал, что ему так хотелось… внимания от кого-нибудь, что он был готов, кажется, даже на голову встать. Шею бы себе сломал еще, дурачина… Арсений прижимается лбом к окну — на стеклах вырисовывается кружок его дыхания. На ветках деревьев висят кормушки — сделанные из бутылок, деревянные, Арсений их просто обожает; несколько раз он приносил сушеные семена тыквы, которыми делилась Марина, и мелкую пшеничную крупу. Хочется улыбнуться. Может быть, моргнуть — и увидеть, как на глазах весна сменяет осень, а зима уступает место, так, как никогда не делала. Арсений отлипает от подоконника, проводит по нему пальцем — пыльновато, — а затем прислушивается. Интересно, один ли он на этаже?.. Он уже хочет выйти в коридор и проверить, как… Тук. Антон стучится всего один раз — Арсений, встрепенувшись, вновь одернув футболку и по пути к двери заглянув в зеркало, как в открытое окно, представляет, как он стоит за дверью; высокий, серьезно-спокойный или чему-то веселящийся, красивый-красивый, готовый чем-то поделиться или только послушать Арсения?.. Тот замечал, что Антону иногда важнее — легче? — оставаться в позиции человека, который только воспринимает информацию, но не рассказывает ничего сам; это обычно дело получаса — потом Антон становится разговорчивее, и Арсению кажется, что они буквально на одной большой теплой волне — оба любят поболтать. Арсению это нравится всегда — за исключением таких дней, как было в воскресенье, когда он весь день обитал в мыслях, толком не коммуницировал с Мариной и два раза ходил гулять, — Антону это нравится почти всегда. Это… мило. Очень. Стук сердца превращается в струящийся свист в ушах — когда Арсений распахивает дверь и встречается с Антоном взглядом. Едва-едва — руками: потому что Антон приподнимает их, поправляя воротник черной рубашки, а Арсений в принципе, блин, как всегда не может стоять на месте — и машет ими, словно хочет сделать что угодно, но не держать их — в карманах, на боках, на бедре, за спиной. — Привет, — выдыхает Арсений, замирая и переставая слышать шум с улицы — все звуки исчезают из поля слухового восприятия; только антоновское ответное «привет» и его негромкое «я зайду?», толкающее Арсения от небольшого дверного проема в угол — к той стене, на которой висит календарь с разворотом на октябрь, со спрятавшейся на мелованной бумаге в желто-красных кустах лисой. Арсений, блин! Человеку пройти не даешь. Может, Арсений немножко тормозит, потому что смотрел на улицу?.. После того как он позволяет себе похоже вылетать, не сразу получается собраться; зато, ешкин, тревожность, которую Арсений не прогонял, чуть-чуть поблекла. — Меня щас жестко отмутузили на лестнице, — произносит Антон, стоит Арсению прикрыть хлопнувшую — сквозняк! — створку. Арсений широко открывает глаза и останавливается прямо перед Антоном — тот потирает шею, бросив рюкзак возле стола. Арсений смотрит на плавный изгиб — тот, если отследить взглядом по коже ниже, будто бы расходится двумя дорогами под тканью хлопковой, кажется, рубашки — к ключицам и к плечу. — Как? — не слыша себя, спрашивает Арсений. Его точно толкают в затылок — невидимыми твердыми ладонями. Говорят: ты можешь быть хотя бы чуточку внимательнее и не вылетать вот так? Антон, Арсений надеется, заминки не замечает — потягивается и изгибает губы в улыбке. — Не как, а кто, — коротко смеется Антон. — Ксения Олеговна. Приперла меня к стенке. — Серьезно?.. Антон приподнимает бровь. Улыбка перерастает в ухмылку — Арсений аж застывает. Он бы хотел сказать, что у него почему-то не на месте сердце, но… нет. Оно здесь. Стучит по ребрам, продолжает насвистывать ему возле уха. Никогда не умеет замалкивать — всегда громче арсеньевских мыслей. — Меня не припереть к стене. — Я имел в виду… — Да я понял, — кивает Антон, и его лицо выравнивается — расслабляется. Он слегка облокачивается на арсеньевский стол. Скрещивает ноги. Арсений в этот момент оборачивается на зеркало — блин, вдруг сзади пятна, а Арсений не видел? — и шумно вздыхает: он не воспринял слова Антона как… что-то пошлое. Конечно, Ксения Олеговна не смогла бы прижать его к стене. Фу… кошмар, кошмар. Арсению хочется потрясти головой и задавить эти жуткие мысли твердой подошвой ботинок — а он в тоненьких старых кедах. Антон недолго молчит — пристально смотрит Арсению в лицо. Как будто выжидает чего-то. Боже. — Ты все воспринял буквально? — Да, — признается Арсений, опустив голову. Волосы щекочут лоб. Он трет между собой пальцы; кончики порозовевшие. — Моя… вечная доверчивость. Антон прищуривается — Арсений замечает это краем глаза и встает ровнее. На чужом лице — ни одной понятной Арсению эмоции, может, только одно скрещенное с удивлением любопытство, однако этого мало — на щеки тенями ложится что-то еще. Ни одного предположения, о чем Антон думает. В каком направлении движется его мысль — и к чему она в итоге придет. Арсений бормочет: — Прости. Дурацкий… странный диалог у нас сразу получился. — Нормально, — отзывается Антон тихим голосом. Прокашливается. Арсений хочет, чтобы время обернулось вспять — или всшесть, это не так важно… просто… он бы хотел не говорить это фиговое «серьезно?», словно Ксения Олеговна действительно могла, словно сам Арсений мог позволить себе представить такое. Ох. Антон прорывается в мысли шутливым тоном: — Ты же не подумал, что она меня реально отмутузила? Ксения Олеговна-то? — Нет, — не сдержавшись, улыбается Арсений, отводя взгляд в сторону. Антон стоит буквально в двух шагах, и Арсений рад, что он сейчас здесь — на небольшом расстоянии, и ни интернет, ни десяток улиц не разделяет их. — Пусть только попробует, — шире улыбается Антон. — Я скала. — Да… — прикусив губу, произносит Арсений, — ты как две Ксении Олеговны ростом. — Ростовая кукла. Арсений думает: «Ты так меня смешишь», и заглядывает Антону в глаза — даже в линзах Арсений не видит, есть ли там сейчас серые крапинки. Надо стоять ближе, чтобы понять, как в этот раз влияет на радужку Антона свет — уличный и настенный. — Короче. Мне обычно везло, когда я к тебе шпехал от физрука, типа никого нет, все в лаборантской у Ирины Николавны спрятались, наверное. — Арсений, хихикнув, цепляется за «обычно», будто впервые осознает, что все это — приходы Антона, их разговоры, смех, желание делиться жизнью все больше и больше — уже настолько обычное, приятное, что-то, от чего Арсений правда не хочет отказываться. Что бы ни говорила голова. — А тут смотрю — идет. Думаю: ща прикопается. Типа, че не дома, че шляешься тут. И… Арсений, хохотнув, перебивает: — Прикопалась? — Ага, — продолжает Антон. — Ей, видите ли, не нравится, что я в олимпиаде не участвовал. Типа экзамен как король сдал, а теперь забил. Она мне припомнила, как я в прошлом году прошел на район, а в итоге не поехал, потом еще… такая типа: вот, Макар и Диман уже везде участвуют, а ты такой лохозавр. Арсений жмурится от улыбки. Внутри что-то вспархивает ввысь — как воздушный змей, которого Арсений бы не смог удержать и отпустил. — Так и сказала? — Естественно. Я уже думал начать шантажировать ее глобусом, но она сделала вот так, — Антон грозит указательным пальцем, делая суровое лицо, и Арсений еще раз громко смеется, — как будто я ее сынуля, который приперся домой в грязных штанах и шапку еще где-то просрал. Короче, я испугался. — Бо-о-оже, какая жуть, — тянет Арсений, держась за живот; складки футболки между чуть согнутых пальцев. Антон кивает, наклоняет голову к плечу. — Как же ты забавно рассказываешь. Антон не отвечает — Арсений прикладывает ладони к горящим щекам, поглядывая на него, думая, скажет ли тот «спасибо» и есть ли в этой благодарности нужда сейчас?.. Арсению вроде бы будет спокойнее, если Антон сейчас ничего не скажет, но ему нравится, когда тот позволяет себе открываться — даже через такие маленькие фразы, наверняка падающие в недра памяти и вылезающие оттуда только вместе с остальными; это, вероятно, не тот момент, который вспоминаешь в рандомную секунду, но все равно Арсению хочется оставить это себе — и Антона с его улыбкой в уголке губ, и самого себя, так заливисто смеющегося, будто он не знает, какая Ксения Олеговна бывает. Хочется что-то добавить — может быть, сказать, как Арсению нравится, что Антон сам, пока рассказывает, старается не выпадать из… интонаций, из-за чего все его истории настолько органичны, точны в формулировках, и когда Антон смеется — он только больше смешит, и Арсений не может оставаться здесь равнодушным! Ему и не нужно, ага! Он рассказывает, как сегодня в учительской подслушал разговор о том, что Ксения Олеговна за один день написала четыре докладные и что Ирине Михайловне уже надоело с ними разбираться — но запретить она этого не может; Арсения позвали попить вместе чай, но он сразу вылетел — знает он, для чего его… приглашают. Чтобы он еще какие-то слухи разнес — учителям порой скучновато! — и рассказал, почему он до сих пор одинокий. Антону об этой части он не говорит — сразу закрывает рот, смотря, как Антон смеется. Как садится на стул — следом за Арсением, уже усевшимся за стол и запустившим компьютер. Ноутбук он отодвигает — за ним он работает чаще, хотя он тоже как дурачок — нормально не заряжается и глючит каждый раз, когда Арсений открывает больше пяти вкладок, — а рабочий компьютер пришлось предать: тот совсем… тюкнулся. Арсений вспоминает, как ему хотели переустановить Виндовс, но в итоге все накрылось и медным тазом, и бронзовым казаном — системный блок так загудел, что Светлана Владимировна замахала руками и сказала, что они оставят Арсению «XP». Единственному, блин, во всей школе — даже у завхоза уже компьютер хороший! У Арсения в принципе с техникой… не очень хорошие отношения. Ощущение, что она его не любит — и постоянно ломается, поглюкивает; даже его телефон все чаще живет отдельно от него: запускает и закрывает приложения, не дает делать нормальные фотографии, быстро разряжается… Арсений старается оставаться на позитиве — возможно, если бы он пошел работать в «Позитив», психологический центр в двадцати минутах езды от его района, то ему не пришлось бы дергать все нервишки — как провод отошедшей зарядки от ноутбука. Он как раз взмахивает руками, болтая об этом Антону, когда тот, пообещав, что они сейчас что-нибудь придумают, вдруг ошарашивает его: — Я тебе кое-что принес. Арсений чуть не роняет из рук телефон. Приоткрывает рот. У него все еще звенит в горле от количества сказанных им слов и того, какими ярко-раздраженными интонациями они были окрашены. Он зачем-то вскидывает взгляд в сторону полок, ведет им по потолку, а после вновь опускает его — на Антона. Зажимает передними зубами кончик словно вибрирующего языка. Антон поднимает рюкзак, дергает замочек маленького отдела — Арсений следит за его пальцами, — чем-то шуршит и вытягивает оттуда две маленькие упаковки глазированных сырков. Арсений сразу узнает знакомую золотисто-желтую упаковку, а розовую до этого, кажется, не видел — и не пробовал. Офигеть. — Все растаяло, — хмыкает Антон, дергая плечом. Есть в этом что-то… как будто бы невозмутимое, как будто бы за этими движениями что-то кроется, что-то, что Антон не выражает словами — и эмоциями на лице. — Я гонял в магаз всего минут пятнадцать назад. — Ты… Арсений не договаривает — бесконечная пауза между словами. Он… господи. — Не знаю, нравится ли тебе малина, про клубнику помню, а это… — совсем тихо добавляет Антон, не акцентируя внимание на арсеньевских попытках хотя бы что-то, блин, сказать. — Короче, вот. — Я… офигеть, — вздыхает Арсений. — Ты так реагируешь, будто это не сырки, а целый завод. И куст малины в придачу. Антон светит смущением — иначе это не охарактеризуешь. И руки он держит на груди — почти так же, как делает Арсений, когда чувствует либо неловкость, либо неуверенность в том, что сделал или сказал. Боже. — Мне не нужен завод, — с теплой улыбкой бубнит Арсений. Антон сразу спрашивает: — А куст малины? Могу выкопать. — Тебе разрешат? — Нет, но кто меня остановит. Арсений смеется, закрывает лицо ладонями, мгновенно уводит их — на колени, под стол, смотрит то на два небольших сырка в целлофановом пакете, то на Антона — такого хорошего, заботящегося, боже, блин, Арсению так мало на самом деле надо… Он не позволяет себе замереть — он не один, — но мысленный отдел сортировки его размышлений сразу выхватывает последнее и убирает его в отдельный уголок, чтобы (никто не уволок — но кому он нужен!) потом обдумать это еще раз. Ему правда мало надо?.. Сырки?.. Нет, нет… вопрос вообще в другом. Речь… не о сырках. Он сглатывает слюну. Антон говорит, но точно не договаривает — хотя Арсений понимает, о чем он: — Я зря? Арсений хмуро смотрит ему в глаза. Еще чего. Антон почему-то начинает улыбаться — Арсений сделал что-то смешное?.. — Можешь не отвечать. — Почему? — Потому. — Антон толкает пакет к нему. — Есть будешь или подождем, пока откроется вторая шоколадная фабрика? — А ты будешь? Арсений уже подскакивает — достает черно-белые, инь-яновские кружки из шкафа, отодвигает локтем жалюзи, щелкает по кнопке уже остывшего с обеда чайника, слегка грязноватого по бокам, а Антон уже два раза говорит — нет, нет, не будет. — Я тогда просто налью и нарежу все, хорошо? — Что, сырки? — Да, — невозмутимо кивает Арсений, положив в кружки пакетики с черным чаем, и оборачивается. Антон упирается локтем в спинку стула, водит кончиками пальцев по вихристому виску. Не отрываясь смотрит на Арсения. Красивый. — Это же десерт. — Ладно, — едва шевелит губами Антон. — Давай я порежу. Арсению кажется, что Антону все еще неловко — вся его поза, расслабленная, открытая, намекает на это. Может быть, он неправильно считывает, может, все еще не до конца улавливает антоновские внешние жесты, запряженные чувствами, но… ощущается это так. Когда он протягивает тонкий длинный нож, когда на секунду соприкасается с Антоном руками, когда смеется — Антон начинает озвучивать каждое действие, добавляя при этом «ням-ням» и «вот это вкуснотища», хотя сырки разваливаются, а кусочек шоколадной глазури отскакивает от лезвия на стол. Антон уже стоит — и Арсению почему-то нравится наблюдать за тем, как тот медленно и аккуратно нарезает тонкие, ровные сырочные куски. — Тебе не холодно? Антон вздергивает подбородок, без слов глядит на него — Арсений застывает возле форточки, придерживая ее ладонью, готовый в любой момент ее прикрыть; ему самому хорошо, не жарко, чуть-чуть прохладно, но Антон… мало ли. Тот переводит взор на окно, потом — на руку Арсения. Мотает головой. — Я просто люблю холод, — улыбается Арсений, зная, что Антон об этом знает. Ему кивают. Говорят: — Пойду помою нож. Арсений облизывает сухие губы, провожает Антона взглядом — пока он не проходит через дверной проем, пока сам не слышит щелчок приоткрывшейся в туалет двери, — и отворачивается к окну. Как-то растерянно останавливается. Тянется правой рукой к чайнику, хватает левой белую кружку, заливает туда кипятка — не до конца, чтобы потом налить, если Антон захочет, холодной воды из бутылки, которую Арсений таскает с собой, — слышит: голоса в коридоре, стук туфель об плитку. Становится тихо. — Блин, — вырывается у Арсения, когда он обливается водой. Обе кружки — наполненные практически до края — пышут кипятком. — Елки. — Иголки? — раздается сзади. Арсений тихо смеется. Антон подходит со спины — практически сразу оказывается сбоку. — Палки. — Моталки? — Хва-атит, — жмурится Арсений, только через мгновение вспоминая о мокром пятне на футболке. Антон никак это не комментирует: спрашивает, куда убрать нож, и сам ставит кружки на стол, пока Арсений зачем-то трет влажную ткань пальцами. А потом до него доходит. Как воспоминание, которое опоздало на пиршество. Память, не отвечающая сразу на звонок. Антон молчит — странно молчит. Антон отшучивается об иголках и моталках. Антон остается за его спиной — Арсений на мгновение представляет, что будет, если он сейчас повернется, а Антон очень близко — прямо как тогда, и что будет, и как он себя поведет, куда денет руки, что скажет — а ему нужно будет что-то сказать, и виски начинают пульсировать, и хочется… — Ты сам там сейчас околеешь. Еще и в мокрой футболке. Арсений быстро моргает. Поворачивается — уставляется на Антона. — Что. — Ничего, — лепечет Арсений, теряя абсолютно все способности изъяснятся четко и доступно, — ничего… Задумался. Антон сейчас спросит: о чем? И так и происходит — он как будто схватывает вновь решившее ускользнуть воспоминание из марта, сам удерживает его: собой, собственным присутствием. Арсений понимает: они настолько близки. Это становится «обычным». А тогда… что было тогда? — О чем. Арсений садится на стул, подъезжает ближе к столу, намеренно долго возится с рычажком, регулирующим высоту, как будто думая, что Антон за это время решит рассказать ему о чем-то другом — о том, как прошла та же тренировка, кого сегодня ругал Александр Николаевич или какое у Антона музыкальное настроение, — но он молчит. Он всегда молчит, когда ему нужен ответ — что в сообщениях, что в живом диалоге. Арсений не хочет врать. Но и произносить это вслух — о марте, о тебе, о том поцелуе, о том, что ты сделал, о том, что я думаю о нем сейчас, что я даже не могу вспомнить о нем сразу, словно все хорошо, словно ты правда видишь во мне только друга, о тебе, о тебе — не лучшее решение. Что оно может изменить?.. Каким станет их общение, будет ли оно потом вообще, если дать той ситуации выход — спросить, блин, наконец, что тогда произошло? Ощущение, что заедает пленка — нет выверенного покадрово воспоминания, но есть общее впечатление. Нет слов — немая сцена, — но Арсений точно знает, что тогда он тоже закрывал форточку, тогда он тоже что-то похожее спросил у Антона, тогда… это было тогда. Такое невозможно забыть, и Арсений, может быть, хотел бы, но это так… блин, бессмысленно, потому что этот поцелуй — будоражит — был, потому что еще не придумали такого средства, которое могло бы стереть его. Как пятно от кофе на белой футболке. Как липкий след от капнувшего на пол клубничного варенья. И если бы придумали — Арсений бы смог отдать другие моменты из прошлого; когда ему было больнее, когда его бросили, когда он месяцами находился в состоянии апатии, когда он не мог вставать с постели от тревоги. Он бы отдал их — чуть ли не с улыбкой! А это… зачем забирать у него это? Он никогда не скажет: «Было и было», так как он никогда не относится небрежно ни к одному из воспоминаний, но… наверное, ему настолько на Антона не все равно, что даже тот день — седьмого марта, Арсений помнит, — он оставит себе. Они никогда не говорили об этом, они никогда об этом, вероятно, не поговорят, но… это не что-то, отсутствие чего сделает ему легче. Арсений надавливает пальцами на виски. Антон все еще молчит — и, есть ощущение, прошло больше часа. Погода не изменилась, никто не цокал в коридоре, Антон, кажется, даже не дышал — как и Арсений. Арсений, который не может и слова сказать. Это второй раз за эту встречу, когда ему откровенно… странно. Если бы он так не тревожился до прихода Антона, все бы было иначе? Арсений глубоко вдыхает. Поднимает взгляд — кроткий, не до конца уверенный — на Антона. — О… о… не могу собрать все… в кучу. На самом деле прошло всего две минуты — может быть, две с половиной. Одна маленькая непредельная бесконечность. Арсений смотрит на часы. Секунды сыплются песком. Антон выдерживает молчание — не издает ни звука. Даже как будто не шевелится, и Арсению все-таки хотя бы чуть-чуть хочется его потормошить. А потом — словно Арсений вне сознания успел протянуть над столом руку и сжать его плечо, почувствовать шершавость хлопка, — тот вдруг вздыхает. Снова ставит локоть на стол. — Ладно, — кивает Антон. — Ничего. — Ничего?.. — Ничего. — Арсений смотрит на немного подтаявшие сырки. Конденсата на шоколаде больше нет. Внезапно больше не хочется молчать — прятать мысли, но… нет. Не сейчас. Он не знает, что говорить. Он не знает, как говорить, какая у этого цель. И Антон… он словно дергает железную ширму между ними — никаких больше искренностей, Арсений. Он надеется, что ему только чудится. Потому что: — Когда-нибудь нужно делать ход. Арсений елозит языком по нижним зубам — так и останавливается, уперевшись кончиком в альвеолы. Не успевает ничего спросить — Антон, пожав плечами, объясняет: — Губернатор так говорил. Губернатор — один из героев «Ходячих мертвецов», и Арсений еще не дошел до его появления, потому что смотрит очень-очень медленно, но Антон уже все ему рассказал. — Ты… — Арсений восхищенно уставляется на Антона, — говоришь цитатами. — Немножко. — Я тоже чуть-чуть могу, — тихо произносит Арсений, водя пальцем по столу, бездумно шурша приоткрытым пустым целлофановым пакетом. — Ам-м… «это камень на моей шее… но я люблю этот камень и жить без него не могу». Из «Вишневого сада». Антон с прищуром разглядывает его лицо. Есть между ними что-то густое, натянувшееся тетивой, что-то, что нужно срочно раздвинуть, сжать и выбросить, что-то, что позволяет Арсению смотреть на Антона как через дымку — и дело не в линзах. Неприятно. Но Арсений верит — даже если он пока что не понимает цели несбывшегося разговора, даже если они вдвоем думали о разном и если Антон просто подхватил его… потерянное настроение, если в том, как он сразу после того… диалога ушел мыть нож в туалет и что он сказал, цитируя «Ходячих», нет ничего, чему можно придать огромный смысл, как и его подписям… красиво-загадочным подписям под фотографиями, — к чему-то они с Антоном точно придут. По крайней мере Арсений считает, что ни один человек в его жизнь не приходит просто так. И тот случай… с поцелуем… тот случай с поцелуем — он тоже о чем-то Арсению должен сказать. И пусть он поймет это не сейчас. Он не обязан знать все сейчас. Вот. Точно не обязан. — Камень — это пятый класс? — Никогда! Смех. За последние несколько недель не было ни одной встречи с Антоном, когда бы тот его не рассмешил. С Мариной Арсений тоже часто смеется — но немножко иначе. Они перемещаются — Антон все-таки отказывается от предложения поесть, пьет чуть остывший чай — Арсений положил в него два кубика сахара, — и меняется местами с Арсением: садится на его кресло, пока он сам встает сбоку, хватает кружку и жует уже третий отрезанный Антоном кусок глазированного сырка с малиной. — Вкусный, — отпив чай, сообщает Арсений, глядя Антону в волосы. Тот ерзает на месте, щелкает мышкой — запускает какие-то настройки, в которых Арсений вообще не разбирается, — а потом смотрит на Арсения через плечо. Тянет уголок губ — как отпечаток большой улыбки: — Хорошо. — Спасибо, Антон, — следом проговаривает Арсений, как будто бы пытаясь успеть, не дать Антону отвернуться. Тот ловит его взгляд, улыбается шире. Он — расслабленный, невозмутимый. По-особенному собранный, такой, каким сам Арсений бывает нечасто. Он хочет понять его больше. Лучше. С этого ракурса видно, насколько ровная у него линия носа, как плавно носогубная складка переходит в верхнюю губу — ту, что потоньше нижней. Несколько волнистых прядок — раньше его волосы были короче и не так кудрявились — спадает на лоб. Нежности Арсения бы хватило, чтобы провести по нему пальцем и поправить волосы, чтобы они снова упали и чтобы он снова сделал то же самое; потом бы… задержался касаниями на коже — на крохотное мгновение. Он зажмуривается, крепче сжимает ручку черной кружки. Принюхивается — чувствует шампунь и что-то еще, такое… молочное. Словно вместо сырков и чая у них на столе — снежок или обычное молоко. Антон в этот момент болтает что-то о «хреновой связи в их пещере», где под пещерой он, наверное, имеет в виду их школу — Арсений немножко согласен. Он рассказал Антону о постоянно отключающемся интернете еще несколько дней назад — просто так, потому что ему было грустно, что все, что он хотел скачать для распечатки — тесты, картинки и опросы, — постоянно обрывалось в загрузке, а заниматься этим дома не было никакого желания. Работу Арсений пускает в квартиру только по понедельникам и в исключительные случаи — когда учителя просят у него что-то со словом «пожалуйста». К Светлане Владимировне Арсений идти не хотел — как чувствовал, ох, что Антон предложит посмотреть все сам. — Даже мой комп не такой диплодок, — усмехается Антон, продолжая быстро щелкать мышкой и на бешеной скорости набирать что-то в «Пуске». Арсений, поставив кружку на стол, коротко слизывает с указательного пальца шоколадное пятно, толком не глядя в экран, и смеется. — Мой ноутбук, — Арсений тыкает в него пальцем, и Антон коротко смотрит в его сторону, — переплюнет всех. — Ну ноутбуки в принципе хуже работают, особенно если оперативка маленькая и он не какой-то игровой. — Ему еще и лет шесть-семь уже… — Семья динозавров. — Антон фыркает, и Арсений не может не хихикнуть. — Арсений, — зовет он, помолчав, и тот сразу наклоняется, упираясь одной рукой в стол, а второй хватаясь за высокую спинку крутящегося стула. Антон выпрямляется, водит курсорной стрелкой вокруг крупного «вы подключены к Интернету». — Так всегда? — Не знаю. Я сюда не залезал. Арсений вообще никуда не залезал… один раз он так почистил на компьютере память, что провел… как это называется… форматирование диска — и все пришлось устанавливать заново. Антон явно знает больше. Он отвлеченно думает, что то, как Антон зовет его по имени, ему нравится гораздо… сильнее, чем формально-официальное, чуть-чуть возвышенное «Арсений Сергеевич». Кажется, Антон обращался к нему с «Арсений» всего несколько раз, но каждый — как в первый; Арсений не знает, что в этом такого, но… блин, ему нравится. Над их головами пшикает, загудев, увлажнитель — Арсений даже не дергается, в то время как Антон тихо выругивается, вздрогнув, и сразу извиняется. Арсений вспоминает его слова о том, что он может ругаться как сапожник. И ладно?.. Марина и Сережа тоже употребляют матерные слова — и что?.. Все время, пока Антон роется в настройках, иногда что-то комментируя и обшучивая абсолютно каждый компьютерный глюк — какой же он человек! — Арсений не сидит на месте: забирает у Антона кружку, чтобы потом помыть ее, наливает себе еще чая, доедает сырки, еще два раза предложив их Антону, убирается на столе, засовывает разряженный ноутбук в чехол, глазеет на потемневшее небо — бледно-серое, туманное, не похожее на дождливое, и вообще, Арсений верит в прогноз, верит, что погода будет хорошая, как и обещали, — потом… потом Антон вдруг предлагает: — Сядешь со мной? В голос проскальзывает мягкость — и горящее в закулисье этого вопроса желание. Сказано так, словно он несколько раз обдумал то, что хочет сказать, и Арсений, уже схвативший стул возле стола и двигающий его ближе к Антону с левой стороны, ничуть не удивляется, потому что еще в сентябре, вероятно, отметил, что Антон порой намеренно медлит в ответах или словах — не репетирует, волнуясь, а именно… просчитывает?.. Нет, не то слово… продумывает, да, продумывает. Нет ничего такого, чтобы сидеть рядом. Арсений зачем-то повторяет это себе, пока двигает стул ближе, чтобы все видеть, пока уводит вбок ноги — потом врезается ими в мусорное ведро и двигает в другой, правый бок, под стол, кончиком кроссовки задевая шумящий системный блок. Совсем ничего такого… и смысл в этом тоже искать не требуется. Арсений прикусывает губу, упирается щекой в ладонь и — смотрит. Антон рассказывает, что у него дома нет вай-фая, что он всегда пользуется своим интернетом. Рассказывает, что летом он даже думал начать заниматься сборкой компьютеров вместе с Ильей, но они ни к чему так и не пришли. Арсений слушает его — и только, наверное, когда Антон спрашивает у него по поводу какой-то программы и кивает на экран, осознает — щеки пунцовые, глаза широко раскрытые, — что все это время не обращал на монитор никакого внимания. Пялился. Откровенно… пялился. Он слушал — не прослушивал, ему все… интересно, важно, но он не отрываясь глядел. Так, что даже Антон это заметил, что он даже намекнул ему — тем, как качнул головой, пару раз посмотрел ему в глаза. Арсений в последний раз так пялился на людей, с которыми ходил на свидания. На Женю — в первые недели их общения. Господи, боже, блин, что с ним вообще сегодня происходит? Он… он же столько времени признает, что он находит Антона очень симпатичным, красивым, отчего-то притягивающим, но… это же просто «красивый». Это не что-то большее. Это не может быть что-то большее, и о романтической привязанности здесь нет и речи!.. Арсений точно это знает, однако его поведение — он журит себя за это, следя за курсором и тем, как Антон объясняет, как связано одно и второе, хотя Арсению, блин, наплевать, ему… больше интересно слушать Антона, чем вслушиваться в то, что он рассказывает — и в этом есть огроменная разница, и это уже крах! Арсений хочет убежать. Он смотрит вниз. Нога. Правая нога — возле антоновской. У них похожие штаны — фасон разный, но форма карманов и цвет одинаковые. Нога Антона худее, но… Арсений сводит брови к переносице, хмуро водит взглядом туда-сюда. Но — длиннее. Можно ли сказать, что Антон самый высокий в школе?.. Из нынешних одиннадцатиклассников нет никого, кто обогнал бы в росте Арсения, все гораздо ниже, а в десятом — есть Антон и Илья, и один только Илья уже как будто бы обгоняет Арсения и в длину, и в ширину — массивностью. Господи. Антон говорит: — Ща мы тебе все починим, не парься, — и вдруг двигает левой ногой так, что она трется об арсеньевскую. Низ живота сковывает чем-то ледяным. Мурашки на плечах и ниже — огибают лопатки. — Я думаю, дело в сбитых настройках сети просто. Арсений угукает. Медленно отодвигает ногу, вжимаясь тонкой подошвой кед в пол. Ему внезапно становится так холодно, словно он распахнул окно в тридцатиградусный мороз — словно он полураздетый, словно он совсем не собирается отходить от распахнутой форточки. Арсений даже не двигается. Щелканье мышки, дыхание Антона рядом, его слова-слова-слова… Арсению одновременно хочется оказаться ближе — и непонятно, дело в любопытстве или чем-то еще, — и одновременно убежать, впервые за долгое время рядом — убежать. Не заканчивать общение, а на какое-то время уйти — отдышаться после марафона, в котором участвовал он один. Возможно, дело правда в его… чуть-чуть меланхоличном настроении. В том, какая эта встреча с Антоном — странная, похожая на извернутый, пошедший наперекосяк сон, и Арсений бы ущипнул себя, он бы попробовал, он не знает, включить и выключить свет, но он же и так знает: все настоящее, и Антон — теплый, такой теплый, с чего-то сейчас смеющийся, предложивший сесть ближе — он тоже настоящий, как и Арсений, как и он сам, и вот это чувство… когда реальность как будто раздваивается, когда непонятно, чего хочется больше — быть тут или оказаться в другом месте, это чувство Арсению знакомо как никогда. Он с ним уже сталкивался. В этом году — всего один раз. Но сталкивался. Антон вновь соприкасается с ним — ногой и уголком локтя. Бросает на него быстрый взгляд — можно было бы его и не заметить, если бы Арсений сам не смотрел на Антона. Не во все глаза. Осторожно — точно впервые, но уже зная, как ему в будущем не будет на Антона все равно. Они встречаются взглядами — в зрачках Антона отражается светлый экран компьютера. В кабинете тоже потемнело, и Арсений на автомате нащупывает кнопку настольной лампы. Загорается свет — точно не сон. Арсений улыбается — мягко-мягко, неторопливо растягивает губы, слыша, чувствуя, как сердце тихонько трещит, когда Антон улыбается ему в ответ. Отворачивается, облизывает губы. Кончик языка у него блестит, и Арсению хочется дать себе по голове, потому что то, что сегодня — то, что началось еще пару часов назад, — происходит, это кошмар. Кошмар, к которому он не готов так же, как к любому ночному. Дурацкие… внезапные ощущения. Желание сбежать — привычное, предсказуемое, но Арсению просто некуда; он больше хочет остаться, чем уйти. Вот что он понимает, когда Антон улыбается ему. — У тебя шоколад на щеке, — внезапно говорит он, даже не повернувшись. — Шоколад, — зачем-то повторяет Арсений. Тише — от Антона: — Чоколейт. — Шокола, — уже открыто смеясь, продолжает Арсений. — О, да вы из Франции. Арсений дотрагивается до чужого локтя — в порыве той самой нежности, с которой хотел убрать челку Антона со лба. С той нежностью, которая не отпускает его до момента, пока Антон не выходит из автобуса — пока он коротко не машет ему, сжимая в руке комок белых проводных наушников и прячась под капюшон, хотя на улице светит солнце — предсказанное солнце, которого, несмотря на холода, хватит, чтобы осветить хотя бы кусочек планеты.

***

— Ну ты и Дон Жуан. Выбирай кого хочешь, братишка. Антон отпихивает Макара, пытающегося залезть к нему в телефон, локтем. — Отвя-а-ань, — смеется он и складывает на парте локти, прячась и утыкаясь носом в дисплей — куда-то во фронтальную камеру. Дыхание кажется еще более шумным. — Я в домике. — Это не спасет тебя от поклонниц. — Поклонниц? — вдруг раздается рядом голос Оксаны, растолкнувший привычный переменный ор, стоящий в классе: как будто они не в десятом, а в пятом. — Да, ты не знала? Макар толкает Антона в плечо, и тот воет волком. Или львом Алексом. Моя добыча — никому не отдам. — Нет, я охуела. Скрип стула. Оксана, наверное, садится на место убежавшего в радиорубку Димки. Журавль подозрительно долго не издает ни звука, и Антон уже хочет проверить, не умер ли он от такой близости Оксаны, но это желание практически сразу пропадает — Антон даже не собирается его догонять. Ему хватило вчерашней физ-ры первым уроком — Антон пожалел, что не опоздал, потому что приходила директриса и пиздила половину класса за отсутствие нормальной формы, а потом Александр Николаевич, поглаживая демона на левом плече и собственное эго, заставил их сдавать нормативы. У Антона все еще отваливаются руки — он смог сделать девять чистых подтягиваний на турниках, а потом, кажется, свалился в кому. Скорая не приехала — его откачивали пацаны, скачущие вокруг него с криками, что он «просто машина». Да. Ебать. Девять подтягиваний. Весной он и пяти нормально сделать не мог. — Окс, это очень-очень странно, — задумчиво болтает рядом Макар, и Антон уверен, что он сидит, почесывая подбородок. Макар мечтает о седой бороде, как у Гэндальфа. — Антоха же школьная звездочка. Ему подарки в ВК дарят, сообщеньица пишут постоянно, скоро одежду начнут дарить. Оксана смеется, Журавль — живой — гогочет, а Антон, резко поднявшись, говорит в ответ одно-единственное: — Добби почти свободен. Макар еще раз пихает его в плечо, громко смеется. Журавль не вдупляет: он, как говорил, знаток только одной классики — диснеевских мультиков. Антон блокирует телефон, не закрывая Контакт: там ему снова кинула заявку какая-то девочка из школы, у которой с Антоном три общих друга. Макар сказал, что она учится в седьмом классе, и у Антона очень много вопросов — и к этой дамочке, и к самому Макару. — О-о-о, — умилительно тянет Оксана. Вместо привычных светло-розовых теней — она так красится, что никто ей ни разу замечаний не делал, — прозрачные блестки, на которые Антон пялится. — Добби замотался? — В туалетную бумагу, чтобы стать мумией, — бросает Антон, коротко улыбнувшись. — Кроссовер вселенных. — Еба, как в «Войне бесконечности», — сразу загорается Журавль, и Антон смотрит, как он приподнимается и заглядывает Оксане в лицо: — Пошли в кино со мной? Макар с вопросом смотрит на Антона, мол, ты тоже нихуя не понял? Антон приподнимает бровь. Он не особо следит за марвеловской франшизой, знает только нескольких главных персонажей, но точно помнит — в каком-то паблике писали, что полноценный трейлер выйдет только в ноябре или декабре. Какое, нахуй, кино. — Нет, — отрезает Оксана, закатив глаза. — Идти еще не на что. — Ну я на будущее. В проеме двери появляется Катя — она тут же идет к ним, и Антон, осмотрев ее кружевной воротник на белой блузке, представляет на ее месте Арсения. Едва ли не видит, как тот останавливается на пороге, выискивает кого-то взглядом — и шепотом зовет Антона, точно ему не хочется привлекать внимание. Антон представляет это так ярко, и «Антон» мягким голосом Арсения звучит так четко, что он даже приоткрывает рот, не понимая, куда Арсений делся так быстро. Блять. Как его легко выбить из колеи. Он эту колею, ебать, сам угандошит когда-нибудь. С Арсением хочется увидеться — вчера они только переписывались, и Антон смог сказать ему тупое «здрасьте», когда шел с пацанами из раздевалки после физкультуры. Арсений был в черной водолазке, и Антон захотел его сожрать. Возможно, дело не в самой водолазке. Возможно, Антон пиздун — Арсения тянет затискать и потрогать в любой одежде. Антон талдычит, давит: в одежде. Иначе нельзя. Иначе — пиздец. Как было недели две назад, кажется. Антон не замечает, как дни сменяют друг друга. Просто живет. Старается не копаться в том, что будет дальше, что о нем там думает Арсений, какие он строил о нем ожидания — в понедельник он сказал по сути нихуя, — и есть ли вообще в их общении хотя бы какой-то смысл, если чувства никуда не деваются, а Арсений… а Арсений правда с ним только дружит — и чего, сука, Антон хотел? Что у него встанет член, а Арсений предложит помощь? «Ты помог мне с интернетом, за это я помогу тебе, раздевайся»? Какой же это жесткий, нахуй, сюр. Его за это булыжником пригреть надо. В такие моменты Антон сомневается, что он умный. Он трет ребром ладони левую бровь. Поднимает взгляд на ребят. Они что-то обсуждают — Антон пытается вслушаться, но его пиздецки сбила фантазия о голом Арсении, предлагающем ему подрочить. Опять. В живот бьет чем-то горячим. Сука, ты можешь перестать страдать хуйней хотя бы сейчас? Антон опускает руки под парту и сжимает ноги. Ему бы даже фильтр на мысли об Арсении не помог — сломался бы. Катя, подвинувшая к ним стул и подсевшая со стороны Макара (тот отодвигает учебник литературы, дневник и телефон и с улыбкой кланяется), спрашивает: — Все прочитали «Отцов и детей»? Я в субботу осилила. — Я тоже, — отзывается Макар. Антон подпирает ладонью подбородок. — Отныне я нигилист. Журавль скрипящим голосом спрашивает: — Кто-о-о? — Дед Пихто, бабка с пистолетом, еб твою мать, — отвечает Оксана, хохотнув, а следом сообщает: — Я не дочитала. Антон молчит. Все уставляются на него. Вместо школьной программы он читал другое — то, что дал ему Арсений (не себя, к сожалению). И ему не стыдно. — Я не понимаю, о каких отцах, о каких детях речь. Где матери? Кто их забрал? Непорядок. Все смеются — Антон улыбается. Мимо первой парты проходят Ира и Дарина, и у Дарины в руках почему-то два рюкзака. На одном из них — на темно-коричневом — мотыляется брелок, который Антон уже как-то видел. Прикольный. На улице солнечно — небо пиздец голубое, Антон такое в последний раз видел только в сентябре. Тогда светлело на минут тридцать или сорок раньше. Взгляд упирается Кузнецовой в колено, когда она садится за парту и проводит рукой по волосам. Колено — острое. Колготки обтягивают выпирающую косточку. Антон хмурится, потом понимает — уже пялит в пустоту, но отвернуться не может. Почему-то вспоминает, как в понедельник Ира писала в беседу по поводу осеннего бала. Как Антон зачем-то, блять, влез. Как на него свалился, как бешеная обезьяна с дерева, тот придурок со странными гребаными намеками. Охуел совсем. Когда утром Антон столкнулся с одним из них в дверях гардероба, он сразу же сжал челюсти — так, что заболели щеки. Денис и Никита ничего ему не сказали, ебаные ссыкуны, которые только и могут, что плеваться херней в интернете, но Антон все равно знал — «иди нахуй» было готово спрыгнуть с верхних зубов за одну миллисекунду. И было бы насрать — есть ли кто-то рядом, услышит ли это кто-то еще. Он бы не промолчал. Думать о причинах, о том, что, блять, смешного в «дэдди», как это связано с Антоном и откуда у них такая невероятная логическая цепочка — он не хочет. Не будет. Ему не до этого. И так себя знатно пожрал за последние дни. Вспоминал об этой хуйне не так часто, но, когда оно всплывало говном в башке, въебать в первую очередь хотелось себе — сколько раз Антон повторял, что ему насрать, столько же раз начинал думать об этом заново. Иногда он даже не понимает, о чем конкретно его мысли. Он может крыть всех матом, изъебываться в попытке отвлечься, но оно все равно продолжает там сидеть и трахать ему мозг — без презерватива, как сказал бы Макар. Антон хочет, чтобы они исчезли. Чтобы кто-то стер их в пыль — как он сам недавно хотел, но руки марать нет желания. «Идиот, — говорит он себе, — че ты несешь вообще». Несет херню — но желание врезать им всем никуда не уходит. — Матери решили не участвовать в цирке, — говорит Оксана, а Макар поворачивается к Антону: — Антох, о семье не шутят. Вот у меня батя щас по работе уехал в Варшаву, и если бы я с ним реально поехал, маман бы так и сказала. Она нас с ним считает клоунами. А мы не клоуны — в цирке не выступаем. Мы с батей за правду. Журавль гогочет — чуть со стула не сваливается, и его за плечо удерживают Макар с Катей. — Брат, ты живой? — Да, — с широкой лыбой кивает Журавль. Он уже собирается что-то сказать, но замолкает — Оксана на секунду смотрит на него, и у Журавля, кажется, начинается новая жизнь. Антон фыркает. Произносит, глянув на Макара: — У Макара на самом деле просто семья шахтеров, детей на уголь ставят, будете много пиздеть — засунут в бочку с ураном. Поэтому все серьезно. — Сука! — разносит Макара. — Ты че, черт! Оксана и Катя так громко смеются, что на них оборачивается Ира — Антон замечает это краем глаза, но не поворачивается: сам не может перестать смеяться. Недавно ночью Макар на угаре в беседе сказал, что у него отец — международный шахтер, и Антону большего было не нужно. Димка тогда прислал голосовое, где записал страшный фоновый звук из пещер «Майнкрафта». — Блять, Макар, вот почему ты такой бронебойный, — ржет Оксана, — у тебя даже к урану иммунитет. Макар с важным видом кивает, а Журавль спрашивает: — А че уран делает с человеком? — Не знаю, может, в шашки перекидывается? — задумчиво отвечает Макар и, поймав улыбку Антона, обращается к нему: — А, Антох? Шашки или шахматы? — Да в картишки. — Норм. Журавль издает протяжное «эй» и обещает, что спросит у Димки — мол, тот не будет выкобениваться. Антон же считает, что Поз — единственный из них четверых, кто начнет выебываться с большей вероятностью. Даже с большей, чем начнет сам Антон. До звонка остается несколько минут — Макар снова умоляет Антона добавить в друзья ту девочку, чтобы поорать (что значит написать ей «хеллоу» и посмотреть на реакцию), Журавль уступает место Кате, а сам садится сбоку. В классе становится тише: многие уходят в коридор, и Антон надеется, что ни Наталья Валентиновна, ни его одноклассники со звонком не вернутся — пусть гуляют, бродяги. Арсений Антону не писал — они немного поговорили утром, пока Антон делал горячие бутерброды в микроволновке и ел их, а потом тот больше не заходил в сеть. Антон даже не дергается: обычно по четвергам и пятницам Арсения хуй словишь в рабочее время — он как будто под конец недели по-особенному загруженный. Макар рассказывает, как ему хотелось проблеваться от какого-то персонажа в «Отцах и детях», и Антон, продолжая клоунскую линию, хватает висящий на крючке парты рюкзак, молча ставит его на колени и достает из маленького отдела целлофановый пакет и мятную жвачку. Серьезным тоном говорит: — Набор блевуна. Макар начинает угорать. — Сука. Я даже не сомневался, что он у тебя есть. Катя, улыбаясь, спрашивает, можно ли взять жвачку, и Антон сразу кивает — потом лезет дальше. Вытаскивает свернутую сторублевую купюру — на общак, — наушники — к ним претензий нет, — и: — Вот ключи. — Они звякают, стукаясь об парту. — От моего сердца. Не дам. — Не-е-ет, — плаксиво воет Журавль и валится на Макара, который сразу же обнимает его и громко шепчет, что все должны пройти через разбитое сердце и что это сделает Диму сильнее. Антон, поправив перекрутившуюся фенечку, встречается взглядом сначала с Катей, потом — с Оксаной. Те хитро смотрят друг на друга, а потом чему-то кивают. — Что? — спрашивает у них Антон. Он понятия не имеет, о чем они подумали. Те синхронно отвечают: — Что? Антон приподнимает бровь, дергает уголком губ и медленно двигает ключи к себе. Журавль вытягивает руку и делает вид, что пытается их стащить. Оксану внезапно зовет Ваня — он подходит к первой парте и кивает на коридор. Возле двери стоят Юра и Денис. Антон прижимает к верхнему нёбу язык. Журавль сидит с открытым ртом. Ладно. Антон тоже с этого в ахуе. Практически сразу в коридоре сиреной орет поломанный звонок — постоянно прерывающийся. Антону кажется, что перемена длилась вечно. Лишь бы его по-нигилистки не трахнули теперь: он же реально нихера не читал — знает только, что там есть какой-то хмырь, которому нихуя по жизни не нужно. Может быть, Антон его понимает. Наверное. Или нет. Вот Арсений ему нужен. Коты нужны. Мама. Дед. Пацаны, их братство. Арсений… в животе вновь что-то кубарем переворачивается — от мысли, каким он мягким, нежным, хорошим был во вторник. Как он улыбался, когда Антон притащил ему сырки — потому что совершенно спонтанно поперся вместе с Макаром и Журавлем в магазин, а потом слился, зная, что им надо ехать на стадион, — как Арсений несколько раз сказал ему «спасибо», когда они ехали обратно, как он… бля-я-я, несколько раз дотронулся до него — почти не дотрагиваясь, но это точно было, у Антона не может быть настолько сильных глюков. И прикосновение к локтю — когда сидели за компьютером, — и прикосновение к плечу, когда они уже шли обратно, и… сука, Антон чуть не сдох прямо там — он пытался держать лицо, держать на месте руки, но в тот момент казалось, что — все, сейчас, сейчас он ебанется, сейчас он все нахер сломает, сделает из двухэтажного дома обвалившуюся хибару, потому что не сдержится, потому что повернется к Арсению и сделает что-то. Коснется — сожмет, поцелует — засосет. Что-то сделает. Антон не умеет нихуя из этого — он даже не представляет, каково это — целоваться долго, целоваться с языком, целоваться слюняво. Сейчас фантазия об этом превращается в недостижимую мечту — и дело уже даже не в Арсении, а в том, как Антону очень хочется целоваться, как ему хочется, чтобы рядом был кто-то, и здесь цепочка зацикливается — все ведет к Арсению. Раньше Антон хотя бы мог представлять кого-то… абстрактного. Вроде. Хотя бы год назад — мог. Может, он пиздит. Может, не помнит. Прошлая осень пролетела так быстро, что все, что залегло на илистое, щекочущее дно памяти, — это первый пробник по математике, снятые Макаром видосы того, как они двигали шкафчики в раздевалке и прятались за ним, пьяноватый Арсений и то, как он тем же вечером спросил у мамы про ревность. Антон толком никогда не может запомнить, когда и что было, но почему-то именно этот разговор отпечатался — и за него стыдно. Больше спрашивать о подобном нет желания, тем более в последнее время Антон себя чувствует приведением Каспером, только он нихуя не дружелюбный: мама то работает, то тусит с Валерой-мужиком, то создает имитацию нормальной семьи, когда предлагает Антону посмотреть вместе фильм, хотя он ей уже несколько раз сказал, что он собирался идти на день рождения. Хуево. И мама наверняка хочет его обвинить — мол, совсем от семьи отбился, но у Антона к ней претензия абсолютно идентичная. На истории Макар делает вид, что обижается на Антона — тот сказал, что мемы с котятами популярнее мемов с песиками, а потом пошел доказывать это количеством пабликов, — и делит пространство парты линейками, собранными у некоторых ребят в классе. Иван Алексеевич, отвлекшись от бесконечного сорокаминутного монолога, спрашивает, что они делают, а Макар со смехом сообщает, что составляют проект нового моста над рекой. — Если никто из вас не будет сдавать историю, я вас трогать не буду. Только потише, пожалуйста. — Иван Алексеевич улыбается. На Антона с Макаром успевают обернуться все первые парты, а Ира, из всех, видимо, умеющая смотреть только на Антона, хмыкает — Антон стреляет в нее взглядом и ухмыляется. Та сразу поджимает губы, сканирует антоновское лицо и опускает голову в тетрадь. Объективно — сейчас он вообще ничего плохого не сделал. То-то же. — Да ведь? — допытывается Иван Алексеевич, когда ни Макар, ни Антон никак не реагируют на его слова. Кто-то сзади орет, растянув букву резиной, «я». Антон зачем-то говорит: — Я, наверное, буду сдавать. — Зачем тогда мост строишь? — Это я строил, — сознается Макар таким грустным голосом, что Антон бы реально поверил, что он обиделся, если бы не прорывающиеся смешки. — Антон Шастун внимательно вас слушал. — Да. Иван Алексеевич прищуривается, с улыбкой смотрит то на Макара, то на Антона, а потом — хлопнув — предлагает возвращаться к уроку. Дарина что-то у него спрашивает, тот кивает, и она, протиснувшись между второй партой и спинками стульев, выбегает из кабинета. Хлопок двери похож на звук подорвавшейся маленькой петарды — пиздюки запускают такие недалеко от школы и пугают бездомных собак. Антон уже раза два ругался на них. Перемена приходит вместе с Викторией Александровной — она созывает их в медпункт, чтобы проверить зрение. Антон идет вторым — Макар делает ему массаж, словно Антон — кикбоксер, готовящийся выходить на ринг, Димка, подхватив, дает мотивационную речь, и в медкабинет Антон забегает со смехом — его туда толкают. Медсестра хмуро спрашивает его имя — не помнит, мать, кому помогала с пораненной рукой, — а потом встает из-за стола и показывает на небольшую табуретку. Из-за приоткрытой двери появляются головы Макара и Журавля, и медсестра шикает на них. — Очки носишь? — У меня нормальное зрение. — Давно проверял? Антон кривит правую часть лица, тихо вздыхает. — Когда мы в «Центр здоровья» ходили. — Кажется, это тоже было прошлой осенью. Девятый класс — это манная каша, в которую засыпали овес, пшено и гречневую крупу, а потом спросили, нужно ли добавить риса. На медпроверки в детскую поликлинику их водят раз в год — в восьмом классе их даже разделили на три группы, и Антон помнит, как он сидел между Димой и Димой на лавочке и ждал, пока его пустят в процедурный кабинет, где он поделает любимые штуковины — понажимает на кнопочки для проверки реакции, поваляется на нескольких кушетках и задует шалаш — для проверки легких. Антону всегда говорили дуть побольше воздушных шаров «на досуге». Медсестра ничего не отвечает — выглядит так заебанно, что Антон решает не устраивать клоунаду, а просто молча называет все буквы. Он не увидел два последних ряда. — Ну просто лучший, — встречает его Макар, кивая и шевеля руками так, будто читает рэп. — Лучший! Мальчики чередуются с девочками. За Антоном идет Ира — она стояла, прислонившись к белой двери и сложив руки на груди, когда он выходил. Как-то часто она сегодня попадается ему на глаза — даже утром, когда он уже вытаскивал наушники и собирался убрать их в рюкзак, она появилась из ниоткуда: бросила ему «привет, Шастун» и обогнала его — на ней было пальто до колена, но Антон не помнит цвет. То ли синее, то ли черное. Журавль предлагает пойти в столовку. Ему сказали, что ему нужно сходить к офтальмологу, и он поник духом — Димка поддерживает: — Братец, не отчаивайся. Если у тебя появятся очки, мы с тобой станем еще ближе. Журавль только вздыхает. Антон решает промолчать — пока Макар роется в телефоне, у него есть время проверить собственный. Не зря. Смахнув оповещение из «Гугл Фото», он на ходу жмет на сообщение от Арсения. Сердце делает кувырок. Сегодня тот день, когда я мечтаю о дополнительном выходном.. и мне кажется, я уйду даже позже шести, блин, потому что снова позволил навалить на себя кучу всякой фигни (даже -муры), которая меня не касается. Бешусь даже из-за кактуса моего, представляешь!!! Бешусь, что забываю его полить.. Надо напоминалку поставить наконец Антона не удивляют эти сообщения. Он же так и думал: четверг и пятница — самые нагруженные у Арсения дни на неделе. Тот написал ему еще час назад — Антон в этот момент досиживал последние минуты второй литературы. Перед историей Макар потащил его в туалет, и они зависали там, слушая музыку и обсуждая фильмы, на которые можно было бы на выходных сгонять в кино. Чувства, что Антон что-то упустил, нет, но все равно… херово как-то. И Арсения нигде не видно: спрятался, как цуцик — от холода. Антон оглядывает холл и останавливается у крайней колонны, приподнимая телефон и отмахиваясь от макаровского «ты че?» одним: — Щас догоню. Пацаны заходят в столовку, и Антон, прислонившись к холодной колонне плечом, подумав, печатает:

Вот уходить после шести идея заранее провальная

Арсений

Иди домой вовремя

Не дай этому дракону себя сожрать!

Антон отвлекается на детей — те бегают возле теннисного стола, и Антон хочет на них наорать, потому что они заебали мельтешить, но только пыхтит и, поправив на плече рюкзак, идет в столовую. Помещение залито светом — солнце распаляет стекла так, что у Антона краснеет щека и на виске выступает слой испарины. Парни сидят в углу, и Антон им очень благодарен: дотуда не доползают лучи. Когда Антон подходит к столу, Макар и Журавль сразу бешено убегают — точно в темноте вляпались в кипящую жижу. Димка сидит без очков и вытирает коричневой тряпочкой линзы. — Пошли выпрашивать жрачку, — объясняет он, подвинувшись, хотя Антон ни сказал ни слова. Он плюхается рядом и, положив телефон на стол, ложится на согнутый локоть. — Сейчас им дадут голый суп. Антон быстро смотрит на стоящих недалеко от буфета Журавля и Макара — они о чем-то переговариваются, поглядывая на повариху, носящую туда-сюда посуду. Дежурные пинают хуи, и Антон их понимает — они с Макаром делали так же на уроке между завтраками и обедами. — Голый суп, сделанный с любовью, — мямлит Антон, не раскрывая рта. — М-м-м. — Не завидую. — Жить-то хочется. Димка усмехается, убирает тряпку в раскрытый чехол и надевает очки. Единственный из них выглядит как нормальный ученик — без толстовок, джинсов и футболок с картинками, за которые директриса бы отправила их в нокаут. Гудит телефон. Антон специально выжидает несколько секунд. Нет, у него не ебашат в приступе органы от мысли, что Арсений прислал ему сообщение. Антону вообще похуй — даже бровью не ведет. Димка бы мог сказать: «Тебе написали», но он молчит: достает из рюкзака яблоко, предлагает его Антону и, когда тот отрицательно мычит, откусывает огромную ярко-красную часть. Тебе написали. Из них четверых Димка бы никогда не обратил на это внимания, а если бы и обратил — держал язык за зубами. С Антоном — точно. Прикольно, когда так хорошо знаешь человека. Антон перемещается на другой локоть и, пододвинув телефон ближе, вводит пароль — отпечаток не срабатывает. Димка продолжает хрустеть яблоком, иногда тихо посмеиваясь. Скорее всего — с пацанов. Спасибо.. если бы это еще было так легко- отложить дела, которые нужно срочно сделать. И я бы лучше.. честно - подружился с драконом, а не со всей этой ерундой, которую легко!!! можно выбросить, и никто даже не заметит, блин «В сети». Тут. Антон — он переименовал Арсения из «Надо» в одну букву «А» и живет в кайф — зачем-то нажимает на нее, сразу возвращается в диалог. Приподнимается, снизив яркость, и медленно печатает:

Приди в понедельник?

Типа

Это лучше, чем долбить себе мозг вечером в конце недели, да

Или ты занят по понеделькам?

Антон бы задал вопрос иначе. Или ты занят другим — делом, человеком — по понедельникам? Там нет места школе… твоей работе, верно? Вместо значка онлайна появляется «печатает…». Антон следит то за одной, то за двумя, то за тремя точками. Чуть ли не считает секунды, блять. Димка вдруг кричит: — Не надо! Антон поднимается, заблокировав телефон. Макар, смотря в их сторону, поочередно тыкает пальцем на какие-то булки и конфеты в буфете, пока Журавль держит в руке глубокую тарелку и ковыряется в железном «стакане» с вилками и ложками. Димка спрашивает: — Или ты хочешь? — Не, — мотает головой Антон, — я перевариваю умственную пищу. — Голова. — А то. Антон вообще толком не питается в школе: он может позавтракать, если его не тошнит по пробуждении, но в основном наедается после уроков дома — наливает себе суп, если есть, накладывает второе, потом еще может бахнуть чего-то сладкого и соленого, если зашел по пути в магазин или полез в заначку. Если ему хуевенько — когда он сильно устает за день и хочет хотя бы как-то поднять настроение, — это всегда работает. Потом Антон любит поспать. Димка говорил, что он, если спит днем, всегда ставит будильники минут на двадцать-тридцать, чтобы не «переспать» и чтобы случайно не проснуться вечером, но Антон как раз из второй команды. Затем еще чувствует себя как кусок говна, которое даже Радик понюхал — и решил не есть. Я же и так часто по понедельникам рабочие штуки делаю )) это как бы выходной, но выходной от школьных стен хахаха. А вообще.. может быть. Может, правда лучше пойти домой и прийти на пару часиков в понедельник.. мне же никто не запретит Знаешь! Во-первых, спасибо тебе, Антон )) во-вторых, я заметил одну штуку, может, ты тоже.. в общем! Когда мы переписываемся, мы друг друга толком не перебиваем, и я в таком удивлении с этого! Я имею в виду, мы как будто друг друга ждем, когда сидим одновременно онлайн и переписываемся )) Нахожу это очень милым, вот Давно хотел сказать.. Антон выпускает тонкую судорожную струю воздуха. С каким лицом Арсений это печатал? Он в этот момент был в кабинете? Наверное, один? Он все еще не знает, как на такое отвечать. Хочется, чтобы Арсений был тут. Чтобы Антон не думал, какая фраза в ответ будет самая уместная — по-уместному нормальная, — чтобы он не обосрался и не опозорился. Переписки — та еще херобора, Антон теперь согласен. Чаще пишет первым он. Что будет, если он в один день решит подождать? Напишет ли Арсений первым?

Тебе никто ничего не может запретить [Ответ]

О [Ответ]

Это прикольно) я даже не замечал

Такой вот у нас интернетный этикет

Хотелось бы конечно, чтобы в реальной жизни его побольше было

Сука. Антон перечитывает сообщение и превращается в руку-лицо.

Не типа, что мы перебиваем друг друга в реале

Просто

Почаще хочется

Вот так. Все правильно. Антон, понимая, что Арсений уже вряд ли зайдет в ближайшую минуту, убирает телефон в карман, одергивает рубашку и закидывает ногу на ногу. Димка машет приближающимся Макару и Журавлю — те громыхают тарелками с супом об столы, и Журавль снова убегает. — Пацан к успеху шел, — комментирует Макар, перекидывая ногу через лавочку, — за хлебом. — Еба, за хле-е-ебом, — тянет Антон. — Лакшери. Макар подмигивает. Димка почти целиком съедает огрызок от яблока. — Правильно, мальчики, питайтесь правильно, чтобы потом девчонок на руках носить, — добавляет Димка, улыбаясь, и Макар дает ему «пятюню». — Мы же джентльмены. — Особенно Димон. Антон фыркает. Он на руках носит только котов и кошку. Поднять человека бы не смог. Наверное. Журавль возвращается с тремя кусками хлеба. — Че успел, пацаны, держите. — Макар забирает у него самый большой кусок. Дима приземляется перед Антоном. — А че опять Димон-то? — Ниче, — все еще улыбается Димка. — Говорим, какой ты охеренный. Через пару минут Антон, сыграв сценку, что умер от обезвоживания и сам себя задушил, выходит из-за небольшого столовского угла к фонтанчику, где обычно оттирается малышня, и… Антон притормаживает, чуть не врезавшись. Арсений. — Ой. — Он приподнимает брови и вдруг начинает улыбаться — так, что Антон дает себе залипнуть на маленькую ямку на левой щеке. На коже виднеется совсем небольшая щетина — утром брился, наверное. — Ой, — серьезно повторяет Антон, улыбнувшись в ответ. Их стол находится практически у него за спиной, но увидеть его может только, наверное, Макар — если вытянет шею и заглянет за выпирающий угловой кусок плиточной стены. — Как вода? Арсений трет кончиком указательного пальца под губой. Подбородок мокроватый. — Как на водопое, — отвечает Арсений, хихикнув. Антон выдыхает. Да. — А у тебя? — Как в Тихом океане. — Ты был там? Антон кивает. — Плавал в былые времена. Арсений наклоняет голову к плечу. Кто-то пробегает мимо с воплями о разлившемся компоте. — Расскажешь потом? — Конечно, — тише говорит Антон, соскальзывая взглядом к арсеньевским губам. Тот шевелит ими, сначала сжимает, потом — приоткрывает, и Антон видит верхушку нижнего зубного ряда. — Хорошо. Антон оглядывает его лицо. Сжимает в карманах руки. Трогать. Хочется трогать. Только его. Больше никого. — Хорошо. Антон не понимает, где он находится. Зачем он сюда шел. Арсений как будто слышит: — Ты пить? Точно. — Угу. Когда Арсений оглядывается, Антон хочет вытащить руки — хочет схватить Арсения за щеки, прижать к своему лицу, провести по нему носом, губами, пальцами. Хочет, чтобы все исчезли. Заткнулись нахуй. Стерлись по собственному желанию с земли — и только они вдвоем, больше никого, только Арсений, только… Сейчас — только он. Антон прикусывает губу. Знает — они бы смогли поговорить, если бы не все это. Арсений — почти улетучившийся, Антон уже видит, как он отворачивается и выходит из столовой, как он снова не может его никак удержать хотя бы ненадолго — говорит: — Я пойду?.. Почему ты спрашиваешь? Иди, иди. Я все равно нихуя не могу сделать. Антон кивает. Не произносит ничего такого, как «до свидания». Или — пока. Потому что это вообще здесь не нужно. Арсений легонько улыбается ему. Потом уходит. Антон наклоняется к фонтанчику и впервые за день не хочет уебаться об него башкой.