Дать задний ход

Надо попробовать еще раз. Антон, шмыгнув, разводит пальцы на экране телефона в разные стороны — теперь в кадр попадают его обрезанные плечи, наполовину скрытое корпусом мобильного лицо и мокрая челка. За Антоном находится шкафчик с полотенцами и какой-то маминой косметической хероборой, и на фотке он выглядит как с нихуя возникший дрозофил, садящийся на надкусанное яблоко. Ракурс должен быть… нормальным — без всякой лишней херни позади. Тянет сладким шампунем и сыростью: полы все в воде, потому что Антон забыл постелить любое рандомное грязное полотенце из корзины, а коврик мама кинула стирать. Сейчас она сидит на кухне и грызет тыквенные семечки — весь день спала после смены, и Антон ей завидует. Он тоже хочет спать, хотя и понимает, что у него это желание не зависит от количества часов, когда он занимался чем-то полезным. Несмотря на солнечную неделю, в сон клонит, сука, постоянно — Антон даже на перемене перед элективом по матеше сегодня успел прикорнуть. А мама себя загоняет. Антон не хочет винить ее в этом, потому что она буквально жопу рвет, чтобы они более или менее нормально жили, но сама она в таком случае никогда не живет. Какое здесь счастье вообще. Блять. Так. Вновь подняв телефон, Антон делает несколько фоток: бледное лицо на них такое квадратно-сложное, что его можно использовать для игры в шахматы, уголок рта — кривит, и Антону это уже не нравится. Он психованно удаляет все, что получилось, и, поправив рукав футболки и расправив плечи, пытается насильно расслабить лицо. Сука, его как будто приволокли фоткаться в ванную с уткнутыми в спину раскаленными вилами — как тупого вампира, пойманного за углом людной улицы, пока он пытался разодрать кому-то шею. Антон — не пытается. Ему есть чем заняться. Хотя бы, нахрен, сделать фотку для Арсения. Без кривляний, мемов, приколов, потом — попыток отшутиться, потому что всегда легче обосрать себя первым, чтобы потом… вдруг не стало грустно, если что-то не понравится. Так Антон думает, хотя Арсений ни разу ничего оскорбительного — еще бы — не говорил и не писал. Милка, до этого сидевшая на унитазе, оказывается на краю ванны. Она не мяукает, никак не отвлекает, хорошая, Антона, и он оборачивается на нее с улыбкой. — Усища у тебя, конечно… незабываемые. Милка смотрит на него и внезапно, дернув пушистой лапой, начинает вгрызаться в нее. — Ладно. Не буду мешать. В душ с Антоном ходит только Милка: Чупа и Персик обычно его наебывают — доходят, шевеля хвостами и перекрикивая друг друга, до дивана, а потом сваливают, а Миша в принципе игнорирует антоновское существование, если он не голодный, а голодный он примерно всегда — поэтому Антона он использует в личных кошачьих целях. Черная лохматая жаба. Арсению понравилось это Мишино прозвище. Милка продолжает жрать шерсть, и Антон шикает на нее. — Хватит, — повторяет он ей. Кошка складывает лапы перед собой, и они чуть свисают с края светло-зеленой ванны. Под ней стоят два темно-синих лотка, и один из них всегда забитый — Миша определенно оптимист. Рядом рассыпаны камешки наполнителя. — Умничка. Моя умничка. Хвост Милки дергается. Антон улыбается, поворачивается к зеркалу и рандомно щелкает на белую круглую кнопку внизу экрана. На получившейся фотографии видно и его, и Милку — та похожа на здоровенный бело-черный шерстяной комок, из которого торчат два светло-желтых глаза. Антона зацепило не целиком: только правую сторону лица с прищуром, ладонь, держащую телефон, и почти рассеившуюся тень улыбки. Не хочется фантазировать о том, как отреагирует Арсений. Он, возможно, все еще ужинает, и Антон, собрав яйца в кулак, решает сегодня вечером не думать, что Арсений в квартире, на кухне, в одном тесном пространстве — не один, что там эта Марина и что… они сейчас, может, разговаривают, смеются, Арсений предлагает ей долить чая или чего-то крепче, целует ее, мимолетно касается, как делают, Антон может только предполагать, люди в отношениях, улыбается ей — влюбленно улыбается, и сегодня вечером Антон отказывается думать, каково это — когда взгляд ловит такую улыбку, когда ты — тот, из-за кого она появляется. Хуйня, абсурд. И финалочка подобных мыслей всегда одинаковая, и Антон пиздецки ревнует — как кто-то, кто имеет на это хотя бы какие-то права. Права обладания, права на то, чтобы знать, где Арсений и с кем, и в этом нет нихуя нормального. Иногда на Антона накатывает — он уже почти затрагивает эту тему с кем-то из пацанов, что-то типа «меня так заебала ревность», готовое выброситься из его рта с такой небрежностью, неосторожностью. Точно не Антон держал каждое чувство столько времени в себе, точно это было решение какого-то левого чела, вклинившегося ему в мозг паразитом, из-за которого потом начнется всемирная эпидемия. Легко сказать: это не я. Легко сбросить с себя вес ответственности, притвориться, что тебя это не касается, но в этом же на самом деле нет смысла. В последнее время Антон все меньше находит его хотя бы в чем-то. Нет смысла притворяться. То есть… он есть — блять, конечно есть, люди же прячутся, скрывают что-то, пускай из разных побуждений, но скрывают — из-за стыда, страха, зависти или чувства эгоизма. Антон собрал целый мерзкий букет, где почти каждый лепесток засох, а стебельки покрылись белыми вирусными пятнами — не вылечить. Можно сколько угодно пытаться поливать умерший букет, но он уже сдох — и ничего с этим не сделаешь. Делай вид, не делай, итог один: все ведет к одному, даже если ты всю жизнь жил во лжи. Но Антон слишком сильно преувеличивает все то, что происходит с ним, потому что — в этом он уверен больше — это все не навсегда, когда-нибудь ему станет легче, когда-то все выровняется, как выравнивается у всех. Это кажется само собой разумеющимся. Закончить школу, пойти в университет, найти работу, съехать от родителей, снять квартиру или взять ипотеку, жениться, создать семью, дать имя ребенку, завести кошку и собаку. Два раза поменять паспорт, получить повышение на работе и прибавку к зарплате. Пиздец какой-то. И кажется — так все и будет. Все через это проходят. И ты пройдешь, и ты не исключение. Что бы ты сейчас ни чувствовал, все будет так же, как у всех. Может, чуть иначе. Антона это уже заранее раздражает. Он посмотрел мысленный смонтированный мозгом на коленке трейлер к будущей жизни, и теперь ему хочется отмотать все до момента, когда этих мыслей не было. Ему хочется плюнуть себе под ноги. Сказать, какой он предсказуемый — в том, к чему всегда ведут его мысли, в том, что происходит с его головой, когда он остается один. А еще больше ему хочется пойти в комнату и лечь спать. Он отправляет Арсению фотографию, поднимает с пола грязное полотенце, выключает в ванне свет, подхватывает кошку и укладывает ее на диван — Милка сразу вытягивается и начинает мурчать. Антон снимает ее на видео, чмокает в мокрый нос. Он всегда боится дотронуться до кошачьих носов и почувствовать, что они сухие. Мама сидит на кухне, глядя в телефон. Антон останавливается в проеме, не давая себе пройти наверх сразу: ему как будто надо что-то сказать, но рот пустой, огрубевше-сухой, поэтому Антон молча подходит к столешнице и наливает себе воды из-под крана. Мама включает какое-то видео, даже не поднимает на Антона голову. И когда он, сфоткав облизывающегося на подоконнике Мишу, уже собирается уйти, мама бросает: — Надо подпоясать пояса, иначе придется положить зубы на полку. — Я тебе свои зубы не отдам. Мама проводит руками по распущенным волосам, широко зевает. — Я к тому, что в этом месяце у меня зарплата мизерная будет. — Знаю, — мычит Антон, присев на корточки на первой ступени и шевеля пальцами ног над полом. — Каждый раз же одно и то же. — Вы посмотрите, ничем его не удивишь. — Я уже та-а-ак жизнь познал… — В каком это смысле? — вскидывает мама бровь. Антон смеется. Из зала выбегает Милка, притормозив возле глубокой тарелки с водой. — Че-то произошло, что ли? — Да, я узнал, что такое засос. — Иди в баню, — цыкает мама, фыркнув, — кто тебе там засосы ставит? Никто. Антон делает вид, что задумывается, а затем щелкает языком и выдает: — А, нет, это я перепутал. Я узнал, что значит набухаться от кваса. — Где-то я такое уже слышала. — Из двора доносится звук открывающейся двери забора. — Вон, деду щас расскажешь, кому там засосы ставишь. — Нет, спасибо, — собираясь ретироваться, мотает головой Антон. Видимо, мама позволяет воспринять его слова всерьез, потому что: — Ты же смеешься? — Что? Он чуть наклоняет голову, чтобы было видно маму, потому что он уже почти поднялся на второй этаж — местную темницу, в которой бывает светло только часов в двенадцать. — Ты с кем-то шашни крутишь? — Нет, — спокойно отвечает он, не желая ерничать и устраивать бесплатное цирковое представление. — Не кручу. Мамин взгляд как будто смягчается. А потом в коридоре раздается громкий голос деда — и Антон сбегает в комнату, потому что сил на общение еще и с ним у него уже нет. Тот в последнее время выглядит как три счастливых деда вместе взятых — постоянно что-то спрашивает, чаще сидит вечерами на кухне, один раз даже к Антону в комнату поднялся, и он чуть не обосрался, когда в дверях появился огромный темный, почесывающий что-то на лице силуэт расплющенной версии Лох-несского чудовища. Хотя Антон и жалуется на размер их дома и участка, когда ему нужно убираться, он реально рад, что у каждого есть свой угол — и пересекаются они по большей мере только внизу: на кухне и в зале. В спальне холодрыга — Антон забыл закрыть окно, когда уходил в душ. Бросив телефон на кровать, он шагает к столу и, потянув его на себя, отодвигает от подоконника, чтобы можно было нормально задвинуть занавески. Ручка пластиковой форточки сначала не поворачивается, и Антон сильнее надавливает на нее, заглушая все звуки улицы: и глухое гудение проезжающих по дороге машин, и бубнеж очевидно набухавшегося соседа Белого, и звон цепи Радика. Недавно он сорвался с нее и гонялся по двору, а нашли его лежащим под круглым столом в беседке — на нем же сидел Персик, единственный, кому поебать на пса и его мельтешение рядом. Такая ебанина: теперь постоянно связывать гребаную форточку с Арсением. Даже после поцелуя такого не было. Вчера Антон распахнул окно на кухне, чтобы пообщаться с сидящей на карнизе Милкой, а потом сам же угодил в мысленную ловушку — завис, дотронувшись до ручки, и вспомнил, как Арсений сморозил что-то, что Антону показалось знакомым. Понадобилось буквально один раз моргнуть и, сука, понять, что тогда — в вонючем мальчишеском туалете, куда Арсений пришел с тряпкой, — он тоже что-то говорил. Не прошел мимо. Такой, блять, заботливый, что у Антона и тогда, и сейчас нет никаких сил реагировать на это спокойно. Потому что не каждый день такое происходит. И никогда это больше не произойдет. Может, Арсений и подумал об этом, когда завис — словно поймал невидимым сачком антоновские мысли. Может, Арсений глазел ему в лицо и сказал себе: «Больше никогда», никогда — не позволю этому случиться, никогда ты не подойдешь ко мне так близко, никогда я не дам тебе поцеловать меня снова. Справедливо. Ноль претензий. Так и должно быть. Правильно. Антон — спустя гребаных полгода — все еще не понимает, как все обошлось просто… ничем. Тишиной, отсутствием ругани, вызова к директору, звонка маме. Заебись, он поцеловал школьного психолога и ничего за это не получил. Более того — они теперь общаются, ведут себя так, словно это что-то, что никогда не происходило, и Арсений не может… как он там сказал? Собрать все в кучу? Все — это мысли о поцелуе, о поступке Антона, о его чувствах, да? Разбросал игрушки и не убрал. Спустя полгода об этом вспомнил, а уже ничего и не сделаешь — все разложили по местам за него. И вроде бы спокойно, никто об этом не говорит вслух, а все равно ебано: стыд и странная, как будто неуместная грусть делают все сами. Антон уверен: никто бы не поступил так же, как Арсений. Никто бы больше не промолчал. Ни тогда, ни сейчас. Что-то бы да произошло. Антон сам никогда в жизни, никогда, сука, в жизни не сможет заговорить об этом. Не захочет. Он скорее превратится в пятого кота дома, признается Арсению в чувствах или начнет править Сатурном, чем позволит себе высказать что-то о поцелуе вслух. Пиздец. Поцелуй. Он реально целовал человека, который… мужик. Который старше. Который общается с ним сейчас. Точно: никто бы не поступил так же. И Антон не хочет себя обнадеживать. Если Арсений… что автоматически просто бредятина — или хлебятина, — если он гей, то Антону все равно ничего не светит. Нет, он точно не гей, это было бы сравнимо с подрывом мира, который Антон несколько месяцев беспрерывно строил в «Майнкрафте». Сравнимо с подрывом мира реального. Блять, живешь-живешь, веришь в одно, а потом раз — и тебе дают арматурой по затылку. Вырубают ночью в закоулке. Просыпаешься потом, не знаешь ни имени, ни фамилии, а жизнь, сволочь, продолжается. Нет. Арсений, пялящийся на его ногу. Арсений, смотрящий куда-то ему в шею — прямо на руку, скользящую по коже. Арсений, садящийся рядом. Арсений, краснеющий, когда Антон приносит ему сырки. Арсений, смущающийся слов о прижатом к стене Антоне. Чувствующий неловкость. Замалкивающий, захлопывающий рот — свой теплый, горячий рот — Арсений. На Антона направляют работающую газонокосилку, а он стоит и ничего не делает. Он просто в ахуе. Бывают такие дни, когда в такое начинаешь верить с новой силой, даже если только что убедил себя в обратном. Когда думаешь, что, если перехватишь чужой взгляд, направленный на твою ногу, ты вдобавок сможешь опустить на колено, упирающееся в твое же, руку и тебе никто ничего не сделает. Когда в автобусе двигаешься ближе и прижимаешься плечом. Когда ощущаешь касания к локтю и пальцам, когда поворачиваешь голову — и впериваешься взглядом в светящиеся глаза, на которых бы экономили электричество, поднимаешься им выше — по темным бровям, по родинке возле виска, и ебанешься. Ебанешься от мысли: ты тоже смотришь на меня. Тоже о чем-то думаешь. Может быть, не обо мне, но ты смотришь на меня внимательно, долго, и… Язык останавливается перед сомкнутыми губами. Это было бы слишком очевидно — облизать губы, показать, как от Арсения отсекает кусок внутренней выдержки. Выражение лица становится ответами на все вопросы в задачнике, становится страницей с чит-кодами на игры. Его буквально взламывают, и нужна секунда, чтобы взять себя в руки. Потом — посмотреть снова. Арсений с чего-то смеется, случайно так сильно дергает коленом, что врезается в пластиковую спинку переднего сидения и шипит. Антон не дотронулся до него тогда — но протянул руку, сжал ее в итоге в кулак и положил на рюкзак. — Сильно ударился? — Ничего страшного, — пробормотал тогда Арсений, потирая колено. Это не ответ на вопрос — Антон указал на это, улыбнувшись уголком губ, а Арсений улыбнулся в ответ: с точно таким же выражением лица, как сегодня в столовой возле фонтанчика. Антону хочется больше дней, когда у них есть возможность быть только вдвоем. Он пока не знает, получится ли прийти к Арсению в следующий вторник — и получится ли беспалевно свалить от пацанов и любопытной тети Зои, уже один раз спросившей, чего Антон тут после уроков мотается, но… хотелось бы. Что-нибудь придумает. Он нащупывает на кровати телефон, валится поверх одеяла и проверяет уведомления: голосовые от Димки и Макара в беседе и сообщение от Арсения. Был в сети шесть минут назад. Обалденная фотография.. мне нравится!

Милка определила ее судьбу

Арсений сразу появляется в сети: Антон не успевает закрыть диалог. Не только она, конечно Фотограф тоже! Блять. Антон орет в подушку. Потом, вытерев от слюней рот, пишет:

Я ему передам

🤣🤣 Я и сам могу

Да не, я уже сказал

Он доволен

Я очень рад :) Мне нравится цвет вашей ванны

Она сначала принадлежала Шреку

У меня она просто белая, а я хочу черную.. тотал блэк )) Зачем вы ее отобрали 🤣 [Ответ]

Не отбирали

Это раритет

В цвет своей души? [Ответ]

Антон широко зевает, дергает ногами, двигая одеяло, и укрывается. Арсений отвечает, что цвет его души не черный, потому что, получается, тогда она пустая, и Антон ждал этого ответа — он его практически предсказал, блять. Это приятно. Почти как выигрыш в лотерею. Антон в ней не участвовал и не выигрывал, но он, нахрен, уверен, что это лучше.

***

Ебашит дождь. У солнца аж блестят пятки. Еще неделю продержаться, и каникулы. Антон двигается к краю лавочки, чтобы пацаны могли сесть рядом. Раздвигает ноги и сцепляет руки в замок. По школьному радио гоняют песни, которые включали на дне учителя, малявки-пяти-шестиклассники гоняются по коридору из угла в угол — кто их вообще пустил на четвертый этаж, — и не дают кому-то выйти из кабинета русского, придерживая дверь спинами. Орут матом. Им уже сделала замечание Ира, но они в рот ебали ее слова. Очередной школьный день. Арсений вчера рассказывал, что когда-то ему казалось, что учеба в школе будет вечной — до момента, пока он не обнаружил себя на вручении с красным аттестатом и золотой медалью в руках. В сером костюме, в солнцезащитных очках, потому что была жара (как он все это помнит?) и с «тонной переживаний о будущем». Антон почти уверен, что его ждет то же самое. Оно уже вызывает такси. Наворачивает круги недалеко от школы. Сейчас, может, останавливается на светофоре. На красный даже будущее не пойдет. — Я просто в ахуе, пацаны, — восклицает рядом Макар, уткнувшись затылком в стену. Антон бросает на него взгляд, затем — встречается глазами с Димкой. Журавль сидит с другого краю и доедает крошащийся ему на брюки круассан с шоколадом. Димка спрашивает первее: — Чего такое? — Вы посмотрите, — он тыкает пальцем куда-то в сторону рисунков на стене напротив, а потом обводит, словно вырисовывая ладонью неровный круг, людей в стоящем на ушах коридоре, — как время, нах, летит. Он читает антоновские мысли. Антон произносит это вслух, Макар дает ему «пять» и продолжает: — Я вроде только шел в первый класс, такой чилипиздрик из Ромашково, когда там… девять лет назад? А теперь что? Что теперь? — Понимаю, я тоже недавно словил экзистенциальный кризис, — кивает Димка, отмахнувшись от предложения Журавля доесть круассан. — Но время еще есть. — На что, Дим? — тянет вялым голосом Макар. Антон копирует его позу и стукается затылком об полукруглый угол подоконника. Ладони почему-то потеют сильнее. Мимо проходит Дарина, и в ее руках зажат ключ с вырезанным, наверное, из линолеума квадратиком, на котором обычно маркером пишут номер кабинета. — Ну как на что. На то, чтобы быть тут и не рыпаться лишний раз. Всему свое время. — Странно слышать это от тебя, — причмокивает губами Макар. Антон не знает, закрыты у него глаза или открыты, но сам он готов заснуть прямо здесь. Ночью он слился с разговора с Арсением, потому что начал неконтролируемо вырубаться: еле себя пробудил, чтобы написать «давай спать». — Это почему это? Журавль влезает в разговор, и Антон приподнимает веки: — Кто-нибудь, доешьте, плиз. Он тыкает им светло-розовый целлофан с расслоившимся круассаном. Часть пальмомаслового шоколада запачкала пакет и кончики пальцев Журавля. — Сам свой пирожок с говном ешь, — угорает Макар. — Да я не могу больше, — со смехом отвечает Журавль, и Димка прижимает локти к груди, выставляя перед собой руки, чтобы его не задело. Антон улыбается. Димка тем временем, пока Макар толкает травмированный жизнью круассан обратно, сам отвечает на собственный вопрос. Трогает тонкие дужки очков и говорит: — Лучше не думать о взрослении и о течении времени, иначе можно нехерево так себе поднасрать. — Ауф, — вставляет Макар, фыркнув. — Но типа… да, — оживает он, выпрямившись и выдохнув подобно старому динозавру, которому поебать на наскальные предсказания о падающем метеорите, — думать об этом нет смысла, но мы все равно ведь думаем, бля. — Человеческая природа, — пожимает плечами Димка, тыкнув Макара в колено. Журавль шумно сопит и доедает злосчастный круассан. Музыка на радио выключается. Кто-то из детей возмущенно орет. Может быть, это не связано. Макар проверяет что-то в телефоне и коротко смеется: — Не знаю, моя природа — это просто охуевать с того, как все быстро меняется. Хотите верьте, хотите — нет, но я недавно с мамой смотрел альбом выпускной с четвертого класса, и я воо-о-обще не изменился. А все вокруг так выросли… Они вчетвером ржут. Антон искренне Макару верит. Тот что тогда, что сейчас — всегда был похож на плюшевого медведя, у которого ни одной пуговицы не отвалилось, ни одной нитки не видно. Вечно молодой. Антон быстро смотрит в сторону лестниц. Зачем-то. Просто так. Потом, повернув голову, видит: Дарина открыла кабинет математики, и их класс медленно заваливается в него, еле шевеля ногами по коридорной плитке. Их такое бремя обычных смертных не интересует. — Хорошо, что мы смеемся, — поднимает вверх указательный палец Димка. В отличие от Журавля и Антона, которые приперлись в толстовках, они с Макаром сегодня одеты по форме: их похвалила Виктория Александровна на первом уроке английского, а Антону и еще двум пацанам сделала замечание. Журавль сказал, что она его очень любит и не хочет ругать. — С хуя ли? — веселым голосом спрашивает Макар, почесывая подбородок и водя по нему подушечкой пальца. — Смех продлевает жизнь, значит, можешь переживать меньше по поводу ее скорости. Антон качает головой, тихо хмыкает. Макар же благодарно кивает: — Спасибо за поддержку, дружище. Разнес по фактам всю мою хрень переживательную. — Всегда пожалуйста. Антон, облизав губы, сцепляется взглядом с Ирой, которая почему-то все еще оттирается в коридоре и стоит ровно напротив: с белым телефоном без чехла, на каблуках и в колготках в маленький черный горошек. Если бы он был зеленым, Антон бы про себя пошутил, что на такой с радостью сбегутся червяки. В июле в деревне он лущил подобный червивый горох, долго пролежавший в черных ящиках на жаре, и несколько раз пообещал деду, что больше никогда этим заниматься не будет. Димка отказался приходить ему помогать, и Антон, блять, его вообще не осуждает. Он трет брови. Спрашивает, надавливая на лоб ладонью: — А у этого факта есть научное подтверждение? Ну, что смех продлевает жизнь. — Сразу видно, Шаст проснулся, — посмеивается Димка, а Антон уже тянется за телефоном в кармане. Ему надо знать. — Наверное, люди придумали это, чтобы им было легче существовать. — Как в принципе и все остальное, — по-философски заключает Макар. Антон вводит в Гугле «правда ли что смех продлевает жизнь», и под его запросом вылезает дополнение «на 15 минут». — Тут статья типа, что смех для женщин полезнее, чем для мужчин. — Су-у-ука! — расстроенно тянет Макар, наклоняясь и заглядывая Антону в телефон. Он невольно сжимает его чуть крепче. Антон выделяет одно зацепившее его предложение, а Макар сразу же его озвучивает: — Блять, они говорят, что мужики со временем теряют чувство юмора. Я не согласен! — В натуре, — доносится от Журавля. Он встает и проходит мимо в сторону туалета — с зажатым в кулаке грязным целлофаном. — У меня батя охуенно шутит. И ему только сорок три, а дальше че будет? Еще больше. — Твой батя — один на миллион. Мой постоянно херню какую-то несет, — усмехается Димка. Антон особо ничего сказать не может: он с отцом Димки общался не так много раз, чаще в диалоги с Антоном вступала его мама — крутая женщина. Мама Антона с ней раньше много по домашнему разговаривала. Антон блокирует телефон и хмурится. На вопрос он ответа не получил — никто не написал, правда ли информация о пятнадцати минутах. Дома почитает. В голове проносится: слава богу, Арсений сейчас не писал. Он сегодня еще ни разу не писал. Антон решил посмотреть, что будет, если он сам не напишет первым. — Мы докажем, пацаны, что не становимся менее угарными. Мы постареем и докажем. — Очень оптимистично, — скептично комментирует Димка, поднимаясь с лавочки и хватая с подоконника серый рюкзак. Журавль возвращается из туалета с мокрой рубашкой на груди. — Ты плакал? — Нет, — серьезно отвечает он, потирая ладони друг об друга. — А что? — Если плачешь, не скрывайся, — подхватывает Макар. Антон сползает с лавочки и вытягивается, подняв руки. В затылке и лопатках похрустывает. В коридоре уже значительно тише: многие разбрелись по классам, хотя звонка еще не было. — Я не ревел, вы че? — Да ниче. Пошли. — Макар закидывает руку ему на плечо и уводит Журавля в сторону кабинета математики. Антон зевает, прикрыв рот, и заслезившимися глазами смотрит на Димку. Тот вопросительно кивает. — Норм? — Норм, — повторяет Антон тихо. Почему-то вспоминается: вчера он реально был готов рассказать пацанам хотя бы вкратце о том, как его бесит, что он такой ревнивый. И впоследствии раздражающийся на самого себя. Димка медленно идет рядом, и это был бы идеальный шанс, но Антон снова, сука, молчит. Находит причины. Много людей. Шум. Два метра до кабинета. Несформулированные, разбросанные, как карты из-за ветра, мысли. Он почти уверен, что сейчас не время. В классе слышен только шепот. Антон садится за вторую парту. Стул под ним поскрипывает. Телефон в кармане продолжает молчать, и Антон, сжав зубы, достает из рюкзака учебник по геометрии и тетрадь, которую ведет с девятого класса. Обложка вся изрисована чернильными чирками и кругами, напоминающими воздушные шары. Мозг возвращает его к Арсению. Чем он занят сейчас? Думал ли он о том, чтобы написать Антону, или забил болт? Антон открывает учебник на середине. Смотрит перед собой. Сквозь страницы. Может, он вообще ему больше никогда не напишет. Ну, было бы прикольно. В какой-то степени даже ожидаемо. Антон бы его не осудил, как и Димку, отказывающегося чистить горох с червями. Его вдруг ошарашивает замыленными памятью словами о том, что сегодня третий этаж «закрыт» из-за девятого класса, пишущего пробник по матеше. Что-то такое брякнула англичанка на первом уроке, но их это и не касается: в пятницу они обитают на четвертом этаже, но остальной ребятне либо перенесли уроки в другие кабинеты, либо дадут им уйти — если уроки будут стоять последними. Блять. А где Арсений тогда, если у него кабинет отобрали? Он ничего такого не говорил, может, он там и сидит? Запасся конфетами, пряниками, чаем, теплой одеждой. Сидит работает. Его дверь обклеили изолентой и знаками «не входить», потому что, как Антон не раз замечал, все чуть что — сразу рвутся к Арсению при первой же возможности. Он не злой. Добрый. Если и ругающий — то без криков, истерик, дебильных угроз. На Антона он тоже пару раз ругался. Он сам уже не помнит причины, но это и не так важно: в любом случае всерьез его замечания воспринимать не получалось — ощущение, что Арсений, наставляя на путь истинный, вот-вот улыбнется, и все, и эффект сразу испарится. На Антона это по крайней мере действовало именно так. Как игра. Кто кого. Антон бы зарядил себе по затылку. Он не знает, откуда такие мысли в его башке. О каких играх речь. Оно просто появляется — он просто об этом не может не думать. Это же Арсений. Всегда, каждый день — Арсений. До конца школы… точно. Арсений. Что должно произойти, чтобы Антону стало искренне похуй, он не знает. Из-за приоткрытого окна доносятся гремящие звуки стройки. Антон чуть прищуривается, разглядывая ходящих вдоль третьего или четвертого этажа полупустого завода строителей, представляя, какой поднимется шум, если кто-то из них ебанется, и вертит между пальцев ручку. Нахуя-то раскручивает эту ситуацию до федерального масштаба: приезжает комиссия, к хуям перекрывает все близстоящие здания из-за аварийного состояния и опасности, а их школа просто попадает под горячую руку — и Антон сидит дома до конца осени. Ебнулся бы там. Но хотя бы поспал. В класс ковыляющим шагом заходит Ирина Николаевна, говорит «спасибо» Дарине, а потом, кивнув всем поздоровавшимся с ней, плюхается за рабочий стол. На углу широкой кафедры посередине кабинета лежат стопки тетрадей, огромная линейка с металлическими краями и мелки. Антон вдруг улыбается. Проводит костяшкой указательного по лбу, чешет брови. Ему вдруг становится спокойно. Странно-неожиданно спокойно. Почти не грустно. Его ничего не бесит. Мозг как будто обнулился. Он берет в руки телефон, кивает на какие-то вопросы Макара и Журавля, снова решивших снять школьный «вложик», медленно скользит пальцем по движку яркости, убавляя ее, и сглатывает. Сжевывает остаток улыбки. Сверху появляется уведомление. Телеграм не загружает его до конца, поэтому вместо знакомой арсеньевской аватарки есть только белая стрелка на голубом фоне с одним-единственным «А» возле. Бля. На выдохе. Как ты вовремя. Как ты, нахрен, вовремя. Антон зависает. Думает: как хорошо, что это произошло сейчас, а не тогда, когда Макар пялил ему в телефон. Не тогда, когда Антон был готов сцапать зубами любое новое оповещение в ожидании Арсения. Сейчас спокойнее. Точно его настолько заебало постоянно думать. Надо брать от жизни все. От Арсения, стоит Антону перейти в диалог с ним, приходит еще и стикер — с приподнявшим лапу полосатым котом. И тебе привет, Арсений. Хороший. Как я понимаю, что у меня начинает кипеть головешка от кучи дел? Когда я сначала искал тест для классных часов (о стиле обучения! Кстати, ты знаешь, какой у тебя?), а потом понял, что уже прохожу тест «какое я дерево» (я сосна, и я очень «настойчивый» и уверенный.. хахаха, это точно обо мне!), и чуть его не распечатал чижикам, блин.. Антон облизывает нижнюю губу, затягивая ее на пару мгновений в рот. Телефон зажат в обеих ладонях, и Антону кажется, что он нагревается от влаги на его руках. Написал. Первый. Написал. В своей манере. Когда куча слов, куча информации, и нужно перечитать несколько раз, чтобы точно уловить все до конца. Антон так шокирован, словно Арсений никогда до этого не писал ему раньше Антона. Да, он делает это чаще, потому что он ебаный приколист, который постоянно скидывает ему мемы или рассказывает, что ему приснилось или что он от кого-то услышал, но Арсений… это другое. Всегда, каждый день. Боковое зрение выцепляет взявшую с кафедры стопку тетрадей Ирину Николаевну. Антон вырубает слух. Все звуки превращаются в бессмысленное трение чужих голосовых связок. Вчера Арсений не остался допоздна. Сегодня не останется тоже. Антон доволен. Нехер лишний раз трепать себе нервы, когда можно спокойно пойти домой. Ну, или не спокойно. Арсений постоянно мельтешит — внутренне особенно, и Антон его, наверное, понимает: на том уровне, который ему доступен. Не до конца. Хотя очень хочется. Антон ведет взглядом по экрану: Арсений все еще в сети.

Ору, я подумал, что тебе скажут, что ты липа

Уверен, что мелкотне такой тест зашел бы больше

Не знаю

Я не учусь

Не хотелось себя обнадеживать — по-идиотски. Как бывало, когда Антон надеялся, что Арсений «в сети», потому что не выходит из диалогового окна с ним, а на самом деле… нихуя подобного. Не хочется обнадеживать — но каждое отправленное сообщение сразу загорается двумя белыми галочками «прочитано», и у Антона что-то щелкает в сердце. Звучит звонок. Ира, ходящая вдоль парт, уже раскидывает их контрольные тетрадки. Та самая, которой еще в сентябре поделилась она, падает перед ним — ровно под приподнятый над партой телефон. — Спасибо. Ира застывает рядом. Антон смотрит на нее. Ну? Она кивает, бросив: — Не за что. Он не удивлен ее реакции — как и толчку Макара в плечо. Тот подмигивает. Антон отмахивается. Смотрит в экран. Звук на телефоне вырублен. Не верю я тебе )) не учишься ты, конечно.. ты та еще умняшка, я говорил уже тебе А почему липа? Я липкий? Сладенький.

Я думал, ты себя имел в виду [Ответ]

Нет [Ответ]

Я же не Антон Шастун! А мог бы быть. Наполовинку. Имя убрать — и заебись. Пизда. А из-за чего? [Ответ] Одна штука, которую Антон когда-то заметил: Арсений по-забавному наивный. Антон так явно пытается развести его на любопытство, а тот даже словно этого не замечает — постоянно разбрасывается «почемучками» и улыбается еще так тепло-тепло, что варианта забить на придуманную мозгом Антона игру совсем нет. Ему это нравится. Аж шпарит поперек груди.

И слава богу [Ответ]

Будь Арсением

Так и сказать? [Ответ]

Арсений пишет единственно-короткое, такое не свойственное ему «да», и Антон, прикусив губу, медленно клацает, почти не глядя, по буквам, подскакивающим при каждом нажатии. Получается что-то вроде «потому что ты пиздец какой сладкий». Отправляет Антон другое — вырубив слух еще и внутри, чтобы не слышать привычную сирену-предупреждение. Сирену-стоп. Ему просто надо. Он отправляет:

Потому что липа кажется самой приятной из всех деревьев

Мне так кажется

А еще от нее приятно пахнет

Он не договаривает. Не добавляет: сладко пахнет. Аж в носу закладывает. Языком проведешь — потом все остальное будет казаться пресным. Недостаточным. Блять. Антон не поднимает головы, когда Ирина Николаевна говорит что-то о результатах контрольной. Даже не открывает тетрадь. Не реагирует на с чего-то смеющегося Макара. Едва ли моргает. Видит, как «был(-а) в сети 1 минуту назад» меняется на «в сети», а потом одна галочка превращается в две — и как сам валится с высокой скалы прямо в пропасть. Под ногами — река, и Антон въебется в нее головой, если не зацепится за что-то. Хотя бы, блять, за кого-то. За арсеньевский ответ. Я понял, Антон.. липа так липа )) Скинуть тебе тест? Антон, прикусив щеку, печатает:

Скинь

А то липе нужен собеседник

Определенно

Антон жмет на ссылку, параллельно думая: липе нужен собеседник. Не друг. И понимай, блять, как хочешь. Окей. Прекрасно. Антон легонько улыбается. Он поймет это так, как надо ему, даже если потом триста раз об этом пожалеет. Арсению нужен не друг.

***

Солнце расплескивает прозрачные лучи по правой стороне улицы. Арсений, уткнувшись подбородком в подставленную ладонь, наблюдает за бликующими, как зайчики, за окнами людьми и мотыляет заброшенной на другую ногой. Над двустворчатой входной дверью бренчит колокольчик — в «Лаваш» заходят парень и девушка и направляются к стеллажам с выпечкой и пирожными. Сережа сказал, что скоро у них появится доставка, осталось только купить лицензию на какую-то там программу… Арсений не помнит названия, блин. «Мы начали кверху жопой, — говорил Сережа, — надо было сразу с этого начинать, а мы ступили». Арсению хотелось его поддержать — но он не успел и рта открыть… Сережа убежал в служебное помещение, отделенное от главного зала сливающейся со стеной черной дверью. Арсений был там всего раз: Сережа проводил ему экскурсию, и тогда там стоял только один деревянный стол. Еще — компьютер, крутящийся стул (Арсений его опробовал!), высокая — под потолок — полка с бумажками и файлами и куча квадратно-прямоугольных коробок. Пока что Арсений сидит один. Ему… не грустно. Ни капельки, совсем нет. Сережа, когда подбирал его по пути, предупредил, что у «Лаваша» сегодня неожиданно снесло крышу, поэтому он станет внештатной белкой без колеса. Арсений хихикнул — хихикает и сейчас: со всеми такое случается… Он в последние дни ощущал себя примерно… так же. Думал, блин, что хотя бы в пятницу у него будет шанс спокойно заняться рабочими делишками, спокойно провести классные часы — ребята рассказывали ему об участии в конкурсе рисунков и поделок еще! — но его затыркали: постоянно забегали без стука в кабинет, просили посидеть в классе с пишущими пробный экзамен девятиклассниками, последить, чтобы никто не списывал (Арсений сделал замечание одному мальчику всего один раз, а потом притворялся, что кто-то закрыл ему руками — теплыми, приятными… — глаза), а потом еще бегать туда-сюда по лестницам за бумагой. В коридоре дежурил Александр Николаевич, и он словно даже попытался увлечь Арсения душевным разговором, но Арсений сбежал — он учителя физкультуры порой побаивается. Особенно когда он хочет «покумекать». За минут десять до окончания пробника — Арсений сверялся с часами в коридоре, — когда из двух девятых классов в кабинетах осталось всего человек пять или шесть, он пошел вниз… погулять. Нарезал несколько кружков по первому и второму этажам — при этом поговорив с несколькими младшеклашками, оставшимися на продленку, — а после сфотографировал Антону виднеющуюся со второго этажа плоскую крышу, под которой находится коридор, ведущий к гардеробу. На ней грудой лежали сотни красно-оранжевых листьев, и Арсений предположил, что Михаил Иванович предпочитает каким-то чудесным образом переправлять их с асфальта вот сюда… никто ведь не увидит. Арсений увидел. Антон, однако, предстал перед ним не сообщением-ответов, не смайликом или голосовым сообщением — которых Арсений иррационально ждет всегда, даже если Антон на уроке, — а… самим собой. Он почему-то оказался на лестнице, когда Арсений поднимался обратно на третий этаж, и рядом с Антоном шли другие мальчики, и их, может быть, отпустили, но… он прошел мимо — мазнул по нему взглядом, чуточку задержавшись, и — господи — пальцем. По его руке. Чуть ниже запястья. Арсению это не почудилось; он настолько… точно, явно это ощутил, как будто заранее к этому подготовился, как будто ладонь, вздрогнувшая от торопливо-затаенного касания, только притворялась. Она уже знала, что Антон прикоснется, и Арсений не сделал с этим абсолютно ничего — не убрал руку в карман, за спину, не сжал пальцы в кулаки. Только — расслабил их, потом — потер подушечки друг об друга. Чувствовал, как трепещет что-то в груди. Господи, как билось его сердце!.. Оно было готово уменьшиться, научиться левитировать, стать сквозным — лишь бы только оказаться… снаружи, лишь бы только не оставаться внутри одному. Похожее… да, блин, да, похожее было, когда Антон приходил к нему в кабинет… во вторник, семнадцатого числа… его увело совершенно не в ту сторону — и мыслями, и жестами, и тем, что он говорит, и он знал, что ему лучше молчать, не шевелиться, заснуть, чтобы не процессировать так, нафиг, много, но он тут. Он уже там был. И Антон — уже, снова, снова, снова — был там с ним, и Арсений давал всему этому случаться, и он знает… знает себя, как говорят, как… облупленного — именно в этом плане… и все равно хочется думать, что ничего страшного не происходит… И что это ничего в нем не вызывает. В нем сидит этот Арсений-обманщик, Арсений-неговорун, который отрицает любые чувства, так или иначе колыхающие его беспокойно-возящееся, раскрывающееся сердце; которому легче спрятаться, убежать, чтобы потом — грабли, грабли, больнючие грабли — вновь оказаться тут; знать еще в момент отрицания, к чему все это приведет, каким образом оно окажется снаружи. Сердце, которое научилось скрываться, которое видело это с самого детства, которое никогда не знало другого. Арсений хочет относиться к нему со всей искренностью, со всем сожалением и поддерживать себя, и не бросать себя, и отстать от себя, не умеющего, всегда пытающегося обращаться с чувствами бережно, а не раскидываться мягкими словами о других, для других, а самого себя в итоге… зарывать. Он еще верит — он всегда будет верить, что он может все поменять. Несколько человек… всего несколько человек в таком большом-пребольшом мире… понимает его — не до конца, потому что Арсений знает, что это невозможно, он это понял еще много лет назад, — но они остаются рядом, и даже если Арсений никогда не держится с ними — с Сережей, с Мариной — за руки, он уверен, что они будут тут, если он протянет… хотя бы один палец. Может быть, Сережа подхватит его под локоть, а Марина — за плечо, но они есть, и они никуда не деваются. И Арсений не хочет теряться хотя бы ради них; если ему все еще тяжеловато… сделать подобное для себя… то — хотя бы ради них. Они не знают и половины. Арсению привычнее замалкивать, смешиваться с другими людьми в помещении, пускай он и старается поступать иначе, но это — то, как его сердце привыкло жить, как ему безопаснее, когда доверие к миру вокруг такое… хрупко-призрачное, тоненькое, как маленькое перышко, выпавшее из подушки. Блин, это всегда его вводило в такое удивление; то, как он, несмотря на все переживания и тревожность, все равно идет дальше — и как ему хочется продолжать верить. Марина, наверное, имела в виду именно это, да?.. Когда говорила что-то о том, что ей не совсем понятно, как Арсений все еще «такой». Арсению… тоже непонятно, но он рад, он так, блин, рад, что доброты в нем всегда было больше, что он не расплескивал злость, как кто-то выливает воду на обочину сухой дороги, — что есть что-то, что он хочет в себе сохранить и никогда-никогда никому не отдавать. Одно-единственное. Остальное… Арсений готов делиться этим. Особенно — любовью. Она трещит в нем шипучкой — на языке, губах, кончиках пальцев, внутри. И как он может… зная о себе такое, не раз подобное обдумывая, игнорировать звон в ушах, жгущие румянцем щеки, желание — боже, блин — потянуться вслед за отдаляющейся рукой?.. Что это такое?.. Нет… не так. Арсений хотя бы сейчас — пока Сережа все еще хлопает черной дверью и постоянно что-то спрашивает у стоящей за кассой Алисы (Арсений так умилился ее картавой «р», что сразу же себя приструнил: точно ли корректно так делать?..) — хотя бы в этот момент ему хочется задать вопрос иначе: разве тебе не знакомо это? Разве?.. Оно пушится — оно похоже на налепленную на ребра сладкую вату. У этого чувства — мысли, идеи, господи, чего угодно! — есть одно-единственное название, и ни один синоним не опишет его иначе, не передаст эмоциональный спектр точнее, чем оно. Глагол, существительное, да даже прилагательное с одним и тем же корнем — оно остается тем же самым. Арсений всегда шел наперед этой мысли. Всегда размышлял о влюбленности вот так — чуть ли не наперегонки, когда как будто готовил себя заранее. Не сейчас. Это… странно. И так медленно. Он не мог влюбиться. Что за чепухня! Еще на днях он пришел к выводу, что все, что вызывает в нем Антон, — это теплая привязанность, желание крепко дружить, много общаться, нежность — и, безусловно, тяга к касаниям, но это неудивительно?.. Арсений имеет в виду… совсем неудивительно. Ему это важно, и если при сближении ему чего-то такого не хватает, нет ничего… изумляющего в том, что ему этого хочется все больше и больше?.. Арсений не влюбчивый. Скорее… легко ловящий симпатию. Он может опираться на первое впечатление, на несколько сообщений — как было с Сашей, когда они более или менее общались до их секса и когда тот внезапно написал ему на днях, но диалог продолжился не особо активно, потому что у Арсения не было много времени болтать, — на интонации, на то, как меняется поведение человека, когда он рядом, однако, чтобы это стало влюбленностью, должно произойти что-то… внезапное. Арсений давно сильно не падал в чувства, но он помнит — это всегда происходит быстро, скорее, чем Арсений успеет себя остановить. И, ах, кого он обманывает? Снова — себя? Он себя ни разу не смог притормозить, потому что желания быть рядом было больше, чем снова — или как всю жизнь до — оставаться одному. Он больше не цепляется за… всех подряд, как было когда-то, но… что-то у него не забрать: умения скатываться, как по накатанной ледяной горке, во влюбленность, когда меньше всего этого ждешь. Весь последний год он прямо… искал. Гнал себя и отрицал это. А тут… перестал. И… где он сейчас?.. Арсению жарко — он слегка вытягивает губу и дует себе на нос; долетает и до лба. Лицо кажется краснющим-краснющим, и Арсений хочет, чтобы никто не поворачивал голову в его сторону, потому что словно в этот момент абсолютно все поднимут руки, тыкнут в него пальцем и скажут: «Что ты творишь!» Даже вывеска со смешной собакой на рекламном щите точно указывает ему на это. Арсений ничего не знает, что тоже не сильно удивляет… удивляет другое — то, как он отвернулся от мысли о влюбленности, но не попросил ее уйти. Не может быть. Мысль, произнесенная шепотом. Не с ним. Такого не может быть. Не сейчас. Не с Антоном. Не в Антона. Это… это снова преувеличение. Почему сейчас?.. Боже, боже, почему? Это же просто… снова та самая штука, как было… ох, год назад? Когда он смотрел на Антона — и не мог оторваться, когда подумал, что в его желании за ним наблюдать есть что-то большее, чем любопытство, когда на какое-то время поверил в это, когда… обманул себя — лишь бы защититься. На случай, если сердце не сможет вынести… Арсений коротко усмехается: еще чего, оно всегда могло. Он всегда все выдерживал. Даже когда думал о… страшном. О действиях, о которых сейчас хотя бы чуть-чуть вспомнить, — безумно тревожно. За себя-ребенка, себя-подростка, за того, кто когда-то правда… реально хотел… Арсений прижимает к глазам руки. Сейчас надо выдохнуть. Он замирает. Вслушивается в звуки вокруг — проползающий сквозь щель прямоугольного терминала чек, колокольчик, чей-то смех в углу ровно напротив, хлопок двери, Сережин голос, — вдавливает подошву ботинок в пол. Это срабатывает. Это расслабляет. Арсений опускает руки на стол. На запястье — серебряный браслет, похожий на тот, какой есть у Антона, и Арсению неожиданно… комфортно, тепло об этом думать. Словно возвращать себя в живую, громкую реальность вокруг, которая обхватывает его сзади за плечи и прижимает к себе, не оставляя его с собой одного. У Антона примерно такой же браслет. У Антона тонкое, острое запястье. Антон сейчас в кино вместе с друзьями. Антон прислал ему ночью, когда Арсений случайно уснул, аудиосообщение, где он разговаривал с мурчащей Милкой, которая, как Арсений понял, лежала на его животе. У Антона в комнате горит ночник. Антон дотронулся до его руки. От него пахнет молоком. Теплым нагретым молоком. Офигеть. О-фи-геть. Арсений прижимает к лицу пальцы, утыкаясь подушечками средних в кончик носа. Следит взглядом за ходящим по залу Сережей, за тем, как тот ловко достает из заднего кармана телефон в черном чехле, как он оборачивается, словно чувствуя, на Арсения, уже приложив трубку к уху. Чуть хмурится. В глазах — закономерный, ожидаемый вопрос, и Арсений бы очень хотел сам знать на него ответ, но… он только медленно мотает головой, не отнимая от подбородка рук, и случайно задевает языком внутреннюю сторону ладони. Глаза — большущие, не отрывающиеся от Сережи. Тот опускает телефон. Подходит к столу. Арсений сглатывает и выгибает брови. — Ты чего? Тебе плохо? Арсений отрицательно мычит. — Блять, Арс, не пугай меня, — серьезно произносит Сережа и садится за стол на соседний стул. Арсений прикрывает глаза. — Что случилось? — Ничего, — тихо говорит Арсений. В мыслях — один Антон, и Арсений даже не хочет его оттуда вытаскивать, но и быть с ним там… только с ним… это… Сережа прикладывает руку к его лбу. Арсений замирает. Ладонь — горячая, тяжелая. — Тебе принести воды? — Нет-нет, — судорожно выдыхает Арсений, плавно скользнув пальцами по лицу и опустив их на колени. Подрагивающие колени. Собравшиеся складками темные брюки. Он знал… он знал… такое случается внезапно, и в этот раз все не могло быть иначе. — Я… И снова не получается сказать — ничего сказать. То же самое было, когда Антон спросил «о чем»… о чем Арсений задумался — после того как сам Антон вернулся из туалета, где мыл нож. И все слова-объяснения кружатся на языке, и лицо Антона такое четкое-четкое, и Арсению кажется, что перед ним — не Сережа, и ему становится то ли хуже, то ли лучше, ни налево, ни направо; такая фигня… боже, блин, как же он поддается чувственным механизмам сердца. Сережа — Арсений медленно осматривает его — не давит вопросами, не рвется за водой, а остается тут. Уголок ботинка Арсения соприкасается с чужой подошвой кроссовки. В зале на пару секунд становится холоднее: снова открывается дверь. Женщина с зеленым пакетом, в котором виднеются помидоры и огурцы, подходит к кассе, и Алиса уже вытаскивает упаковку заварных пирожных. — Домой? — Нет, — резко отвечает Арсений, зная, что сейчас ему лучше оставаться среди людей. Все воспоминания — от вторничной встречи до собственной улыбки, куснувшей губы, когда Антон отправил ему снимок с Милкой из ванной, — рассеиваются. Разум убавляет звуки, впускает новые — те самые, на которых Арсений пару минут назад намеренно концентрировался. Сережа тут. Сережа… тут. Он молчит. Арсений трет кожу под нижней губой, вновь вжимает пальцы в чуть расставленные под столом ноги. — Посидишь там? Сережа кивает на черную дверь. Арсений, глянув в ту сторону, качает головой. — Лучше тут. Просто… встревожился чуть-чуть. — Из-за чего? Оболочка невысказанного грубеет на языке. Обрастает защитным слоем — чем дальше плывут секунды, тем сложнее… дать этому выйти; Арсений знает о себе и это — ему с признаниями, с тем, что принято называть «громкими словами», желательно… не тянуть. Блин. Арсений успокаивает себя: Сережа не будет допытываться, если Арсений так и не сможет сформулироваться. — Показалось, что… почувствовал влюбленность к одному человеку. — Хуя. Арсений зажевывает нижнюю губу. На краю белого круглого столика стоит пустая стеклянная чашка: он пил кофе-крем, и это буквально… единственный вид кофе, который он готов пить. Ему нельзя; врачи постоянно советуют, если «уж так сильно хочется», покупать натуральный цикорий или какао, но Арсений и так не любит кофейные напитки — только у Сережи раза два всего заказывал. Обычно после них ему становится гораздо… тревожнее, но то, что тронуло его сегодня, точно не из-за кофеина: там эффект… м-м, накопительный. Причем не только для нервной системы — для сердца тоже, и Сережа, конечно, ничего ему не сказал, потому что Арсений и сам знает, но глянул с предостережением. Говорит сейчас: — Это плохо? Арсений думал, что никогда-никогда мысли о влюбленности, о чувствах не сможет описать словом «плохо». Он и сейчас… не ощущает подобного порыва, но, блин, его так колышет, точно, если он не скажет: «Нельзя, это отвратительно, запрети себе это ощущать», — то что-то случится. Если он позволит этому — пускай и снова преувеличенному, мелькнувшему как будто бы заранее, предупреждая, — остаться. Год назад ведь все было не так. Тогда он не общался с Антоном. Тогда эмоции было нечем подкреплять. А теперь… — Не знаю, — ведет плечом Арсений. Щеки горят как от прямых солнечных лучей — но их нет: они скользнули с обочины прямо на узкую дорогу. По бокам — куча машин, возле бордюров собираются листья. Шумит ветер. Арсению чудится, что скоро ударит первый ночной осенний мороз. — Я вообще ничего не понимаю… не знаю. Сереж… — Без паники, — выставляет вперед ладонь Сережа. Арсений глядит на электронные часы на его запястье. Те, которые в марте подарили самому Арсению, пока что лежат в коробке: они не подключаются к его телефону, потому что он уже старенький, поэтому Арсений все чаще задумывается о покупке нового. Он еще и выключаться начал, дурак. Арсений негромко возражает: — Я не паникую. — Видел я, как ты не паникуешь. Тебе надо выпустить пар. — Я не паровоз. Сережа ржет. — Не паникующий не паровоз. Так и запишем. — Он делает паузу, и Арсений не замечает, как на губах появляется слабая, словно размякшая улыбка. Сережа облокачивается локтем на стол и чуть тише произносит: — Тебе прям нужно расслабить мозг. Ща ты обалдеешь. Арсений смешливо смотрит на Сережу. — Скажи «блять». — Что?.. — Скажи «блять». Арсений снижает тон до шепота: — Блять?.. — А теперь добавь «сука». — Заче-е-ем?.. — Можешь еще добавить: «О нет, влюбленность». Это не влюбленность, повторяет себе Арсений, но ему так смешно, так внезапно хорошо, что он закрывает руками лицо, а потом, схватившись пальцами за край стола, чуть громче говорит: — Блять, сука… о нет, влюбленность. Сережа прямо… угорает, и Арсений сам не может остановить смех — настолько это нелепо, странно, непривычно звучит! Арсений дотрагивается до его локтя, не переставая хихикать, а потом закидывает голову и прикрывает глаза. — Рабочий способ. — Ругаться матом?.. — Ясен красен. Арсений водит кончиком пальца по закругленному краю стола. Чуть улыбается. От смеха побаливает живот. Он будто выдохнул все переживания, пускай это и иллюзионная дымка; на какой-то момент — точно. — А если серьезно, тебе давно пора. — Нет, — отвечает Арсений. — Это не так работает. Он не верит в «пора». Рамки, ожидания, ярлыки — все это ему не нужно. Он и так слишком долго старался выйти за их пределы, и… — Я не в этом смысле. Я же помню, как ты хотел отношений. Не знаю, как щас, но, может, если ты реально влюбился, это к лучшему? Не буду раздавать советов, но ты если щас в раковину залезешь, потом херово будет. А потом, когда Арсений чуть ли не впервые не находит слов — он никогда не умел молчать, — Сережа добавляет: — Спасибо, что рассказал. Теперь я хотя бы знаю, что ты точно не в отношениях. Со старой женщиной. И — вот жук! — смеется. Арсений не может не улыбнуться.

***

Искусственно. …фальшиво. Но — хорошо. Все равно хорошо, даже если тело знает, что его пытаются обвести вокруг пальца. Пальца, влажного, слизкого, сейчас проезжающегося по низу живота и задевающего линию темных волос. Арсений зажмуривается: у него сводит в короткой судороге бедра и дергается член. Он еле-еле остановил себя от сообщения Саше… шел домой — пешком, так быстро, что по приходе заболели щиколотки, — и щупал в кармане телефон, не давая себе… легкой разрядки; он почему-то был уверен, что Саша бы согласился встретиться, но — Арсений не хочет использовать человека, а еще он слишком сильно… хочет сделать все только для себя. На висках — тонкая-тонкая пленка испарины. Дыхание сбитое, но стук сердца Арсений не слышит: слишком шумит в ушах. Ему хочется распахнуть окна, сесть прямо на пол, смешивать горячее — касания к теплой коже, разогретые кончики пальцев, тесно сжатый кулак — и холодное, наслаждаться, бо-о-оже… наслаждаться опустевшей за последний час головой и тем, что подкинул ему мозг. Ему было… похрен, где Арсений находился, как много вокруг него людей: разум выкрутил на полную мощность его последний секс, вечерне-ночные встречи с людьми до этого, дал ему напиться этим — и чуть ли не вытолкнуть за пределы Сережиного кафе. Он не хочет сейчас целоваться — хотя губы горят, и он прикусывает нижнюю, приоткрывая глаза и уставляясь на медленно двигающуюся по животу руку, поблескивающую от масляной смазки. Пахнет… кокосово-шоколадной смесью, и Арсения словно отбрасывает куда-то на несколько лет назад — когда он так же лежал на этой кровати, так же раздвигал ноги… и на него смотрели, его трогали, ему даже, кажется, что-то говорили… а сейчас он тут — один, и не то чтобы это плохо, нет… Арсений, мазнув ладонью по головке, скользит ладонью ниже. На секунду зажимает запястье бедрами, приподнимается над кроватью. Ему… всегда нравилось тянуть, но… блин, чаще он превращался в заводную игрушку — что-то бахало по сердцу, и ему было сложнее замедляться. Сейчас… есть только он — Арсений, и никого нет в квартире, и не страшно даже… застонать. Арсений звучно выдыхает — звук лепится к приоткрытым губам. Растягивается на секунды. Пальцы становятся менее влажными; ощущается это теплой еще сухой кожей ягодиц. Арсений буквально оттаскивает руку от бедер, вертит головой — вправо, влево, снова вправо — и полуприкрытыми глазами находит бело-желтый тюбик. Смазки там осталось не так много, но вытаскивать из ящика другую — на водной основе — нет никакого, нафиг, желания. Выдавив на прижатые друг к другу указательный и средний пальцы в полумраке кажущуюся бежевой смазку, Арсений поправляет левой рукой подушку, шумно выдыхает и снова разводит колени — они слабо дрожат. Он не понимает, правда ли тело хочет… проникновения, касаний. Ощущение, что он сам себя обманывает, блин, но — вот сейчас, когда пальцы обхватывают скрытую крайней плотью головку, когда пальцы другой руки щиплют внутреннюю сторону бедра, — Арсению нет до этого дела. Ему жарко. Ветер обдувает местами влажную кожу морозным вихрем — и мурашки, мурашки… Арсений жмурится. Выгибает поясницу, и в голове — пустота, ничего, никого, и это так… непривычно. Но так хорошо. Он всегда опирался на фантазии. На знакомые желания. И странно… быть сейчас настолько открытым — настолько, что, даже когда мозг по привычке пытается отыскать хотя бы кого-нибудь, вернуться к тем картинкам, которые ползали по арсеньевской головешке, когда он шел домой, ничего не меняется. Только движется дальше рука. Только крепче сжимается и сразу разжимается кулак — Арсений не особо любит движения вверх-вниз, он вообще… когда-то понял, что трогать себя ему нравится либо одновременно и спереди, и сзади, либо только сзади; прокатываясь ладонью между ягодиц, иногда специально сжимая одну из них, словно… это делает не он. Сейчас — не так. Сегодня вообще все… другое. При первом прикосновении — узко. Арсений не надавливает; водит указательным пальцем по кругу, облизывает губы, выпуская из легких судорожный стон — сдвигает крайнюю плоть ниже. Лопатки вжимаются в матрас. Тихий скрип. Шуршание простыни. Под ним — полотенце, хотя, конечно… романтичнее, как-то… более цепляюще, когда его нет, но Арсению не хочется потом снимать чистое постельное белье. В подростковом возрасте он постоянно торопился — и смазки у него тоже не было, поэтому… брал обычный крем; и хорошо, что не было никаких… аллергий или зуда — сейчас он так никогда-никогда не делает; но вспоминает о первых… попытках поласкать себя пальцами с улыбкой. Он даже сейчас дергано улыбается — и снова стонет. Под зажмуренными веками — только расплывающиеся серо-белые круги. Теперь… и сердце клокочет; поджимаются кончики пальцев на ногах. Арсений зажимает ягодицами ладонь. Подушечки упираются прямо в кожу. Бо-оже… Он мог бы поменять позу — еще ему нравится стоять на коленях, заводя руку назад, и чуть-чуть — стоя, но это менее удобно… объективно, хотя угол проникновения сразу меняется. Когда он лежит, иногда приходится приподнимать бедра и будто насаживаться на пальцы, чувствуя, как сводит мышцы в низу живота и голени от напряжения. Трусы лежат на краю кровати — Арсений зачем-то смотрит на них, отслеживая взглядом черную полоску на серой ткани, и дотрагивается до них вытянутой левой ногой. Указательный палец прижимается еще ближе к коже — и Арсений, громко выдохнув и сразу задержав дыхание, аккуратно толкается внутрь. Другая кисть напрягается, теснее стискивает член, большой палец давит на головку. Он медлит — однако все в нем просит ускориться. Потрогать себя еще. Коснуться вспотевшей шеи, несмотря на прохладу в комнате из-за сквозняка, стелющегося по полу от приоткрытой двери на балкон, коснуться — еще раз — вздымающегося живота, приподнять ноги и зажать себя прямо под коленкой; ему так это нравится. Щеки горячие. Лицо — запыхавшееся, хотя Арсений толком не двигается, порозовевшее, и он небыстро лижет нижнюю губу. Тонкий рисунок сухой корочки на ней. Язык между зубов. Ох… если бы он прямо сейчас с кем-то целовался — боже, нет, все-таки вот этого ему хочется, и чтобы с языком, глубоко, с кусаниями, — такого бы не было. Впервые проносится яркая мысль: хочется еще. Непонятно — поцелуев, близости, еще одного пальца или всего сразу, но Арсений зажмуривает веки — ресницы ощутимо щекочут кожу — и резко вскидывает обе руки. Одна — скользкая от смазки, вторая — от касаний к члену, влажному, но не так… обильно; Арсению всегда были нужны дополнительные средства. Он смещается ниже. Пятки медленно двигаются по постели. Если остановиться и прислушаться… живут только улица и Арсений. Квартира — замолчала, словно зажалась, все замерло, никто не может ему помешать — и телефон разрядился и валяется где-то на кухне, — и дыхание становится громче, дрожит-дрожит, как от кардио-тренировки, которые ему можно делать в умеренном темпе и с перерывами; но никто не ограничивал его… в дрочке и в сексе. Никто ни слова об этом не говорил, и Арсений, блин, будет этим пользоваться. Чешется щиколотка, и Арсений трет ее об край матраса, специально двинув ногой дальше. Он смотрит на член, прижимающийся к животу, прикасается к нему кончиком смазанного пальца — и вздрагивает; кожа еще не слишком чувствительная, как после оргазма, но его все равно пришибает… еще приятнее становится от вновь скользнувшего по ложбинке пальца — вторым он не двигает, а давит рядом. В такие моменты Арсений старается не думать о том, что произойдет через несколько минут — десять или пятнадцать, когда он, вероятно, уже будет в душе или еще будет лежать, глядя в потолок и воображая, как ему… функционировать в ближайшие часы; несмотря на то, что после секса или мастурбации он чаще всего чувствует себя бодро, мысли, чувства подобные процессы разматывают… знатно. Очень-очень сильно. Арсений, стиснув два скользких пальца и вдохнув сладковатый запах, прикасается ими к губами — слизывает смазку с заусенца, сглатывает. Вкус из прошлого — Арсения всегда бросает туда, когда он берет этот тюбик и использует его. Нет имени, хотя бы размазавшихся воспоминаний — только привкус, знакомый привкус, не дающий ничего, кроме… тепла, двойного тепла, когда ты не один, однако Арсений внезапно не… зацикливается на этом; и уже, потерев кожу, толкается внутрь сразу двумя. «Не больно вообще», — пролетает мысль, сразу ускакивающая из поля зрения, и Арсений ей не удивляется. Он всегда… следит за этим. За тем, приятно ему или нет, есть дискомфорт или нет, и пусть это «всегда» родилось только пару лет назад и раньше он не мог… как будто разрываться, пытаясь думать и о себе, и о партнере, но оно важно для него сейчас. Иногда Арсению кажется, что единственное пространство, где он бережно относится к себе абсолютно в любых условиях, — это секс. Бережно… бывает разным. И настрой — тоже, но Арсений правда старается замечать, каково его телу, как оно себя ощущает — тепло ли ему, хорошо ли, и не у всех партнеров, с кем у Арсения за последние несколько лет был секс, есть такая же штука; Арсению не совсем привычно такое — но он принимает разное, потому что… все разные. Но сейчас это как будто бы… чуть менее важно. Он может делать все только для себя. Не думать, как выглядит его тело — несмотря на опыт, он все равно, блин, нередко задумывается об этом, — как звучит, растягиваясь, понижаясь, его голос, сильно ли он вспотел, хорошо ли от него пахнет — вот тут точно все чудесно! Арсений за этим пипец как следит! — растрепаны ли волосы и в какой эмоции застывает его лицо. Это… не что-то, что тревожит всегда, в какие-то моменты Арсений хорошенько расслабляется, но… факторы бывают разными — и дни тоже. Он кусает губу. Вот бы ему кого-нибудь, с кем можно целоваться. Он бы мог трогать себя сам! Ласкать себя — тоже сам! Только… целоваться хочется. Здесь Арсений себя точно не обманет, не отвлечет телесными движениями; здесь нужен кто-то еще — и он думает об этом, снова не имея возможности представить хотя бы кого-то, потому что никто — Арсений зажмуривается, точно закрывая на щеколды мысли, — ему не нравится, и он даже песни слушает, никого не представляя, и в фильмах он не проводит параллелей между какой-нибудь парочкой и реальностью, он просто… один — даже если в какой-то из вечеров кто-то зажимает его в объятиях и целует его шею, даже если он отвечает на сообщения человека, с которым у него недавно был секс, даже если… Он тормозит. Вскидывает, вздрогнув, бедра. Внутри — только два пальца, и остальные три, не такие влажные, чуть суховатые, трутся об кожу снаружи; кисть чуть выгибается, надавливает сильнее, и темп становится быстрее. Смазки хватает, пальцы проскальзывают легко, но звуков хлюпанья нет; когда Арсений дрочил в прошлый раз — неделю назад, кажется, что удивительно, блин, — и пользовался другой смазкой, той, что на водной основе, а еще она не съедобная, он сильно запачкал полотенце, обе руки и постоянно слышал мокрые звуки; похожие на тихие шлепки. Столкновения пальцев с влажной кожей. Он замирает. Один, два… на трех — громкий стон. Некого… стесняться, не от кого прятаться, крепко зажимая челюсти, но порыв накрыть рот рукой — той, что сейчас мягко сминает кожу лобка, только-только соскользнув с горячей головки, — все равно срабатывает, и Арсений не дает ему и шанса. Господи. На тыльную сторону ладони попадает сперма. Хватило двух пальцев. Офигеть. Обычно ему нужно даже больше… трех, и это не то, в чем он — почему-то! — готов уверенно рассказать новому партнеру, с кем у него планируется анальный секс. Перерывы в сексуальных практиках — Арсений фыркает себе под нос, дрожаще улыбаясь, — идут… на пользу; нужно не так много времени… как бывает, когда Арсению хочется себя трогать чуть ли не каждый день. Член, еще не опустившийся, слабо подрагивает. На животе капли-подтеки спермы. Арсений трется об него такой же испачканной ладонью, разглядывает покрасневший кончик пальца. Правая рука вытянута на кровати — ощущение, что она вся искрится. Арсений чуть ведет бедром. Ему надо бы… в душ, но теперь так не хочется — знает, что все равно пойдет, но… дает себе немножко времени. Голова все еще опустошенная — и вихри мыслей возвращать пока что не хочется. Он вдыхает терпковатый запах, сгибает коленку и вспоминает фразу, которую ему как-то сказал один из парней, с кем у него давно-давно был секс: «Самое сексуальное и возбуждающее — это чистота», и Арсений всегда-всегда думает об этом после любого оргазма. Это тот тип… чего-то запоминающегося, что как будто бы можно было бы и не оставлять в памяти, а оно все равно там заседает и всплывает после в идентичных ситуациях. Арсений не уверен, что согласен. Да, чистота… это важно, безусловно, чуть ли не базовая штукенция! Но для него самое возбуждающее — это само тело, его или чужое, желающее секса, желающее близости, тепла, каким бы оно ни было; это… чувства, которыми желание подкрепляется. Салфеток рядом нет. Арсений садится, раздвинув полусогнутые ноги, и проводит ладонями по полотенцу — масляно-влажные следы прячутся в махровых складках. Дома все еще тишина. Марина ушла в ночную смену — они пересеклись в коридоре, когда Арсений вернулся, а Марина как раз выходила из ванной, сразу давая ему наставления: и о белье в машинке, которое она не успела развесить на сушилке в зале, и о кастрюле с только сваренными макаронами. Арсения… это немножечко вообще не волновало — и белье все еще лежит в машинке, поэтому, когда он примет душ, он будет наедяться, что оно еще не вспрело и что его не придется перестирывать, блин. К себе — раздеться, закрыться, распахнуть окно на балконе — хотелось больше всего. Он даже… Антону не ответил — на телефоне оставалось процентов пять зарядки, и Арсений оставил его на кухне, пока наливал себе в бутылку воды. Боже. Антон. Арсений краснеет — по скулам ползет смущение, словно… о боже, Антон знает, что он делал. Безумие. Господи. Это действует так… заряжающе, что Арсений подскакивает с постели, сминая сбоку покрывало, и, поправив его, подхватывает сложенные трусы. Застывает между шкафом и кроватью, глядя в пол; теперь — слышит сердце, и, может, ему вообще, блин, кажется. «Я могу быть один», — думает Арсений, спрыгнув с мысли об Антоне, от которой что-то схватилось, точно сжавшись, в груди, и по-настоящему осознав, что он впервые за долгое время не думал ни о ком. Никого в голове нет. Никто ему… не нравится. Некого представлять. Просто офигеть. И пусть… было то, что произошло у Сережи. Арсений… ладно, боже, господи, наверное, так может быть, тем более с его привычкой все преувеличивать, но… он смог целиком остаться один — с собой, с телом. Он стоит полностью обнаженный. Уличный вечерний холод проезжается по плечам. О-фи-геть. Несмотря на это… Арсений уверен, что одному ему быть… наверное, уже комфортнее, чем раньше, но он все еще хочет быть с кем-то — в отношениях, в романтике, в любви. Кого-то, кто будет целовать его. Хотеть знать о нем больше, интересоваться вещами, которыми занимается Арсений и о которых никому не говорит — он так давно не писал стихов, так давно не давал себе возможности уйти… в тот мир, другой, запрятанный на бумаге, — хотеть быть ближе, трогать, касаться, касаться… Это — до дрожи. — Потому что окно закрой, дурачок, — шепчет себе Арсений, дернув плечом, и начинает смеяться. Бросает прижатые к груди трусы на грязное полотенце и, чуть наклонившись и проверив, что никто не стоит за окном — на третьем-то этаже! — идет закрывать балкон. Какой же сегодня странный день. Какая же это странная неделя. И почему сейчас ему так… хорошо? Просто офигеть.