Дать задний ход

Антон не был дома один, кажется, миллион замороженных столетий. Каждая комната молчит. В зале не орет голосом Бизона или Барса телек. Улица не сотрясается от маминой ругани на валяющихся в грязи котов. На втором этаже, возможно, сидит домовой-защитник, каждый раз оберегающий психику всех взрослых — деда, мамы, Миши — от дрочащего за дверью спальни Антона. У него два горящих красным глаза, кривая улыбка и лохматая шевелюра, как у советского Кузи. Он сжирает летающих муравьев, царапает пороги и не любит незнакомых. Антон фыркает себе под нос. Сразу хрюкает. Нож выпадает из пальцев, стукаясь об деревянную доску: сбоку рядом с волнистым узором написано «Антон Шастун 2001», и у Антона много вопросов к деду — вдобавок к тому, где он, бля, пропадает постоянно. Не у Семеныча ведь. Тот вообще в деревне тусуется до сих пор, кажется. На столешнице валяются два маленьких помидора — почти вишневые, если выражаться на инглише, — и один, как огромный хуй, огурец. Член, Антон уверен, не горчит — он же на вкус как кожа, да. Просто кожа. Вчера Антон понял, что хочет облизать чей-то хуй. Чисто ради эксперимента. Он смотрел порнуху, где пацан… влюбленно пялясь на толстую розовую головку, будто готов вступить с ней в брак, активно делал минет мужику, что впервые почувствовал прямо… блять, охуеть, захотел просто засунуть чей-то член себе в рот. Это желание отправилось в мысленный погреб к двум другим раритетам — потрогать голый живот Арсения и слюняво с ним пососаться. Антон даже сейчас охуевает с себя. Режет тонкими колечками огурец — пиздец — и охуевает. Видос был короткий — снятый на допотопный калькулятор, на котором трицератопсы рассчитывали, кто сколько пней сожрет. В какой-то момент Антон представил Арсения и чуть сразу не кончил, как пиздюк, который дрочит второй раз в жизни, а потом настоящий Арсений всплыл плашкой уведомления с его «да!» в ответ на какое-то сообщение, и вот тогда Антон чуть реально не сдох. — Блять, — выругивается Антон, задев наточенным лезвием заусенец указательного пальца, и вытаскивает из третьего кухонного ящика белую баночку с перекисью. Она создает милипиздрическую пенную волну на кровоточащей ране. Об ноги кто-то обтирается: Антон предполагает, что это Чупа. Это правда он — теперь мявкает и начинает тарахтеть тяжелым бульдозером. — Ты не видишь? Хозяин чуть не лишился руки. Чупе похуй — он несколько раз моргает, а потом облокачивается передними лапами на столешницу. — Нет, Чупозавр, провизию теперь нужно экономить. Все уйдет на лечение. Шмыгнув, Антон убирает перекись, гладит Чупу и проверяет кошачью тарелку: там лежит труп заветренной сосиски. На столе до сих пор валяется скукожившаяся тонкая упаковка — ее грыз Персик, когда Антон вернулся домой. В кухню вразвалочку заходит Миша — под ухом у него смешно торчит черный шерстяной колтун. Миша окидывает презрительным взглядом кухню, а потом прыгает, забравшись по боковушке дивана, на окно. Антон уставляется в его морду. — Миша, это ты? Миша, это ты? Я думал, это шаль… а шаль — это ты. — Миша продолжает выразительно хранить молчание. Антон улыбается: — Вот ты глиста ебаная. Глиста отворачивается и зацепляется зубами за колтун. Надо будет его срезать. Антон проверяет, не ответил ли на его невероятные, великолепные, гениальные кружки Арсений, в которых Антон превратился в Гордона Рамзи и показывал, как нарезать репчатый лук для салата. Еще он сделал полный традиционный обзор на сонную Милку — даже буковку «м» на ее лбу показал, — и оповестил Арсения, что Персик перестал вонять как тварь. Когда пересматривал, увидел, что на заднем фоне виден его валяющийся неразобранный рюкзак, и забил хуй. Арсений уже почти свояк. Облокотив телефон на вымытую пустую кастрюлю, Антон включает видео на Ютубе: сейчас у него фаза покорения Эвереста — он уверен, что, когда досмотрит летсплей Куплинова, пойдет гуглить всю информацию об этой горе. Антон все больше убеждается, что он не городской человек. Ему надо куда-то подальше отсюда. Забраться на вершину Монблана, увидеть вживую обрушение сераков, словно он, нахуй, бессмертный, откинуться, наверное, на первом же километре при подъеме. Жизнь одна, бля. Делай что хочешь. Или сиди-перди дальше — нихуя не поменяется. Такие мотивационные речи. Надо на школьном радио запустить подобную программу. Антон дорезает огурец, выращенный для огров, и устало вздыхает. Хотелось бы и переночевать сегодня в одиночку, но скоро вернется мама — вместе со своим мужиком, с которым они уехали в гипермаркет. Если бы мама была с дедом, Антона бы обязательно взяли с собой. От сока помидора щиплет колотая рана от кухонного ножа. Антон присасывается к ней губами, переглядывается с Мишей, который грозно машет хвостом, и думает, что, если бы он все-таки остался сегодня один до конца, он бы предложил Арсению созвониться — может быть, даже с камерой, но на это похуй. Антону лишь бы с ним о чем-нибудь поговорить, потому что сегодня после тренировки они встретиться не смогли — Антон был в бешенстве, а еще в полном раздрае, у него болели ноги, жопа, голова, а Арсений утонул в бумажках — и все-таки ушел позже пяти. Антон слушал его голосовые, пока закидывал в стиралку вещи, и отвечал сам — отрывистыми и короткими в ответ на минутные или больше. Один раз Арсений прислал ему аудио минут на пять, и Антон прямо подготовился, блять: выгнал всех котов из комнаты, надел наушники, закрыл занавески. Притворился, что в ритуале, сука, участвует. Может, когда-нибудь его принесут в жертву. Хотя бы за всплески блядской ревности. Как сегодня. Когда Антон шел с Макаром и Димкой по коридору, а Арсений несся навстречу им с кипой разноцветных папок. Одна из них упала на пол — ее поднял Макар, вручил Арсению с широкой лыбой и попросил не разбрасывать драгоценный товар. Арсений глянул на Антона — тот как, сука, щас помнит, как язык невольно высунулся изо рта, скользнув по губе, — а потом, дотронувшись до покрасневшего лба, выдохнул что-то типа: — Я бы лучше его потерял. — Мы можем помочь, — поржав, сказал тогда Макар. Антон стоял позади них, надеясь, что хотя бы Димка не будет лишний раз лезть, но тот вставил что-то про незаконную деятельность, и смеялись все — один Антон сжал зубы. Посмотрел на бабочки на стенах. Бессмертные бабочки. Арсений был в черной водолазке, заправленной в черные брюки. У него худой живот. Худые плечи. Тонкие губы — покусанные, потресканные. От Арсения пахло карамельными конфетами и парфюмом — тот тянулся за ним шлейфом. Арсений, несмотря на невъебенную красоту, от которой Антону каждый раз плохо до обморока, выглядел — объективно, ладно — настолько заебавшимся, что у Антона застопорились любые слова и шутки. Никто этого не замечал. А Антон видел — и синяки-следы под нижними веками тоже. Арсений спросил: какой у вас урок? Он всегда это спрашивает. — География, — ответил Дима. Антон засунул руку в карман и сжал в нем телефон. — На одном этаже будем. — И на губах Арсения мелькнула улыбка. Добрая такая, словно он теперь пиздец какой радостный из-за этого. Всем бы было похуй еще на этапе поднятой папки. Антон посмотрел ему в глаза. Взгляд Арсения, прижимающего к груди все свое барахло рабочее, наткнулся на него чуть позже — а потом замер, и у Антона вырвалось: — Вы далеко это тащите? Сука, как же ебано звучало «вы». Так бы звучало обращение к маме по имени. Шутка про жопы и говно при ком-то из учителей. Попытка заговорить с бразильцем на китайском, которого сам не знаешь. — К себе, — ответил Арсений. Голос у него стал на тон ниже. Как бы приготовился к шепоту. Антон прикусил щеку. Макар хлопнул Антона по плечу и предложил помощь — будто забыл, что собирался догнать убежавшего к Пашке Журавля и пойти с ним покурить. Слава Аиду, не с Пашкой. — Нет! — ожил Арсений, и его глаза начали быстро-быстро бегать по каждому из них. Он сказал что-то еще — пожелал им удачи, предложил, если что, к нему зайти, добряк, блять, а затем пошел на этажи выше, опустив голову и буквально перепрыгивая через все ступени разом. Запах прилип к стенкам носа. Антон облизал губы. Улыбнулся, когда Макар пожал им руки с басистым «я погнал, мужики» и на леопардовой скорости побежал в сторону холла. Димка предложил зайти в туалет. Антон смог расслабиться только тогда — протер ладонью губы и хмыкнул: — Контрабанду там хранишь? — Да, туалетную бумагу под бочком. — Заманчиво. Пиздец. Если Арсений сдохнет на этой гребаной работе, Антон за себя не ручается. Он откидывает нож в раковину — тот стукается об ее дно, задев стоящий там не помытый стакан. На следующей неделе еще родственники приедут. Сука, Антон просто счастлив. Спасибо, что хотя бы всего на три дня вместо обещанных шести. Он уже домешивает салат — масла столько, что овощам в пору делать массажные процедуры, — когда из-за приоткрытой кверху форточки доносится лай Радика. Антон выглядывает в окно: пес утыкается носом в щель между асфальтом и забором и быстро-быстро шевелит коротким белым хвостом. Приехали. Сначала в коридор вваливается мужик с двумя пиздецки огромными пакетами — Антон выхватывает у него оба, чуть не надрывает спину и дотаскивает их до стульев, с которых спрыгивают и Милка, и Чупа, обосравшись от резких движений. Мужик не говорит Антону «привет» — виделись, — а только просит сразу достать из пакетов мороженое, и у Антона даже переклинивает мозг чутка: обычно это говорит мама. Та хлопает дверью и громко вздыхает. — Иди! Дверь снова открывается. На улицу, виляя черной жопой, сваливает Михуил. Антон спрашивает: — Если ты даже белую фасоль взяла, — и достает из пакета высокую консервную банку, — то, может, там где-то осьминог мой любимый завалялся? — Мечтай. Мама стаскивает куртку, разувается и заходит на кухню. Мужик просит его извинить и пиздохает в сторону ванной — Антон наблюдает за ним краем глаза, пока выкладывает продукты на стол. Он вспоминает мамины слова о зубах на полке. Да уж. — В следующий раз буду овощи на рынке только покупать, блять, — дергает руками мама, только-только высунув их из-под крана. Антон разглядывает упаковку с малиновыми пряниками. Они смотрят на него измученно — некоторые вообще покрошились. — Хотя бы не пластмассу жрать будем. — Деликатес. — Да пошли нахер такие деликатесы. Ты че встал? Антон шуршит одним освобожденным пакетом — комкает его в руках и закидывает в ящик. Приподнимает бровь. — Мне уйти? — Это ты сам решай, — улыбается мама. Из ванной доносится глухо-приглушенный звук смывающегося туалета. Антон переглядывается с Милкой, на секунду поднявшей мордочку от тарелки: она доедает пострадавшую сосиску. — Спасибо за предоставление мне выбора, мама. Она хмыкает, передает ему три пачки спагетти — Антон сразу убирает их на полку. У мамы есть прикол — резко переключаться с темы на тему, если у них завязывается разговор. Она может в один момент рассказывать что-то о работе, а в другой, как и сейчас, резко спросить: — Двойки не получал сегодня? Антон шокирован. Он вытаскивает из холодильника огромную тару с борщом, чтобы было место для банки с соусом, и отвечает: — Тридцать две штуки. — На рекорд пошел. — Гордись мной. Мама смеется. На кухню возвращается мужик — он спрашивает, чем он может помочь, и мама, видимо, без слов ему отвечает, потому что, когда Антон, подравшись с холодильником, оборачивается, Валера-мужик тащит к раковине упаковки замороженного минтая. Блять, фу. Опять вонять будет на всю кухню. За последние несколько недель Антон… привык к присутствию этого чела у них дома. Тот не доебывает Антона вопросами, больше не предлагает познакомить его со своим сыном, иногда даже смешно шутит — не так охуенно, как Антон, но это ничего страшного, Антон к такому привык. Мама в любом случае угорает с его приколов сильнее. Он шмыгает, потом — чихает, и мама, напару с мужиком, говорит ему «будь», а потом строго вылупливается на него: — А я тебя предупреждала, что в итоге начнешь соплями дышать, если одеваться нормально не будешь, блять! Все, заболел? — Я здоров как бычара. Мужик прыскает и садится на диван. Он вытаскивает из кармана телефон, и Антон почему-то только сегодня обращает внимание, что у него десятый айфон. Нихуево. — Где ты такого бычару видел? — Ты имеешь что-то против? — возмущенно спрашивает Антон. — Мама, так нельзя. — Голышом по улицам шляться нельзя, а мне все можно. Антон невольно улыбается — и качает головой. Он реально привык. Привык проводить вечера вот так — когда дома есть кто-то еще, кроме его близких. И даже деда все еще нет. Хренов шумахер, где он опять шляется. В комнате Антон включает компьютер, потому что он все еще ебаный школьник, которому нужно делать домашку, чтобы его не отпиздили, задергивает занавески и импульсивно убирает весь хлам со стола — выбрасывает бутылку «Колы», протирает влажной салфеткой ножку монитора, засовывает во второй ящик тетради. Возле банки с ручками и карандашами лежат наушники — он проверяет, подключены ли они к компу, и напяливает на голову. Еще утром он стащил с кровати покрывало, чтобы было теплее сидеть, потому что списывал из контурной карты Димки полезные ископаемые. Прикусив голову альпаки на ручке, Антон вспоминает, как триста миллиардов лет назад Арсений поделился с ним пледом — или тоже одеялом? Похуй, — когда они были в поезде. Как он тогда смог это пережить и не грохнуться с верхней полки в приступе громадной нежности?.. От него даже пахло им — наверное, точно пахло, Антон не особо осознал это, потому что сразу вырубился, а по пробуждении впихнул плед обратно, чтобы не вызывать лишних вопросов. Сейчас он бы его сожрал — одеяло, не Арсения, хотя Арсения тоже хочется. Браузер открывается вкладкой Контакта — беседы с пацанами. Последнее сообщение висит еще с утра: Журавль предупредил, что опоздает. Клацнув по стрелочке, Антон находит взглядом переписку с Арсением. В последний раз они говорили здесь двадцать второго сентября. Антон смотрит в угол экрана и поднимает брови: охуеть, уже больше месяца прошло, а он даже не заметил — он и не собирался, вероятно, но время, Макар пиздец прав, летит невъебенно быстро. Телеграм на компьютере выглядит по-уебански: будто все деньги вбухали в приложение, а веб-версию выбросили на помойку, как ненужного котенка. Антон морщится — не может думать о животных на улицах, потому что потом всегда хочет разреветься и пойти собирать их по всему свету. Они с мамой одинаковые в этом плане. Арсений, оказывается, ответил ему — и тоже с видео. Телефон, видимо, заебали оповещения, поэтому он выбрал позицию партизана — Антон ему за это, конечно, благодарен, но еще больше он теперь хочет выбросить его вместо котят, потому что они, в отличие от мобилы, всегда нужны. Антон жмет на середину видеосообщения, ждет, пока оно загрузится, и проезжается взглядом по сетевому статусу: Арсений вышел из сети десять минут назад — хер поймаешь его в последнее время. В наушниках сначала слышен только треск — после в кадре появляется лоб Арсения и его торчащие волосы. Он показывает Антону плиту, на которой стоит, кажется, казан — в нем видны картофельные кругляшки и треугольники, покрытые обваленными в соусе кусками курицы. На фоне — его голос, что-то о том, как ему понравился обзор на котов и «туториал по приготовлению лука». Улыбка не сползает с приоткрытых губ. Муха залетит — не заметит. Смешно — то, как Арсений готовит мясо по-французски, в казане. Еще смешнее, что его ничего не смущает. В какой-то момент — в конце первого видеосообщения — Арсений переключается на фронтальную камеру, ставит на что-то телефон и, уперевшись руками — пиздец, пиздец, какие же они красивые — в столешницу, продолжает болтать, почему-то давая шепоту пробраться в интонации: — Это называется: «Не спрашивайте, чем я занимаюсь по вторникам». Обычно! — поднимает он указательный палец правой руки, и Антон залипает на его предплечье, полуприкрытое огромной белой футболкой. Арсений начинает заново: — Обычно я готовлю только на выходных… я имею в виду, прямо готовлю, когда это не что-то на скорую руку… на скорую руку у меня редко что-то получается. — Грустная улыбка. Антон прикусывает верхнюю губу, чувствуя что-то странно-тянущее внизу живота. Он бы обязательно докрутил шутку о скорой руке. Шепот Арсения клонит в сон. Антон упирается ладонью в щеку, прибавляет в наушниках звук. Глаза — в слабом прищуре. Включается второй видеокружок. Арсений все так же стоит на кухне, за ним — тот самый квадратный стол, настенная люстра, на камере выглядящая как одно большое размазанное светлое пятно-блик, и стоящий у стены стул. Как будто за полгода ничего не изменилось. Арсений никуда не переехал, у него все еще есть подруга Марина, которая то ли любовь всей его жизни, то ли будущая жена, то ли реально просто-нахуй-подруга, с которой они либо на приколе ебутся, либо вообще… ничего у них нет. Антон не знает, чему верить. Поэтому — он просто смотрит. Дотрагивается до того, до чего позволено. — Лук, кстати, я резать умею, поэтому мы могли бы устроить соревнование, у кого быстрее получается, — Арсений тихо смеется и дергается, исчезая из поля зрения камеры: до Антона доносятся его «блин» и звук льющейся воды. Взгляд выхватывает пятилитровую бутылку, стоящую возле стула, и прислоненную к стене швабру с губкой-насадкой. На кухне Арсения, наверное, тепло. Не та кухня, с которой хочется сбегать при первой же возможности. — Представляешь, — слышится за кадром, — чуть яйца не убежали. Антон фыркает. Круглая тонкая полоска минутного видео ушла за середину. Раньше Антон не знал, что так, оказывается, можно. Общаться с человеком, от которого голова не на месте — расшатанный маятник, — получать от него такие сообщения. Знать, когда он обычно ложится спать, знать, что он вообще нихуя не умеет этого делать. Быть в курсе, чем он занимается на выходных — тусуется у друга Сережи, — рассказывать ему самому, какие планы у тебя. Сидеть в кино, угорая с пацанами с тупых клишированных фраз в фильме, и в этот момент держать внутри одну-единственную мысль: Арсений общается именно с тобой. Он записывает эти видео именно тебе. Антон бы… повыебывался, если бы не помнил, что в начале прозвучало «Антон» и что вряд ли кто-то, кроме него, давал Арсению онлайн-уроки по поводу того, как правильно расправляться с ебаным луком. Арсений продолжает греметь чем-то на фоне. Антон тупо залипает в монитор. Слышит щелчок пришедшего сообщения в Контакте, но даже не двигается с места. Под конец Арсений все-таки объявляется. Пушистые волосы, запарившееся лицо, добрый взгляд, ямочка на щеке. — Знаешь, что понял? Я один дома… но говорю с тобой шепотом. Видео обрывается. Беззвучный Арсений продолжает двигаться в круглом обрамлении. Так и не появлялся в сети. Антон складывает перед собой локти и утыкается в них лбом. Это было бы дрожащее «блять», какое вырывается, когда Арсения хочется настолько, что он закусывает, имитируя жалкий поцелуй, край подушки. Радостное «охуеть», как утром в воскресенье, когда Арсений написал первым, а накануне вечером они толком не разговаривали — Арсений ничего не присылал, а Антону не особо было что сказать после дня социальной активности. Тихое «пиздец», если бы Арсений был рядом. Была бы любая реакция — но сейчас Антон держит рот на замке, потому что он все еще в комнате один, потому что Арсений продолжает, наверное, кашеварить на кухне в другом районе. И с улицы, возможно, виден единственный тепло-оранжевый оконный квадрат, в котором, если присмотреться, будет силуэт — скачущий от одного к другому, может, что-то бубнящий себе под нос. Это недоступно людям, проходящим мимо. Это никому не доступно — только фантазии Антона, продолжающей дорисовывать то, что только что упало в сознание теплым растопленным масляным куском. Если бы кто-то был тут — или Антон был вне этих стен, — был бы смысл открыть рот. Выжать из себя хотя бы одно слово. Матное слово. Любое слово. Но когда ты один — можно только притянуть ближе клавиатуру, случайно клацнуть по «о», потом ее стереть, не глядя что-то напечатать и зависнуть пальцем над «энтером». Наверное, Антон только сейчас понимает, что имел в виду Арсений, когда говорил, что вживую общение становится другим. Он бы сделал всю домашку на месяц вперед, спилил бы ветки яблони, сирени и рябины, стал бы котом около подъезда Арсения, чтобы оказаться сейчас у него. Его никто, блять, не звал. Арсений даже не намекнул, что хотел бы дать ему попробовать это свое мясо с картошкой. Но Антону почему-то кажется, что он бы был не против, если бы кто-то находился рядом. Нет ни одного проверенного источника, откуда он может это знать, но — ему так кажется, ладно, и этого, блять, сейчас достаточно. Антон зажимает длинную кнопку на клавиатуре, пялясь на то, как исчезают буквы, и берет телефон. Краем глаза читает макаровское «в пятницу меня родная мать не узнает», даже не вдумываясь, и открывает Телеграм, зажимая значок камеры внизу и вытягивая его вверх. Неожиданно — но, несмотря на не очень хорошее освещение, Антон выглядит нормально. Пусть Арсений посмотрит на него еще раз.

***

Не хватает только новогодних гирлянд. На стенах — огромные бумажные буквы, разноцветные шары и вырезанные из картона красно-желтые листья. Издалека они похожи на зубчатые ложки. Англичанка, которой, видимо, нехуй делать, чуть ли не тянет к Антону руки — после складывает их на груди, оглядывая его с ног до головы. Хренова флюорография без излучения и без надобности раздеваться. — Вот чего ты все-таки не согласился? Такой ты мальчик интеллигентный, красивый. Она говорит как взрослая тетка на рынке, пытающаяся продать футболку, которую меряешь на картонке за кривой занавеской. Макар, упирающийся в спинку одного из черных стульев на заднем ряду, только поддакивает: — Виктория Александровна, я тоже в огромном недоразумении. — Вот надо было тебе с ним поговорить. Мы бы тогда точно победили. Антон — покинувший мир призрак, которого забыли пригласить на тусу года: он оттирается возле смертных молча, постоянно поправляет выкручивающийся ремень на брюках, одергивает манжеты белой рубашки и делает вид, что не понимает, какой язык используют стоящие рядом люди. — Я пытался! Макар отталкивается от стула, встает ровнее — скала, натянувшая темно-синий костюм. Лицо Виктории Александровны перекашивается в улыбке. Она всегда так криво изгибает губы, когда ей не особо весело, но она пытается быть вежливой. Она была уверена, что их класс займет первое место в конкурсе бальных танцев, а Ира с Юрой-новеньким станут новыми мисс и мистер школы, но все как всегда идет по пизде — оползнем по косому скату горы. — Молодцы, что пришли, — продолжает англичанка, не дожидаясь, видимо, никакой реакции со стороны Антона. Тот по привычке нащупывает в кармане телефон и, облизнув губы, оглядывает актовый зал. Арсений вроде только-только бегал здесь, а уже куда-то пропал. — Хотя бы кто-то. Макар улыбается. У него взлохмаченные волосы и блестящий след испарины на лбу. — Мы не могли подвести вас. Антон, фыркнув, кивает. Вчера вечером они триста раз обосрали тот факт, что их заставили сюда припереться — нормальные люди после сокращенных уроков пошли домой, а они, лохи позорные, приперлись по форме, так еще и сидят здесь уже который час. Антон хочет жрать: утром его тошнило, вдобавок он был злой собакой — чуть не посрался с достающим его вопросами дедом. Если бы мама уже вернулась с ночной смены, Антона бы выпнули из дома взашей. После самого бала планируется дискотека — традиционная дискотека перед каникулами, и она будет цирково-клоунская, потому что в этот раз на ней будут и пиздюки, и те, кто постарше. Антон планирует свалить где-то через минут сорок. Макар никуда не собирается — его только понесло. Он так и говорит — мол, еще гулять с какими-то челами пойдет и Журавля захватит. Кто-то уже двигает черные стулья, скрепленные одной балкой под ними. Пытаются освободить место, потому что ряды между сидениями узкие — все ноги переломают, блять. Возле сцены трутся девочки: Ира что-то смотрит в телефоне, Дарина ходит туда-сюда по краю высокой ступени, придерживая подол юбки в горошек, а еще какая-то девчонка, кого Антон не знает, стоит около Иры и, наверное, что-то у нее спрашивает. Виктория Александровна сваливает: просит их не хулиганить и, дав пройти визжащим малявкам, проваливается в небольшое помещение между коридором и актовым залом — там гораздо теплее, чем здесь, особенно если стоять возле труб. И сквозняка нет. Антон надеется, что, когда он попрется домой, дождя не будет. Арсений утром записывал ему голосовое, в конце которого совершенно внезапно, не в тему (у них начался новый прикол — писать «сейчас будет невпопад» и параллельно рассказывать о другом: Антон так полчаса болтал Арсению о первой серии нового сезона «Ходячих», хотя сам же до этого вел великие беседы о том, что Солнце когда-то может взорваться) спросил, пойдет ли Антон вечером на дискотеку. Антон написал: «А ты?» — на что Арсений скинул стикер с пожимающим плечи нарисованным серым котом. Сейчас он здесь. Антон несколько раз поймал его взгляд во время концерта — Арсений сидел параллельно ему, но между ними было человек десять, наверное, — и что-то от этого сжималось в глотке. Может быть, подпрыгнувшее, задохнувшееся сердце. Арсеньевская челка уложена набок. Ресницы трепещут от частого моргания. В глазах — улыбка, хотя губы… полураслабленные. Словно даже чуть поджатые. Верхняя пуговица светлой рубашки расстегнута. Арсений все еще выглядит как старшеклассник. Антон хочет завалить его на пол, хочет трогать его, хочет быть сверху, сбоку, снизу, повсюду, и чтобы никого вокруг. Никого. Вокруг. Вообще. Антон трет глаз. Зрение плывет, живот — пришпарен кипятком изнутри. Антон сразу себе сказал: если Арсения не будет хотя бы на празднике, то он взломает себе жопу. — Она права. Мы как тамада, слава богам, я не тамада и не диджей сегодня… Смех Макара глухо отбивается об стены. Антон взмахивает рукой: — Блять, тогда какого хуя мы тут. — Я танцор, — гордо произносит Макар и, словно резко переключившись, спрашивает: — Где эти чевапчичи? Макар издает протяжный вой и, что-то напечатав в телефоне, поднимает взгляд на Антона. Больше никто не ебет им мозг — все разбрелись по углам, половина учителей упиздохали, а кто-то из пацанов сидит за компьютером и уже минут пять то включает, то выключает музыку. В актовом зале еще не потушили свет. — Не говори со мной о еде. — Даже о чевапчичах? — Блять, не издевайся. Антон подходит к стене, проводит по ней пальцем и упирается в нее лопатками. Чувствует, как расслабляются позвонки. Закидывает голову. Взгляд вперивается в потолок, похожий на пчелиные соты. — Тебя тошнит, что ли? — Нет, — выдавливает Антон и, вскинув руку, касается торчащего из-под рубашки уголка ключицы. Трет кончиком пальца туда-сюда. — Есть хочу. — А че ты молчишь! — А че изменится? — Я хотя бы буду об этом знать. У меня сразу навигатор перестроится, и я буду искать еду для моего любимого Антохи Шастуна. Антон хмыкает. Дергает в улыбке уголок губ. Взгляд все еще скользит по потолку — по оранжевым квадратным кускам. Его точно сделали из дерева, но Антон не уверен. Нигде в школе таких потолков больше нет. — Справедливо, — тянет он, медленно размыкая губы. Мимо проходит несколько девочек, и одна из них испуганно озирается на Антона, потому что он стоит как ебаный маньяк, блять, возле двери и пугает народ, и что-то шепчет другой девочке на ухо. Макар держит молчание в сжатом кулаке буквально несколько секунд. Потом — подлетает к Антону и со смехом говорит: — Ты нахуя тут встал? — А ты нахуя тут встал? — Чтобы поддержать тебя. — Спасибо, — серьезно кивает Антон. Глаза почему-то слипаются, хотя лампочки настолько оруще-яркие, что Антон хочет бросить в них тяжелый баскетбольный мяч. Услышать звон стекла. — Еще голодный? — Уже нет, — фальшиво бодро отзывается Антон, начиная долбить левым локтем по стене. Даже не сразу понимает это. — Воздуха похавал. — Вкусно? Антон согласно мычит. Внутренности сводит от голода. Антон коротко морщится, представляя, как желудок, подобно уроборосу, начинает сжирать сам себя. Он надеется, что дома в холодильнике будет хотя бы что-то, кроме дедовского сала, баклажанной икры и маминого минтая. В актовый зал заплывают пацан с девчонкой — ноль внимания на Макара и Антона, — и Макар снова спрашивает: — Ты нахуя… тут встал? — А ты нахуя тут встал? Антон смеется — и в этот же момент натыкается взглядом на Арсения, который, ебаный в рот, почему-то именно в этот момент останавливается в дверях. Огромные глазищи. Чуть потерянный вид, будто он не понял, какого хера оказался в школе — еще и с каким-то диском в руках. На худом запястье поблескивает тонкий браслет. Антон давно не видел на нем ни той зеленой резинки, ни красной нити. — А мы не ругаемся, — легко вливается Макар, весело хохотнув. — Вы ниче не слышали. — Слышал, — негромко говорит Арсений. И снова смотрит на Антона. Да, я хуев сапожник, и что ты мне сделаешь. Сам был не против. Антон пялится ему в глаза — чуть сводит брови, дергает пряжку ремня. Взгляд Арсения уползает ужом вниз — куда-то до третьей или четвертой пуговицы, — а потом возвращается к антоновскому лицу. Макар, чуть ли не скача вокруг Арсения, снова угорает. — И че?.. Вы же никому-никому? Вот вообще не вовремя. Антон прикусывает язык. Хочет попросить Макара заткнуться. Арсений, встряхнувшись, вдруг мягко улыбается. Вспыхнувший кульбит в груди. Спрашивает: — А чего ты притих? — Антоха как всегда в своем мире, — влезает Макар. Антон сдерживается от «иди в жопу», чуть ли не с физическим удовольствием отмечая, что Арсений ничего на это не отвечает и толком не отрывает взгляд от Антона, и проговаривает сам: — Думаю, что здесь на потолке могли поселиться пчелы. Арсений сразу поднимает голову и приоткрывает рот. Антон облизывает губы, отводит взгляд, пересекаясь им с Макаром, который снова лезет в телефон, и вжимает локоть в стену — костью прямо по каменной кладке. Если повести по ней пальцем, можно ощутить неровности при покраске. Щеки Арсения почему-то становятся розовыми. Румянец ползет от подбородка и выше — забираясь выше скул. Арсений перехватывает диск в синей квадратной упаковке в другую руку и вздыхает — так резко, будто до этого он задерживал дыхание. — Я тоже как-то думал об этом, — еще один выдох, пауза, трескающаяся отвлеченным макаровским смешком, — но с каждым разом убеждаюсь, что это больше мое… желание, нежели… реальность. Антон чуть не обращается к нему на «ты», но вовремя себя останавливает — произносит, щелкнув костяшками: — Надо, чтобы они тут были? — А почему нет? Действительно. Антон тихо усмехается. — Не боитесь пчел? Арсений мешкается — широко открывает глаза, сгибает и разгибает пальцы свободной руки. Ворот его рубашки чуть загнулся, и Антон бы очень хотел оказаться ближе, чтобы — поправить его, прижаться лицом к шее, вдохнуть запах, повести кончиком носа ниже. Нащупать арсеньевскую ладонь. Блять. По спине точно проезжаются куском льда. И еще — Арсений очень пристально смотрит. Прямо очень. Антон и не помнит, чтобы когда-то видел у него точно такой же взгляд, который приковывается к лицу невидимыми прищепками. Не занозливо-деревянными, не кривыми пластиковыми, а мягкими, на ощупь — как пластилин. Сука. Как же Антона плавит с этого. Иногда ему кажется, что он готов умолять Арсения не отворачиваться. Непонятно для чего. — Боюсь, — признается Арсений, и ему не нужно было этого говорить. Тихое «я знал» щекочет мозг. Хочется продолжить диалог — уже похуй, в одиночку или нет, но ворвавшиеся в актовый зал Димка и Журавль затыкают их обоих. Арсений не успевает, видимо, закончить мысль: захлопывает рот и коротко моргает. Антон сдерживает порыв шагнуть к нему. Между ними — дверной проем и галдящий голосами соседний недокоридор. — Здрасьте, — запыханно здоровается Журавль и встает рядом с Макаром, упершись руками в колени. Димка — с одышкой и залитыми бледно-красным щеками — говорит «здравствуйте», и у него подскакивает голос. Арсений спрашивает, где они так бегали. Антон, на секунду положив руку на воющий квартетом китов живот, морщится, а затем посмеивается — когда Журавль пытается объяснить, что их послала Наталья Валентиновна в магазин за какой-то сладкой хуйней, но путается в словах и хватается за голову. — Добытчики, — бухнув кулаком по груди, комментирует Макар. — А че не мы? — Нет уж, спасибо, — кривит губы Антон, глянув на замолкнувшего Арсения. Стоит подумать, что надо что-то ему сказать, как пацан, сидящий на сцене за компом, вдруг орет через весь актовый зал имя-отчество Арсения и тот, пробормотав что-то под нос, торопливо убегает. Никак не объясняется, стирает следы собственного взгляда на лице Антона. Димка поправляет очки и, проведя запястьем по лбу, спрашивает: — Катю не видели? Скоро потухает свет. Врубается долбящий бит, отдающийся стуком в ушах. Антон вспоминает, как в пятом или шестом классе они на перемене с пацанами смотрели видос, как четыре сидящих в тачке ебика так громко включили музыку, что у них лопнули барабанные перепонки — из ушей хлынула кровь. Тогда Антон был пиздец мнительным ссыкуном и не мог нормально музыку слушать — не в наушниках, ни через обычные компьютерные колонки. Сцена горит софитами. Старшие мешаются с младшими, и это реально выглядит тупо. Антон проверяет время — половина шестого вечера. Всех разгонят уже к восьми. Родители, которые присутствовали на осеннем балу, до сих пор блуждают по актовому залу, и Антон мимолетом думает, что мама бы никогда тут не осталась настолько долго. Ее бесит вся эта школьная мутотень. Антон ее понимает. Не осуждает. Ему так даже… лучше. Да. Он сидит на крайнем стуле на последнем ряду. Закидывает ногу на ногу и трется затылком о твердую спинку. Макар и Журавль находятся рядом, обсуждая, во сколько они свалят. — Мы к Вадику пойдем седня. Может, ты с нами? Антон, шмыгнув, брякает что-то нечленораздельное. К тому конченому Вадику он ни ногой — хотя Журавль сказал, что тот после того случая с разъебанной тачкой практически перестал пить и страдать хуйней. — Ну опять «нет». — Журавль пихает Антона в колено, дотянувшись через расставленные ноги Макара. — Да давай. — Я же сказал, — раздраженно говорит Антон. — Ты не сказал, — потерев телефон об штанину, фыркает Макар. Живот голодно завывает. Почесав нос, Антон складывает руки на груди. Сегодня — даже непривычно — он толком вообще не думает. То ли времени не было, то ли просто… нормально. Он даже от мысли, что, возможно, когда Арсений ушел на сцену и Антон снова потерял его из виду — блять, какой же он быстрый, пиздец, уследить невозможно, прямо как за Персиком, которого спустя час благого кошачьего мата под дверью выпускаешь во двор, — это был последний раз, когда он видит его вживую до числа шестого или седьмого ноября, никак мысленно не шелохнулся. Сердце не угрожает расправой секирой или обычной монтировкой из дедовского гаража. Мозг не обвязывается веревкой и не просит мыло. Типа… ладно. Каникулы. Наконец-то, блять. Можно спать. Сейчас Антон ничего кроме этого не хочет. Потом — суп с котом, главное, чтобы не из Милки. Она лапочка. По Арсению он еще обязательно соскучится. Может, все-таки поймает его еще раз сегодня. Когда будет уходить. Может, они вместе уйдут. Было бы прикольно. На весь актовый зал врубают Тимати. На сцене все орут так, словно увидели Снуп Дога или кого-то из Пинк Флойд. Не знает молодежь легенд… Антон чувствует себя дедом, но не своим, а дедом из шишки. Он далек от современности и давно огораживает небольшой дом частоколом где-то под горой. Макар и Журавль больше не лезут — теперь, кажется, решают, во сколько они поедут от Вадика этого обратно. Антон не знает, хули он продолжает здесь сидеть, если вся пятничная туса явно пройдет без него, даже если физически он все еще в актовом зале, но… похуй, ниче. Домой можно вернуться всегда.

Ты в школе ещё?

Антон кладет телефон экраном вниз на бедро, оглядывает зал. Вдруг видит стоящего у ступеней на сцену Стаса — того неделю или полторы не было в школе. Стас встречается с ним глазами, машет, а потом, проталкиваясь через остальных, подходит к ним. Макара подбрасывает, он наваливается на Стаса и чуть ли не орет ему в ухо: — Еба-а, Стасян! Че, все, ожил? Антон и Журавль, не вставая, пожимают Стасу руки. Тот отряхивает что-то с темной толстовки, чешет затылок, оборачивается и шепеляво говорит: — Да решил проверить, не умерла ли без меня школа. — К сожалению, нет, — говорит грустным голосом Журавль. Антон тихо фыркает, берет телефон — крепко сжимает его между пальцев. Тот звякает уведомлением. И еще одним. Раньше у Антона была включена вспышка, но он ее вырубил, потому что несколько раз из-за нее просыпался ночью, а утром хотел выпилиться. — Тебе учителя ниче не скажут? Что ты типа тут, а… Стас пожимает плечами, прерывает макаровские слова: — Хер знаю. — Он смотрит на Антона, коротко улыбается и продолжает: — Я пока на больничном был, понял, что я бы лучше в радиорубке поселился, чем дома сидел. — А че так? Стас рассказывает, что его доебывают предки. Антон молча слушает, где-то смеется — когда Макар вспоминает шутку Антона о семье шахтеров. Желудок продолжает высасывать из него персональные сады Придонья — от голода аж в голове сквозит. Антон опускает взгляд в телефон. На экране видны только белые циферблат и «А» поверх сцепленных оповещений. Бля-бля. Антон сглатывает, только сейчас ощущая, как пересохло во рту. Да! Я у себя в кабинете Антон, потерев глаз, думает: хочу к тебе. Пиздец как. Арсений вроде бы онлайн. Может, с кем-то переписывается. Свои планы на вечер пятницы. Нормально. Колено подрагивает. Антон в очередной раз поправляет приподнявшуюся бляшку ремня. Хочется — без слов — встать, спуститься вниз, пройти по темному коридору, снова подняться, не считая ступеней, включив фонарик, потому что наверняка в той части школы вырублен свет, завернуть за закуток — и оказаться в триста восьмом. Он никогда не был там, когда темно. Даже в те разы, когда сидел с ним до пяти. Так было всего раза… два? Или вообще один — Антон не помнит. Он не видел, задернуты ли там в такое время жалюзи, насколько другим выглядит Арсений, когда он настолько один, когда это уже практически нерабочий день, когда… блять, он щас ебнется. Антон выдыхает сквозь чуть сжатые зубы. Тыкает пальцем в еще сильнее потухший экран. Арсений был в сети минуту назад.

Когда домой пойдешь?

Никакого корыстного замысла. Нихуя подобного. Антон понимает, что… это невозможно сегодня. Слишком много людей в школе. Слишком много людей снаружи. Машины, родители, мотающаяся по коридорам ребятня. Но — как же хочется хотя бы ненадолго. Не то чтобы у Антона не было мысли позвать Арсения гулять на каникулах. Звучит, естественно, ебать, бредово, почти умалишенно, но его уже заебало останавливать себя буквально на каждом слове. Антон повторяет себе: если бы Арсению что-то не нравилось, он бы давно дал по съебам. Когда Арсений присылает ответ, Антон уже выходит из актового зала и останавливается у шпарящей отоплением трубы. Макар и Журавль остались со Стасом в коридоре — Антон же сказал, что хочет в туалет. Когда Арсений присылает ответ и Антон нажимает на его сообщение, он резко вспоминает, что каникулы начинаются только у Антона. Арсений продолжает, сука, работать. Да бля. И как тогда звать его на свиданку. Актовый зал орет прошлогодними песнями, громкими голосами и смехом. Пока не знаю.. а что? Ничего. Хочу забрать тебя и уйти отсюда. Антон вертит головой — никого — и пишет:

Да так

Кстати

У тебя красивая рубашка

Как пальцы печатают это, Антон не знает. Удалять он не собирается — тем более Арсений сразу читает и сразу отвечает: Сам вырастил )) Вроде такая… заезженная шутка, которую сам Антон миллион раз обыгрывал с пацанами, когда те превращались в модных критиков, но рот уже полон слюней. Рот уже — как трафарет для срисовки улыбки. У тебя тоже Антон матерится сквозь зубы. Он стоит возле небольшого окна: двор школы освещают высокие фонари и фары проезжающих мимо машин. Он слышит собственное сердце — в груди, в ушах, в горле. Где-то поперек живота.

Да?

Да Белый это новый хит сезона )) Шути-шути. Антон облизывает нижнюю губу и затягивает ее в рот. Смотрит в экран, формулируя ответ. Арсений ничего не печатает, но, когда Антон заносит палец над клавиатурой, внезапно присылает фотографию — несколько секунд она словно покрыта мутной пленкой загрузки, а затем Антон видит: угол стоящего в кабинете Арсения зеркала, его обрезанный темный силуэт и что-то светящееся позади. Арсений подписывает: «Видишь?» Антон еще раз облизывает губы. Жмет на «сохранить фото».

Хранишь в кабинете алмазы и балуешься ультрафиолетом?

Хахахахах.. нет же!

Ну тогда я не знаю

Это моя шкатулка музыкальная )) если открыть ее в темноте, она светится Антон прикрывает глаза. Думает, чувствуя легкую тошноту: если бы он не влюбился в Арсения… тогда, когда-то, то сейчас…

Прикольно) покажешь как-нибудь?

Антон почему-то ждет ответ сразу — но Арсений, оказывается, уже вне доступа. Он проводит по лбу ладонью, размазывая по нему влагу, шумно сопит и вытягивает шею, не понимая, почему Журавль и Макар так долго. С другой стороны, насрать: догонят в любом случае — нюх у них выработанный. О том, что в животе уже воняет изголодавшийся мышиный труп, Антон предпочитает не вспоминать. Он выходит в маленький коридорчик, соединяющий зону актового и спортзала. Маленькая форточка почему-то открыта — воздух ощущается ледяным. Антон потягивается, убирает телефон в карман, представляя, что Арсений сейчас мог бы позвать его к себе и Антон бы без «б» пошел, даже не задумываясь ни на секунду. Они могли бы просто молчать. Арсений бы мог говорить. Или Антон бы что-то рассказал. Это… не так важно. Особенно сегодня. Этим вечером. Уперевшись руками в перила небольшого парапета, Антон смотрит вниз — на прямоугольный кусок стекающего сюда света. Музыка из актового перебивает все звуки из холла школы. Антон вздыхает. Ладно. Он все равно хотел в туалет. Быстро спускаясь, Антон не замечает, как в какой-то момент сбоку начинает мелькать темная макушка — шевелящаяся темная макушка, поднимающаяся все выше и выше и в какой-то момент притормаживающая прямо перед ним. Чуть ли не лицом к лицу — буквально пары сантиметров не хватило. Антон остановился, чтобы не снести Арсения с ног. Вот ты где. Арсений. Тот опускает телефон с ярко горящим экраном. Антон успевает заметить знакомое темное оформление переписки в Телеграме. — Ой, — до Антона долетает его теплое дыхание, пахнущее чем-то сладким: то ли шоколадом, то ли карамелью, — я как раз… хотел тебе ответить. Он вновь вскидывает телефон. Антон кидает на него быстрый взгляд: видит сверху «Антон», более мелкий шрифт, потому что дисплей у Арсения не такой широкий, как у Антона, и темно-синий фон. — Хотел, — продолжает Арсений, медленно уводя обе руки за спину, — сказать, что обязательно покажу. Только… надо чтобы темно было. Он не говорит шепотом. Антон даже немного жалеет, что ему сейчас нужно ответить — Арсений ждет, и это видно по его глазам. Во мраке они кажутся не голубыми. Светло-синими. Красивые-красивые. Живущие отдельно от Арсения — и сердце у них такое же доброе. Снова ведет. Мазнув взглядом по кругловатому носу, Антон улыбается. Арсений сразу зеркалит его — и плечи у него опускаются, и телефон он резво убирает в карман. Одергивает двумя пальцами край рубашки. Антон смотрит. — Тогда надо назначить ночную встречу. — Нас не пустят в школу, — чуть тише говорит Арсений. Челка, которая до этого была убрана набок, теперь снова пушится по всему лбу — хочется скользнуть под нее пальцами, провести ими между прядей. — Давай тогда найдем другое место. Арсений на секунду отводит взгляд. Антон следит за тем, как шевелятся его ресницы. Вдруг накатывает дежавю, но Антон себя намеренно выдергивает из него — и цепляется ладонью за край перил. Он стоит чуть выше, на последней ступени, в то время как Арсений завис на площадке между двумя лестницами. Красивый. Всегда красивый. В рубашке этой своей. — Хорошо. Антон повторяет: — Хорошо. Он чуть принюхивается. Как же вкусно от Арсения пахнет. Взор цепляется за губы, и Антон знает, что Арсений знает, что Антон смотрит на них. Арсений словно даже замирает — возможно, если дотронуться до него, кожа будет каменной. Застывшей, как цемент. А может, и нет. Смешно, что никто все еще не прошел мимо. Смешно, что Антон этого даже хочет — потому что они так близко, что у Антона медленно-медленно начинает сносить голову, что его ладонь, держащаяся за перила, уже почти соскользнула с них. Пальцы почти у арсеньевского предплечья. Хлопковой ткани его рубашки. Антон тихо усмехается. Кровь долбит в виски. — Что?.. Антон не отвечает. Арсений даже не отошел. Как будто ему нормально. И шевелиться начал. Теплый. Трогательно-мягкий. Антон говорит себе: сука, попробуй только наклонить голову. Попробуй только хоть тронуть его. Не смей, убери руки, убери, блять, руки подальше. Ладонь — все еще на перилах. Он стискивает пальцы сильнее. Говорит невпопад, плывущий дурак дураком: — Рубашка красивая. — Я помню, — шелестит Арсений, и Антон замечает улыбку в уголках его губ. Пиздец. Нет, нет, это реальный пиздец. Без приукрас. Отрезвляет, правда, блять, на одну треть секунды: потом он снова ныряет, и ему снова жарко, и ему снова хочется — повторить, сказать все вслух, поцеловать его, поцеловать. Спуститься со ступени. Быть наравне — на одной плоской поверхности. Проверить, сделает ли Арсений шаг назад. Забыть, что когда-нибудь кто-то придет, что когда-нибудь Арсений убежит, что это все — очень похоже на сон, хотя Антон прекрасно знает, прекрасно, нахер, знает, что все по-настоящему. Пахнет мылом. Откуда-то доносится шуршание. Даже когда Арсений произносит: — У тебя тоже. Антон знает, что он нихуя не спит. Во сне не чувствуешь так ярко запахи, во сне не помнишь, что от человека перед тобой — подкашивает голову, во сне у Арсения не настолько четкое лицо. С худыми впалыми щеками, с подвижными темными бровями, с высоким лбом и родинками, сползающими по скулам — дальше, по шее, и, наверное, по всему телу. Верхняя губа тоньше нижней, но они обе мягкие, когда касаешься их — ртом или языком. Антона передергивает от мурашек. Он медленно шевелит языком: — Спасибо. «Сам вырастил». Блять. Снова странный шорох. Арсений чуть склоняется вбок, и его плечо задевает руку Антона на перилах. Арсений что-то хочет сказать. Это видно — косыми невидимыми линиями эмоций, ползущими от глаз ко рту. — Ты… Антон, не отрываясь пялясь в такое знакомое лицо — в свете, в темноте, всегда знакомое, — перебивает: — Ты красивее, Арсений. Не твоя рубашка. Не моя. Только ты, и я, блять, не могу больше держать это. В ребрах едва ли не хрустит стеклом сердце. Эта фраза улетучивается из башки. Мир запускается: слышится заливистый смех тети Зои из холла, включается музыка, все в этой матричной реальности перестают стоять манекенами, а оживают — и Макар с Журавлем тоже, потому что Антон улавливает и мат Журавля, и гогот Макара. А Арсений — случайно свалившаяся с ветки на ветку ниже птица с хлопающими глазами — ничего не говорит. Он сначала открывает рот, потом — закрывает, и Антон хочет прижать его к себе, спуститься с ебаной ступени. Он шаркает кроссовкой. Оборачивается. Видит прыгающие тени на стенах. — Лохозавр. Макар. — Сам ты лохозавр, я те говорил, что мы тогда не успеем. Все собрались. Рычажки запустились. Один Арсений не двигается. Антон не хочет ничего говорить — все, что было нужно, он озвучил. Если Арсений теперь его ненавидит, то — что ж, ладно. Недолго песенка играла. Антон почти всем доволен. — Где Антоха-то? — В туалете же, — ржет Журавль, а потом раздается его кудахтающий крик. Они буквально за стеной — если наклонятся, увидят его на лестнице. Антон заглядывает Арсению в глаза. Тот смотрит вниз. Антону в колено. Или выше. Ресницы дергаются. Антону почему-то даже не страшно, что кто-то из пацанов его сейчас увидит. Он возвращает себе улетевшее «ты красивее», водит языком по рту — точно обводя каждую букву, проверяя, какие они на вкус, как они смотрятся, когда адресованы Арсению. Он уже это сказал. Арсений это слышал. Антон соскальзывает пальцами с перил и прикасается ими к арсеньевской руке — чуть выше локтя, там, где видны темнеющие складки голубой рубашки. Антон зажимает в ладони тепло его кожи, проникающее через ткань. Сразу встает ровно. Арсений ни слова не говорит — вдруг подается вперед, и Антон широко открывает глаза, но — нет, Арсений не спятил, он не собирается, блять, целовать тебя, придурок, а только… — Ща я позвоню ему. — Не трогай ты его, давай тут подождем, бля. Арсений сглатывает. Вытаскивает что-то шуршащее из кармана, и Антон едва ли не сразу чувствует прикосновение к болтающейся левой руке — Арсений разгибает его пальцы, всовывает что-то длинное, твердое, в хрустяще-шелестящей упаковке, и загибает пальцы обратно. Быстро-быстро, но ощутимо — такое, сука, не привидится. Антон не двигается. Взгляд — на арсеньевской шее, маячащей так близко, что нужно только немного наклонить голову, чтобы прижаться к ней ртом, как он и хотел. Взгляд — настороженно-напряженный, и Антону кажется, что у него в голове сейчас завоет сломанная механическая кукушка. Пиздец. Во рту сухо. Кожа на губах потрескалась. Антон, так и не глядя вниз, облизывает их. Думает, что, возможно, зря он все это… сказал. Не жалеет, нихуя подобного, но… ох, блять, он нихера не понимает, что в нем творится сейчас. Арсений отходит — между ними бы смогли пробежать два маленьких ребенка. Арсений кивает вниз, но Антон даже не смотрит туда. Ему похуй. Но Арсений говорит: — Иди вниз, хорошо? Последнее слово съедает тихий шепот. Антон ориентируется на вопросительно-просящую интонацию — на то, как Арсений смотрит на него. И сейчас — он самый красивый. И Антон уже хочет это повторить. Может, ты хотя бы улыбнешься? Арсений не слышит мыслей — но Антону кажется, что в его глазах нет злости, нет никакой грусти, есть что-то еще, что-то, что заставляет Арсения сейчас… оставаться тут, хотя наверху — угорающие как лошади Макар и Журавль, почему-то не спускающиеся. Хотя кто угодно может сейчас пройти мимо. Спина затекает стоять так долго. Антон вздыхает. Молча кивает. Загребущим взглядом хватает намек на мягкую улыбку. От нее что-то сдавливает в груди. Арсений реально похож на птицу — вихрастую, растерянную, ту, что может в любой момент упорхнуть, но все еще находится рядом. Это гремучий пиздец. Когда Арсений поднимается, к нему сразу прикапываются Макар с Журавлем. Антон слышит их отдаляющиеся голоса, пока тихо спускается по ступеням. — Наконец-то! Хотя бы кто-то! — радуется Макар. — Вы Антона там нигде не видели? Антон притормаживает у дверей. Смотрит наверх — на парапет с деревянной перегородкой. Видит только кусок стены и высокий потолок. — Вроде бы нет?.. Ты посмотри на него. Молодец. Антон качает головой и выходит наружу — в освещенный всеми лампочками огромный холл. Возле теннисного стола валяются два зеленых шарика. Дверь в гардеробную для не-малявок открыта, и там тоже горит свет. Странно, конечно, что эти два чертилы так и не пошли вниз. А если он в унитазе утонул? Антон останавливается. Наконец-то разжимает ладонь. Батончик. Антон читает: протеиновый. Орехово-фруктовый. Десять процентов белка. Арсений всунул ему батончик. Антон еле сдерживается от того, чтобы вернуться прямо сейчас и найти Арсения в толпе. Он открывает пачку, подталкивает коричневый батончик, пахнущий фруктами, кверху, а затем откусывает. Не хочется говорить, что голодовка весь день того стоила, но она, блять, того стоила. Котелок вообще перестает варить: Антон приваливается к стене, продолжая шуршать упаковкой, и прикрывает глаза. Кто-то проходит рядом — то ли в сторону актового зала, то ли из него. Ладно. На самом деле он вообще ни о чем не жалеет. Он хотел сказать, что Арсений красивый. И он это сделал.

***

Димка весь вечер тусовался с Катей — к Антону и пацанам он подошел всего один раз, когда Катя пошла с Оксаной в туалет. Макар сказал, что Димка совсем бросил их, и обиженно отвернулся. Димка объяснил: — Катя на каникулах уедет, я хотел с ней больше времени провести. — А, ну тогда ладно, — сразу улыбнулся Макар. Журавль в этот момент ковырялся в рюкзаке и звенел чем-то стеклянным. Антон снова сидел на последнем ряду и распутывал браслеты — фенечка зацепилась за серебряную застежку. Пошутил, что Димка может стать женой декабриста, а потом спрятал в ладонях лицо, потому что Димка приблизил к нему зажатый кулак. Несмотря на это Дима все равно рвется пойти домой вместе с Антоном. Тот уходит не через сорок минут после начала дискотеки, а аж через полтора часа. Идея задержаться была хуевая: когда Антон в очередной раз спустился, в холле чуть ли по потолку не ползали — все лавочки заняли переобувающиеся дети, между ними ходили учителя, около фотозоны, украшенной такими же картонными зубастыми листьями и разноцветной гирляндой, тусовались Ира, Дарина и еще несколько девочек. И все орут, и никто, сука, не закрывает рот. Димка сказал, что у Антона такое лицо, будто он сейчас даст всем в ебучку. — Заебли тут… ходить. Он, пыхтя, напяливает куртку и резко застегивает ее до горла. — В чем, блять, проблема, испариться, когда я… — Это тебе на необитаемый остров надо, — хмыкает Дима. Стекла его очков запариваются, и он снимает их, начиная вытирать линзы краем свитера. На плечах у него болтается куртка. — Там тебя никто не достанет. — Ебучие каракурты прыгать начнут. — Пауки, что ли? — Они самые. — Антон психованно топчется на месте, потому что ноготь большого пальца на ноге больно уперся в носок ботинка. Вскинув голову, Антон смотрит в коридор — мимо проходит Арсений, останавливающийся возле вахтового стола и, видимо, отдающий второй ключ на базу. Тоже одетый — без шапки и шарфа, в одной кожаной куртке. Норм ему вообще? На улице почти ноль градусов. Димка ничего не отвечает, ставит на длинную обувную полку-сидение рюкзак и роется в маленьком кармашке. Антон утыкается губами в воротник куртки, думая, что, если бы он сейчас сам был в шерстяном шарфе, который когда-то связала ему мама из синей и серой пряжи, на нем бы остался… слюнявый конденсат. Губы бы постоянно соприкасались с влагой, а зимой бы она блестела тающими ледышками. Арсений — у Антона звенит в голове — переминается с ноги на ногу, разговаривает с кем-то, кто прячется за полукруглой стеной гардероба. На плече висит квадратная черная сумка. На ботинках — ярко-желтые шнурки. Такой обуви у него Антон еще не видел. — Пошли? Димка напяливает рюкзак, засовывает бренчащие ключи в косой карман, дергая молнией. — Ага, — кивает Антон. Сейчас он пройдет мимо Арсения. Тот увидит, что Антон уходит. Посмотрит ли он на него вообще? Или теперь до конца дня — а то и каникул — Антон станет для Арсения просто левым личинусом из школы? У белых пластиковых дверей, ведущих в маленький квадратный тамбур перед выходом из школы, собирается очередь — из средняков и родителей. Антон сжимает челюсти, накидывает капюшон, чуть ли не утыкаясь носом Димке в макушку. Арсений отходит в сторону. Антон косит вбок — с ним стоит тоже одетая Марта Олеговна. На голове у нее разноцветный платок, а вокруг шеи повязан бежевый палантин. Она чему-то смеется, все еще говоря с Арсением, который какого-то хуя все еще не уходит. С ней веселее, да. Антон поджимает губы. Димка проталкивается вперед, придерживая дверь Антону, каким-то пацанам из класса шестого-седьмого и — м-м-м — Арсению с Мартой Олеговной. Они одновременно говорят: «Спасибо», а потом спускаются по плиточным ступеням. Антон не понял, Арсений его реально не увидел или… — Давай пешком? Не хочу щас триста лет автобус ждать. Антону все равно. Он все думает, что еще час, наверное, назад, он стоял с Арсением вместе на темной лестничной площадке, а сейчас пялит куда-то ему в поясницу, пока Арсений радостно о чем-то щебечет с Мартой-сука-Олеговной. — Ладно. — Ты чего? Антон резко переводит взгляд Димке в лицо. Тот поправляет шапку и смотрит в ответ. И хуй поймешь, что он имеет в виду, увидел ли он что-то — из их компашки, несмотря на то, что с Димкой он… близок еще с самого детства, его понять было сложнее всего. Они из одного теста. Из дрожжевого. Из песочно-сладкого сделан Арсений. Даже когда, блять, идет впереди и так… мило общается с кем угодно. Особенно когда он делает это — так невозмутимо, будто не знает, что Антон сзади. И с какого хуя его вообще это должно волновать. То, что Антон разбрасывается словечками-хуечками, а потом позволяет себе с какого-то скрюченного хера думать, что Арсений… что-то сделает, что он вцепится в его руку и никогда ее не отпустит, — это такая отсебятина. Вот берешь ее — и сразу в компостную яму, к мошкам, пчелам и мухам, которым только и нужно, чтобы покопаться в воняющем дерьмище. Антон негромко говорит: — Чего я? Арсений останавливается возле ворот. Антон делает вид, что смотрит на Димку, но боковое зрение все равно следит за Арсением. На Марту Олеговну уже похуй. Над головами воет ветер, ударяется слепошарым комом в окна школы. В актовом снова включили свет. — Ну… — Димка хмурится, — что-то не так? Извини, если что, просто… — Что? — Да мне показалось… — Что? — раздраженно повторяет Антон. Сука, Дим, ты же всегда знаешь, что говорить и как, че ты комедию-то ломаешь. Они проходят через ворота школы. Арсений стоит здесь же. Антон не поворачивает голову, но на секунду ему показалось, что голова Арсения дернулась — в сторону, ровно ту, где был Антон. — Ты шутил-шутил, на угарчике был, послать всех хотел, а тут внезапно замолчал. — И че? Блять, вот это доеб. Антон аж прыскает. — Ниче, Шаст. Я и говорю — просто показалось. — Я заебался, — на выдохе произносит Антон. Вокруг губ собирается серо-воздушная холодная дымка. Антон засовывает руки в карманы, умоляя себя смотреть либо под ноги, либо вперед. Не назад. Не на Арсения, который остается за спиной. Они даже не попрощались. И Димка ни ему, ни Марте Олеговне, которая тоже стояла рядом с Арсением, тоже ничего не сказал. Пиздец: в будущем Антон так же будет проходить мимо кого-то, с кем его хотя бы что-то связывало, и просто делать вид, что нихуя не было? — Заебало, что вечно от меня что-то надо. Что… даже в десятом, блять, классе приебывается со всякой херью. — Только это? Антон саркастично усмехается. На мгновение смотрит на Димку. — Этого мало типа? — Просто… это же всегда было, есть и будет, — пожимает он плечами и, вытащив руку из кармана, выбрасывает в уродливый зеленый мусорный бак, к которому все обычно бегают курить, какие-то бумажки или чеки. — Ты еще не привык? Антон замолкает. Слышит позади шаги, но не оборачивается. Надеется — это Арсений. Может быть. Это может быть кто угодно, но Антону похер: он, отрицая это, все равно надеется. — И если постоянно об этом думать, можно себя целиком сожрать. — Ты так говоришь, Дим, будто эти… все это, — исправляется Антон, почему-то не произнося вслух «переживания», — можно легко угандошить. — Да нет, — вздыхает он. В многоэтажках одновременно загораются тепло-оранжевым светом два квадратных окна. Слух ловит — шаг, еще шаг, то торопливый, то притормаживающий. Димка обходит кусок засохшей грязи и внезапно сворачивает к асфальтированной дороге вдоль самого ближайшего к школе высокого дома. Антон следует за ним, чуть не врезавшись в черный Фольксваген. На поворотах чутка заносит, бля. — Антон? — Чего. Димка оглядывается. — За нами пришли. Антон даже не дергается — продолжает наступать на седые трещины на асфальте. Если он вслух скажет «Арсений», пытаясь позвать его, он уверен, что сразу услышит его голос — он, блять, знал, что он сзади. Чувствует его присутствие, измеряемое не метрами и не километрами. — Кто. — Да Арсений Сергеевич идет, — тихо «шокирует» Антона Дима. Вот это новость, обосраться. Антон молчит. — Я че хотел сказать… я не знаю, что там у тебя в голове твоей, — Димка тыкает пальцем в его лоб, подойдя поближе, — но я готов выслушать тебя. Еще громче скажи. Антон сдерживает порыв по-звериному отпрыгнуть. Проглатывает что-то неуместно грубое — то, что он обычно хочет сказать, если не включает, сука, мозги. Со всеми. — Спасибо. Я поделился уже. — Я о другом. — Ничего другого нет. Другое в этот момент подходит ближе — скоро обойдет их. Может, что-то скажет. Антон почему-то представляет, что у Арсения сейчас по-замерзшему красное лицо. Потрескавшиеся губы. Спрятанные в карманы руки — без перчаток. И он точно знает, за кем он идет. Маньячелло недоделанный. — Верю. — Спасибо, — повторяет Антон, зная, что Димка не поверил. Он вообще… слишком знающий. Антону кажется, что только он единственный может насквозь просканировать антоновский мозг — потому что знал и его, и самого Антона тогда, когда там вместо этого мозга была резиновая медуза, когда у Антона… блять, не было причин ничего держать в себе. Ему нечего было держать. Он жил жизнь пиздюка из обычной школы, ненавидел домашку, не спал допоздна, ходил по одинаковому маршруту и говорил наитупейшие вещи. Там нечего скрывать. И сейчас Антон тоже, наверное, не особенный. Никому нахуй не нужны его секреты на самом деле. Секреты. Даже звучит по-уебски. Антон шмыгает. К глотке словно прилепилось что-то лишнее — похоже на мокроту. — Ты о себе тоже рассказывай, — бурчит Антон, клацнув зубами. — Нихуя не слышно о тебе. — Буду, — коротко говорит Димка. И Антона отпускает. Он выпрямляется и смотрит назад — на Арсения, оказывается, притормозившего возле одной из лавочек. Антон так заполз внутрь себя, что даже пропустил пушистого котика, сидящего на деревянной лавочке недалеко от подъезда. Вот в такие моменты — он по-особенному красивый. Открыто-красивый, искренне-красивый. Антону жаль, что он не может сфотографировать Арсения прямо тут. Небо сине-фиолетовое. Морозное. Намекающее: уже через месяц я практически всегда буду одинаковым, серым. Антон сжимает руки в кулаки, шевелит ими в карманах. Димка говорит, что впервые за долгое время на время каникул хочет не остаться в городе, а уехать в деревню — потому что там спокойнее и тише, там не существует экзаменов и подготовки, там: — Голова очищается как будто. — Понимаю, — срывается тихо с губ, — не получится уехать? — Никто меня туда не повезет. Бабушка звала, но родители работают. Можно, конечно, на маршрутке двадцать пятой поехать, но хер знает, я на ней в последний раз года три назад ездил. — Эта маршрутка не ходит уже. Антон прищуривается, глядя на высокий фонарный столб. Думает, что хотел бы сейчас остановиться, чтобы подождать Арсения. — Еще лучше. Детство теперь точно закончилось. Что-то колет посередине груди. Антон переглядывается с Димкой, который больше ничего не говорит, и сам Антон уже не знает, стоит ли говорить что-то ему. На светофоре — тут Арсений несколько недель назад болтал Антону о том, что любит мерзнуть и распахнутые окна, тут они пошли пешком до перпендикулярной развилки, уводящей в частный сектор, — Антон опять видит его. Арсений догоняет их, машет — улыбчивый, хороший, Антон хочет к нему снова, — и шагает в сторону остановки. Он мог пойти на ту, что ближе. Но почему-то здесь. Пока Димка отвечает на звонок мамы, Антон не сдерживается — достает телефон, холодными пальцами вводит пароль и сразу залезает в переписку с Арсением.

Не грустишь?

Он не ждет ответа сразу, но Димка даже не успевает и нескольких слов произнести, держа телефон у уха, как Арсений появляется в сети и отвечает: Почему ты спрашиваешь?.. Я подумал, что ты грустишь..

Клуб грустных и находчивых

Хахахаха Антон ненадолго блокирует телефон, чтобы согреть в карманах пальцы. Димка громко говорит, что ему осталось идти минут пятнадцать. Ты не обиделся на меня? Господи. Ты с ума сошел.

Нет ты чего

Антон, наверное, отхуярит себе пальцы, когда придет домой, — настолько онемевшими они ощущаются. Димка смеется, что мама приглашает Антона к ним прямо сейчас. Антон улыбается, никак это не комментируя вслух. Арсений так и не отвечает ему — все печатает, печатает, и Антон убирает телефон, чтобы потом не ехать на ампутацию. Думает о нем, пока прется с Димкой вдоль деревянных и кирпичных частных домов, думает, что тот мог написать, о чем он думает, насколько ему… окей, пока слушает Димины рассказы о каком-то репетиторе-студенте, который тоже, как и Лена, заканчивает вуз. Думает. Подрывает себе башку. И только дома — пустом, темном, но теплом, потому что никто не выключил отопление, когда уходил, — валится на кухонный диван, закидывая на спинку ногу, и поднимает телефон на уровень лица. Вздергивается, правда, сразу, усаживаясь креветкой, упираясь подбородком в колено. Арсений был в сети шестнадцать минут назад. Антон читает. Сердце дробит грудную клетку. Меня очень тронули твои слова.. я не могу перестать думать. О них.. мне не хочется, чтобы ты думал, что я просто, блин, проигнорировал их, потому что это не так.. я думаю об этом уже второй час, и я словно должен что-то ответить, но я не могу.. я только думаю и думаю!!! Никаких выводов вообще нет.. прости, пожалуйста, если я тебя задел или если тебе показалось, что мне пофиг, потому что это совсем не так И мне грустно, что мы больше не поговорили, что все вот так скомканно произошло, и что даже вне школы у нас не получилось чуть-чуть пообщаться Ты бы понял, что мне не все равно.. и что я думаю об этом, вот. И мне бы прекратить это писать, но я не могу, потому что я никогда не мог вовремя замалкивать.. Антон выдыхает — даже не замечает, как этот выдох застревает в легких. Теперь сомневается: реальность это или сон.

Извини, Арсений, но это пиздец

Я сказал тебе это, потому что я реально так считаю

Ты ни в чем не виноват

Это мне надо извиняться

За многие вещи ладно

Но я всё равно не жалею, хотя знаю, что завтра мне будет пиздец стыдно за каждое слово

Больше мне сказать нечего

А ещё я знал что ты идешь сзади

И я хотел идти с тобой

Антон жмурится. Кладет телефон между уже опущенных колен. По переносице водят чем-то острым. Что он только что сделал?