Дать задний ход

Тонкий угол последней странички блокнота помялся. Арсений надавливает на него синим колпачком ручки, нацепленным на нее сверху, и несколько раз касается листка. Тук-тук-тук. Глухой деревянный звук. Арсений подпирает щеку теплой ладонью; приглаживает уголок кончиком пальца, но тот все равно, словно подпрыгивая, возвращается в то же приподнятое положение — с ровной линией сгиба. На верхней строке висят плывущие чернилами буквы: то, что Арсений писал здесь еще пару месяцев назад. После этого он блокнотом не пользовался, потому что все дела записывал либо в заметках телефона — и мог легко об этом забыть! — либо на зеленых или синих стикерах в кабинете. Боже… Арсений два дня думал о том, чтобы все записать, но постоянно отмахивался от этой идеи; чудилось, что, если он будет постоянно чем-то заниматься, ему станет полегче, посвободнее, что, безусловно, было очевиднейшей попыткой себя обмануть. Антон — мысли о нем, чувства, трескучие, хрустящие, как тонкое стекло, он сам, каждое его слово и действие, оставшееся в памяти, — он был у Арсения в голове, куда бы он ни шел. Еще… в пятницу Арсений, блин, выключал гирлянду, задвигал занавески, укладывался в прохладную постель и ощущал, что… что-то поменялось. Может быть, это началось раньше, может быть, в ту субботу, когда Арсений был у Сережи, когда он ехал с Антоном в автобусе каким-то утром или отвечал на его сообщения — с улыбкой, с таким… сильнющим желанием там быть, с ним быть, что Арсений бы не смог соврать себе и здесь, — но оно в любом случае здесь; оставляет жирные синие кружки-капли от шариковой ручки и растертые пятна на внутренней стороне ладоней. Не получается взяться за что-то одно, поглазеть на это, отбросив все дела, текущие тихие минуты, голоса окружающих людей — как было, когда Марина вчера разговаривала с кем-то по громкой связи на кухне, — отправить все-все-все бумажным корабликом по узкой реке в сторону устья, потому что эмоций — больше, и они умеют… захватывать мысли быстрее, чем Арсений успеет это точно осознать. Примерно… ох, много-много раз Арсений перечитывал их сообщения в пятницу. Выучил наизусть — буквально сердцем — каждое слово в антоновском ответе, сможет повторить его слово, блин, в слово, и это не то, чем стоит гордиться в этой ситуации; это то, от чего хочется убежать, но уже ничего не сделаешь — Арсений уже сказал Антону, что думает-думает о его словах, Антон уже… дал понять, подтвердил несколькими развивающимися на маленькие куски сообщениями, что все то, что Арсений о нем предполагал, — правда. Не о нем, нет… это не меняет арсеньевского отношения к нему, не убирает нежность, не убирает, боже, блин, ничего, хотя Арсений в какой-то момент решил, что все изменится, если он поймет, что Антон испытывает. Не о нем — о его чувствах, влюбленности, которая… есть. Которая впервые показалась Арсению живой, не придуманной его собирающему наблюдения за миром, близким миром вокруг, которая встряла перед глазами еще до того, как Антон сказал… Кожу протыкают мурашки. Каждый раз, когда Арсений вспоминает. Он даже не знает… что напишет в блокнот, в «дневник», который… вот-вот закончится. Его мысль может ограничиться — Арсений шепотом считает, медленно двигаясь острым кончиком ручки сверху вниз, — буквально пятнадцатью строчками. Капец… просто пипец. А Антон сказал: «Извини, Арсений, но это пиздец», и Арсений тогда чуть не выронил телефон — прямо на пол прихожей, пока искал в кармане куртки карточку. Бумага структурирует мысли; все, что накопилось за два дня и не вышло наружу, потому что Арсений не воображает, к кому он со всем этим… по-исполински внушительным чувством с одним-единственным заголовком, без пояснений и аннотаций, может пойти, — все можно выплеснуть… нет, Арсению не нравится это слово, все можно положить плоскими, будто двигающимися, извивающимися буквами на последнюю страницу — а потом, наверное, закрыть блокнот и убрать его. Никогда — выбросить. Арсений так не может. Он… хранит все, до чего можно дотронуться, а здесь — буквально несколько лет его жизни, пусть и описанной… эпизодично, с вечными хиатусами, потому что, как бы Арсений ни пытался быть дисциплинированным, он чаще пускает все… в дальнее плавание — и ловит те самые корабли в разные периоды жизни, оставляя на них длинные рукописные пометки. Воспоминания в буквах. Находит чувствам одно определенное место — если никто до сих пор, блин, не смог со стопроцентной вероятностью отыскать место их рождения, Арсений поселит их здесь — перед собой, под стержнем текущей ручки. Раньше Арсений первым делом все записывал — сейчас… все по-другому, но он все еще знает, что может это делать; что это, пускай и не до конца, хотя бы чуть-чуть расслабляет. «О чем я думаю больше? — спрашивает Арсений себя, так ничего и не написав. — О том, что чувствую я, или о том, что чувствует Антон?» Он держал это — влюбленность Антона в него, его уязвимость, которую они… господи, разделили в тот вечер, и это офигеть как волнительно, потому что… иначе точно быть и не может; и страх с тревогой отошли в темноту, оставили Арсения наедине с чувствами Антона, со словом «влюбленность», ставшее таким открыто-громким, ярким, что хочется спросить себя: как ты, блин, сомневался в этом раньше? Арсений держал ее — и за руку, и у себя в голове все выходные, когда они переписывались. Не так много… в субботу Антон написал первым — даже не написал, а скинул смешную картинку, и Арсений посчитал это… знаком, что они могут продолжать говорить, даже если Арсений, возможно, знает об Антоне теперь больше, чем кто-то еще; а в воскресенье Арсений пошел утром гулять — на самом деле в магазин, потому что в холодильнике кто-то уже оставил веревку и мыло, — и записал Антону голосовое, где просто… болтал, без особой цели, и это тоже… как знак. Может быть, Антон это… понял, потому что вечером они начали обсуждать другие сериалы о зомби, потом перешли на фильмы ужасов, а затем вообще… Арсений рассказывал, как мотался когда-то по заброшенным зданиям вместе с одноклассником и как потом его посадили под «домашний арест» — не пускали гулять, но не то чтобы это… что-то сильно меняло. Антон сказал, что домашний арест — это дилетантский способ «исправить» поведение ребенка, и Арсений согласен — если запрещаешь, жди, что… бабахнет. С чувствами ведь… та же штука. Когда он задумался, что Антон… может ему нравиться, сопротивление пришло не сразу — сначала было удивление, затем — сковывающая тоска, потому что это… чуть ли не безнадежный вариант?.. И только потом, когда Арсений пережил вечер, пересек ночь и оказался утром с этим с глазу на глаз, он подумал, что то, что в нем нет тревожности, — странно; потому что она всегда была, и когда ее нет — Арсению еще дискомфортнее. Менее… безопасно. Он не верит, что влюбился. Он просто… не мог. Ручка с шаркающим звуком плюхается на пустую страницу блокнота. Арсений ставит локти на стол, скрещивает под стулом ноги, накрывает пальцами лицо. Его растягивают канатом — то в одну сторону, ближе к себе, то в другую, туда, где стоит Антон. Антон — с косой улыбкой, с повторяющимся матным словом на губах, с его «не жалею», с догоняющим «хотел идти с тобой». Все еще в белой рубашке — красивой-красивой, как и он, но гораздо красивее, и Арсений чуть не сказал этого вслух тогда. Почти касается его, и чуть выше — на ступень, Антон… уже тогда — дающий ему это «ты красивее», с кучей других припрятанных в уголки этой фразы смыслов, которые Арсений почти уговорил себя не додумывать, но все равно сделал это — когда Антон в ответ на его… чувственный, искрящийся переживаниями поток дал похожий; но не похожий на все то, что было… у него до этого. Что было до этого между ними. Как это так происходит?.. Почему все — одно за другим? Ошибся ли Арсений где-то, может быть, Антон что-то понял по-своему, может, он понял что-то еще раньше?.. Господи. Арсений не давал предпосылок — не рассказывал, что ему — тоже? — нравятся парни, что ему по-особенному нравится, правда — нравится тот факт, что они с Антоном сближаются, что он чувствует к нему что-то, что чувствовать, наверное, никак, блин, нельзя хотя бы из соображений морали и педагогических установок, и все это Арсения априори злит, так сильно злит, потому что он не любит запреты, но еще больше — делать что-то, что может плохо на ком-то отразиться. Или… как кто-то из бесконечного прошлого Арсению сказал, по Арсению все понятно и без слов?.. Нет-нет… ничего не случится, если он сам не даст этому случиться. Вот только… боже, можно сколько угодно довольствоваться рациональными попытками отгородиться от реальности чувств, искусственно выйти за ее пределы, но все равно окутываться ими; как шелковистой тканью, оборачивающейся вокруг сердца, когда оно вспоминает — и как вздернулось переживание, когда Арсений услышал, стоя за дверью, ведущей в актовый зал, что Антон голодный, и как на вопрос, когда Арсений собирается пойти домой, хотелось ответить, что он бы пошел вместе с Антоном — как только тот захочет (он дописал к сообщению «а что?..» в последнюю секунду — слабый огонек надежды на что-то, что бы никак не получилось), и как Арсений впервые за долгое время зачем-то, дурачина, боже, блин, такой явный дурак, скользнул взглядом по низу антоновского лица: от кончика носа, по губам, к подбородку. Еще когда они стояли на темной лестнице — снова, снова в темном коридоре! А может, все началось, когда Антон был в его кабинете две недели назад, кажется, и когда разум вертел одно-единственное «странно» после чуть ли не каждого слова или… действия. Арсений садится ровнее. Мысли-мошки копошатся, щекочут друг друга. Их не охладить уличным холодом, сталкивающимся с теплом отапливаемой квартиры на пороге открытой двери балкона, их даже на бумагу целиком не вынести — может быть, завтра, но не сегодня; в Арсении слишком много… Он тыкает пальцем в телефон, лежащий возле заряжающегося ноутбука. Даже двенадцати утра нет — и ни одного оповещения; Антон, наверное, спит, и Арсению от этой мысли хорошо — хорошо-спокойно, потому что он правда рад, что у Антона каникулы и потому что, если тот сегодня напишет первее, чем Арсений… раскочурится, Арсений не сможет не ответить сразу. Ему нужно… только немножко времени. Арсений думал, что он заплачет. Он вышел из автобуса, пропустив толпу смеющихся девочек, остановился на остановке, посмотрел вверх — на безоблачно-темное, спрятавшееся небо, и по глазам будто провели перышком — быстро-быстро, но Арсений заморгал, зажмурился и, дойдя до асфальтированного тротуара, ведущего прямой дорогой до дома — с двумя поворотами впереди, — пошел домой так быстро, как только мог; не бежал — чтобы не давить на сердце, наперекор всему схваченному мыслями, и не замереть где-нибудь за углом, чтобы отдышаться и замедлить его биение. Он не знал, что Антон ответит — как он арсеньевское сообщение, напечатанное чуть ли не на одном дыхании в углу автобуса у окна, поймет. Он просто… писал, писал, писал, пока шло, пока гудела голова, пока нужно было — не молчать, дать этому выйти хотя бы куда-то, кому-то, кто имеет к этому отношение; Арсений в итоге остановился: знал, что может сейчас… столько муры эмоциональной наговорить вообще, что Антон просто… не захочет это читать, что ему захочется закрыть диалог с Арсением. Это не реальность — это попытка обезопаситься; мягко развернуть себя к себе, не падать так быстро, не путать Антона, не путать себя — досказать, если будет нужно, потом. И так случалось… часто: внутренний голос брал вверх — останавливал, чтобы Арсений мог выдохнуть, когда его чувственные порывы начинали контролировать каждое его действие, едва ли не каждый выдох — дрожаще-судорожный. Потом… Антон ответил — и Арсений, перечитав каждое предложение много-много раз, написал, что Антону не за что извиняться; что есть штуки, которые можно и нужно говорить и что Арсений понимает — больше, чем Антон, возможно, говорит. Иначе Арсений не мог. В тот вечер он… господи, боже, открылся?.. Так же, как и Антон? Были ли у них подобные диалоги раньше?.. Или все было вскользь — с умалчиваниями, антоновским «не хочу подробнее», которое заставляло Арсения грустить, но он никогда об этом не говорил, с отшучиваниями Антона, с попытками Арсения прикрыть искреннее чем-то другим — или быстрой сменой темы, или тенью веселья, обесценивания чего-то, что было для него правда важно. Неосознанные защитные механизмы психики — у Антона они выкручены на максимум, и Арсений это замечал несколько раз точно. И, может быть, Арсений не сказал много. Может быть — и это, как он понял, когда следующим вечером перечитал собственное сообщение, объективно так! — там не было… конкретики, точного «ты во мне что-то вызываешь», потому что Арсений, во-первых, и сам не уверен, блин, а во-вторых, он не знает, что должно произойти и сколько он должен… выпить, нафиг, чтобы такое сказать — сказать это Антону. Выдохнуть, вернуть себя в мир, кишащий звуками ветра, ходящей по скрипящему полу за дверью Марины и шаркающих по линолеуму голых ступней, тяжелее; Арсений знает, что у него бы это получилось, если бы он попробовал еще разок, однако это поможет на чуть-чуть — сегодня тоже. Пока что… его хватает только на несколько движений: согнуть и разогнуть пальцы, схватить, сжать ручку и покрутить головой — вправо, влево, вверх, вниз. Зацепиться взглядом за маленькую дырку на футболке. Расползающиеся нити, выцветающий синий. Арсений бы мог пойти к Марине. Она… она бы выслушала — и пусть Арсений бы умолчал об имени, о самом человеке как таковом, но хотя бы… о чувствах, таких паутинно-путанных, что Арсений уже и сам не понимает — то ли он решил, что в нем есть влюбленность к Антону, то ли он ее отрицает, то ли его от себя воротит, то ли ему хочется себя обнять — обхватить обеими руками за плечи и опустить голову. Он выпрямляет плечи, снова шевелит головой. Позвонки растягиваются — слишком долго горбился! Сережа после того разговора не трогал его — и не звонил. Это… не расстраивает, потому что Арсений знает, что Сережа занят разными колбасно-деловыми штуковинами, и потому что Арсений, если бы ему правда было нужно, набрал бы его сам — с любого телефона, потому что помнит номер наизусть, вот только поговорить с кем-то все еще хочется — и не по телефону, а вблизи. Странно, что возле сердца сразу возникает Антон — и только за ним идут Сережа с Мариной, и это тоже… о чем-то говорит; не хочется, все еще не хочется кого-то ставить выше, но когда к дружеской привязанности крепится намек на романтическую, так обычно и получается. Есть ли у него такая… привилегия — поменять что-то в плане эмоций? Это же… другое, что-то, что человек никогда не может контролировать; как тогда Арсений может все еще — спустя столько лет размышлений — продолжать ожидать от себя чего-то невообразимого, нереалистичного?.. И ждать от себя конкретики — когда все гораздо… комплекснее, когда это не решится одним разговором с кем-то или одной записью в блокноте. Вечером пятницы он ощущал себя самым одиноким человеком на свете, не брошенным, нет, именно… одиноким — даже с Антоном, который тоже… вряд ли чувствовал себя просто зашибись-спокойно. Потому что поделиться всем Арсений ни с кем не мог; все еще есть штуки, не поддающиеся описанию, и когда он пытается их очертить, выразить для самого себя, получается пучинная путаница — та, в которой вертятся его чувства, еще больше запутавшиеся, чем было до момента, когда он садился за стол. Перехватив удобнее ручку, Арсений трет ее кончиком большого пальца и заносит над бумагой — уже представляя, как поставит в этом блокноте последнюю точку. Сегодня — предпоследний день октября, и «30» в правом верхнем углу под единственной фразой с прошлого раза выглядит скачуще, размазанно, как заглавная «З» и сплюснутая «о». Арсений облизывает губы, поудобнее укладывает на столе локоть, чуть разогнув его, и, прикусив нижнюю губу, начинает писать. Сердце не колотится так быстро, как было несколько минут назад, — становится тише, и Арсений вдруг думает, что он так долго тут сидит, что мог пройти еще целый час — может, и Антон мог проснуться, но… не написал. Тук-тук-тук. Теперь — внутри. Арсений сглатывает. Ручка оставляет следы — на пальцах правой руки и на странице. На пару секунд кажется, что начался дождь — впервые за три дня, — но нет: это свистит ветер, это дотягиваются до окон балкона ветки обнаженных деревьев. Они высыхают. Готовятся — к ноябрю, к зиме, к неизбежной зиме, которая уже наступает невидимыми морозными следами по ночам. В пятницу 27.10 (17) я был на школьной дискотеке, и сначала я хотел оттуда уйти, потому что мне больше хотелось домой, хотя потом я понял, что хочу остаться, потому что там был Антон. Шастун. Не помню, упоминал ли я его здесь, но упомяну сейчас, потому что мы с ним много общаемся и он мне как друг. Очень хороший друг. Я разговариваю с ним больше, чем с кем-либо ещё, а ещё мне нравится болтать с ним по ночам, потому что я всё равно не могу заснуть, а он тоже не спит. Иногда он остается со мной сильно допоздна, и я думаю я чувствую, что он это делает ради меня. Он чувствует влюблённость ко мне влюблён в меня, и я сейчас знаю это наверняка. На это повлияли его слова, он сказал, что я красивее — это ещё прозвучало так, словно я в принципе красивее?.. Я не понял — рубашки или нет, но я красивее для него, а ещё он не жалеет об этих словах и так считает в любом случае. Он сам мне написал. Мне офигеть как странно (и приятно?). А ещё я переживаю, что тоже чувствую что-то странное и что это может вырасти во что-то огромное, но что мне с этим делать? Я не хочу переставать общаться Арсений ставит крохотную точку. Пустых строк нет. Арсений еще более мелким почерком заканчивает: «Ему шестнадцать, и я, кажется, зря говорю, что не хочу переставать общаться, но я правда не хочу, мне нравится с ним?», — и, так и не дописав последний глагол и оставив испуганный вопросительный знак, выпускает ручку из пальцев. Снова — сгибает и разгибает, сгибает и разгибает. Запястье болит — давно настолько много не писал. Арсений перечитывает то, что написал. Особенно в начале тон чудится спокойным — это было бы сказано вслух медленно, без эмоциональной беготни, с выровненным дыханием. Голосом рационального Арсения, которого принимать было бы легче, чем Арсения настоящего — шабутного, скачущего с чувства на чувство, того Арсения, который использует повторяющиеся конструкции, много замалкивает посреди предложений, а еще начинает говорить, не додумав до конца. Арсения, который выписывает что-то о себе в блокнот, которому нравятся не только девочки, который никогда не был равнодушен к чему-то, что не должно нравиться мальчикам. И последние предложения — это он. Забирающийся выше и выше по лестнице эмоций, накапливающий мысли и воспоминания, собирающий их в одну кучу, но не чтобы их резко сбросить, а прижать к себе и медленно спуститься — оставить себе; не дать никому их… разбить. Прочитать. Отвлеченно, словно плавая между мыслей, замедлившихся, стихнувших, Арсений думает, что переписки с Антоном теперь все равно будут другими — на другом уровне близости, потому что после того, как Арсений признался, что не может перестать думать о его словах — боже, это же не прикрытое ни одной другой интерпретацией «о тебе», — а Антон написал, что хотел бы быть с ним, и там как будто… нужно убрать другие дополнения и оставить только глагол и местоимение; потому что после такого «как раньше» не сработает — и здесь Арсений встает к этому осознанию лицом. Как стоял с Антоном — в том коридоре. Как зачем-то скрещивал там пальцы, как глядел ему в глаза — и хотел что-то сказать, но не получалось; не хотел уйти, хотел остаться, а еще перестать быть Арсением Сергеевичем и стать Арсением — и чтобы все отстали, чтобы никто ничего не требовал. Чтобы они были вдвоем. Арсений накрывает последнюю страницу стопкой других плотных листов и обложкой, поднимается и засовывает блокнот на полку — сначала первым, поверх других книг, а затем между — с выпирающими маленькими кольцами-держателями и где-то волнистыми страницами; такие обычно появляются, когда много раз открываешь и закрываешь книжку. Потянувшись, Арсений зевает — он спал часа четыре в сумме, — и выглядывает в коридор: дверь в ванную открыта, но и она, и кухня — в темноте. Если бы сейчас было лето, в прихожую бы падали следы застывшего в зените солнца, но небо… в октябрьском полумраке; накрывает дом серой пасмурной тенью. Арсений ныряет в зал. Тут включен торшер — на разложенном диване, который они, кажется, в последний раз собирали месяц назад, читает книжку Марина; она лежит на спине, и ее колени прикрыты арсеньевским пледом. Пахнет кофе. Марина перелистывает страницу, затем — опускает книгу в темно-красной обложке на грудь и говорит: — Не откинул коньки там? — Конечно нет, — негромко отвечает Арсений и, остановившись возле дивана, на всякий случай… уточняет: — Можно я здесь посижу? — Нет. — Что?.. Арсений совсем этого не ожидал: он поднимает брови и широко открывает глаза. Марина глядит на него, и на ее губах медленно расползается улыбка. — Садись, конечно. — Не шути так, я правда подумал, что мне нельзя сесть. — Арсений, ты платишь за эту квартиру такие же деньги, что и я. Одна половина дивана твоя, другая — моя. Арсений, прищурившись и поставив одно колено на край обивки, замечает: — Ты занимаешь мою половину. Марина сразу двигает ноги к себе. Вздергивает бровь: — Линейку принести? — Да, как раз унитаз поделим… — Заметано. Она утыкается в книжку; листает страница за страницей — Арсений не видит ее лица, но слышит, что она два раза зевает и тихо-тихо дышит. Один раз они читали вместе — причем случайно! На ночь глядя завалились здесь же, и, пока Арсений читал пятую или шестую страничку, Марина ушла уже дальше. «Дело в формате», — подумал тогда Арсений, но все равно зачем-то… продолжил сравнивать темп; знает, что он разный у всех — и во всем, — однако игра «наперегонки», к которой он привык еще с детства, со школьного… времени, так сильно впаялась в его восприятие мира вокруг, что он до сих пор… живет с этим. Марина лежит перпендикулярно усевшемуся Арсению: упирается кончиками пальцев ног ему в бедро, то и дело их отодвигая, и так ничего и не говорит. Она… и не должна; как и Сережа, который не названивает Арсению постоянно. Когда они с Мариной только съехались, Арсений сразу себе сказал, что в их коммуникации не будет особо места теплоте и нежности — он тогда в принципе… отрицал любую возможность привязки к кому-то, после того как расстался с Левой. И Марина тоже обрубила любой эмоциональный порыв сердца сблизиться — сказала, что не хочет уютных встреч и посиделок. Сейчас… все другое. Максимально другое. И они с Мариной тоже другие. Блин. Арсений, наверное, капец как этому рад: он мог бы жить один, но когда рядом есть кто-то, кто знает тебя, кому не все равно, кто… может предложить тебе вечером попить чай, — это всегда… приятнее. Марина — не настолько чувственно открытая, она часто раздражается, не зарывает злость костью, может ненамеренно нагрубить, но… в последнее время в ней больше мягкости, что ли; Арсению чудится, летом все поменялось. В нем… тоже. Он пропускает в голову Антона. Журчащая струя мысли. Раньше он был только там. Теперь — его присутствие ощущается глубже, и теплее, и крепче. Он вот здесь — Арсений бы прижал ладонь к левой стороне груди, — как человек, который Арсению совсем не безразличен. Это было в нем и раньше, и до пятницы, и до прошлого вторника, и до других дней… ощущение, блин, что Арсений нежность к Антону пронес через несколько месяцев — тех месяцев, когда они даже не общались. По ребрам все еще — тук-тук-тук. Окна в зале закрыты, не гудит торшер, не плюется неполадками снова сломавшийся телевизор. Звук — только в ушах. — Я не могу в комнате сидеть, — вырывается изо рта, и Арсений, поджав губы, облокачивается локтем на боковушку. Сгибает ноги, укладывая колени на диван. Марина шебуршит пледом, переспрашивает одним мычащим звуком. Арсений, помолчав и убедившись, что ему не хочется оставаться совсем одному, как тогда, как было почти всегда, оттачивает, повторяет: — Не могу… в комнате быть один. — Что такое? Арсений поворачивает голову — челка падает на лоб распушенным комом. — Я просто… кое-что было, — пробует сформулировать Арсений, собирая слова из разных уголков разума, просящего замолчать и оставить все внутри. Как ему будет удобнее потом… покусывать Арсения, который испугался — не себя, а напора, какой обычно бывает у сорвавшегося крана. В Арсении этот кран никогда не чинился; и не нужно его, наверное… чинить. — На днях, вот. Марина — не Сережа: она не ждет продолжения, не дает секундам прорастать вязнущими минутами. Она задает вопросы, она убирает книжку. Садится. Хвост, который она сделала, теперь кривит. Пряди волнистые. — Что было? С кем? — С… Думай-думай-думай… Говори, не называя имени. Оставь его… при себе. Но — пожалуйста… говори. — С одним… человеком. — И это не девушка? Арсений, зажав зубами верхнюю губу, качает головой. На языке вибрирует: «Антон-Антон-Антон», и Арсению почему-то жарко. Он выпрямляет ноги перед собой, еще раз сгибает их — подбородком на колени. — Не девушка, — вслух подтверждает Арсений. Не договаривает: «Десятиклассник из моей школы». Антон Шастун, с которым я общаюсь уже больше двух месяцев, к которому я каждый день привязываюсь все больше и который так… действует, влияет на меня — на все, что… во мне. Ох. — Я просто… я будто что-то чувствую к нему. Марина — нет улыбки, никак не двигаются брови, прямо направленный на Арсения взгляд — знает, какие вопросы задавать. Арсений, если его никак… не подталкивать, может объяснить все сам, однако легко отвлекается, начинает размышлять о чем-то, что косится на основную тему лишь самым краешком, или вообще замолкает; не может закончить мысль, которую, наверное, стоило сначала сформулировать — но так он никогда не мог тоже. Если не скажет сразу… вообще никогда не скажет. Снова так. — А он не по парням, да? — Мне кажется… я не уверен, но это… это не имеет значения в моей… ситуации. Арсений помнит, что он начал подмечать что-то… любопытное еще в прошлом году. Может быть, после новогоднего перерыва. Или раньше?.. Как Антон смотрел на него тогда и смотрел ли он вообще? Может быть, он почувствовал что-то к Арсению где-то в феврале и в марте… поцеловал его, чтобы что-то проверить? Влюбленность, вспыхнувшая в течение месяца, может толкнуть человека на такое? Арсений бы не смог. Он вообще… когда-то, еще в школе — классе в девятом, — думал, что никогда никого не поцелует. Некоторые его одноклассники и одноклассницы с кем-то встречались, и порой Арсений так проваливался в плывущее от похожих желаний воображение, что не мог отделаться от картинок, где они все целуются. Не друг с другом… с кем-то еще. В фильмах поцелуи выглядят красиво; особенно Арсению нравилось, когда люди так крепко друг к другу прижимались, что их губы точно сплавливались, слеплялись; такие поцелуи обычно обозначали страстный секс — или агрессию, какие-то… сильные эмоции. Арсений, пока сам не вырос, думал, что, когда сердце не горит от быстрой, чуть ли не пламенной эмоции, так целоваться не получится. А ведь… можно. Антон… целовался ли он с кем-то до Арсения? Или это… впервые? Он не очень… хорошо помнит тот день, тот конкретный… момент, но знает, что у него, господи, даже мысли… ответить Антону не было. Господи, а если бы у него что-то переклинило, если бы он случайно — в ушах начинает стучать — дернулся, случайно шевельнул губой, если бы у него вскинулась рука — в попытке остановить, оттолкнуть, но он бы замер?.. Что бы произошло? Антон бы не… отстранился сам? Сейчас Арсений точно знает, что никто, кроме них двоих, не имеет понятия о том, что произошло тогда после уроков. Хотя… Арсений хмурится, подумав: «Может быть, он рассказал кому-то из друзей, кто точно бы… не раскрыл секрет?» — Так вы общаетесь, что ли? Кто он вообще? Арсений трет кончиками пальцев щеки. Ко лбу словно прикладывают горячую мокрую тряпку. — Мы… в основном переписываемся, вот. Но я… я замечал, что он будто бы… что-то чувствует ко мне. Мягко, нафиг, сказано! Но рассказывать абсолютно все — обыскивать каждый кусочек воспоминания об Антоне на признаки… его влюбленности, неравнодушия — Арсений боится; ощущается, что… если сделает это, если копнет настолько глубоко, тогда сам легко вынырнет из симпатии — сразу куда-то туда же, где Антон. Это глупости, глупости, безусловно, но… Если симпатия… романтическая, хотя Арсению все еще по-взволнованному пугающе это признавать вот так, он сможет избежать ее, только если перестанет общаться. Но в блокноте уже есть строчка: я не хочу переставать. И… все. Умничка, Арсений, блин. Просто… изумительнейшее замкнувшееся кольцо размышлений. — Ладно, я не хочу говорить что-то типа: в чем тогда проблема, но… блин, — останавливается Марина, почесав кожу виска, — я больше рада, что ты смог влюбиться. — Рада? — эхом переспрашивает Арсений. Собственный выдох кажется таким тонким и неслышным, что Арсений сразу же шумно втягивает воздух через рот. Промаргивается. Марина не успевает и слова сказать, как: — Я не влюбился! — Тогда почему мы сейчас это обсуждаем? — Потому что… мне очень странно, блин, — бормочет Арсений, отрывая кругляшок катышка с кромки домашних фланелевых штанов и зачем-то дергая оставшуюся торчащую нитку, — и немножко страшно, потому что… я знаю, что, боже, это вообще… никогда у нас ничего такого быть не может. Никогда. Арсений трется подбородком об колено. Смотрит на ногти на ногах — как-то быстро они отросли, надо подстричь. Еще и ранка какая-то на среднем пальце… откуда вообще, елки. Марина чему-то хмыкает. Арсений убеждает себя, что это адресовано не ему… лично. — Представь, что я щас со стороны вижу. Живу, значит, с парнем, — начинает она, и Арсений, скользнув головой по колену, упирается в него щекой. Взгляд — на Марине, на ее глазах, в которых нет ни злости, ни усталости, нет ничего… что Арсений бы мог воспринять как сигнал «отстань»; Марина всегда говорит прямо. Арсений тоже так хочет уметь, — который уже триста лет в обед хочет начать отношения, там сюси-пуси, на свидания ходит, но, когда влюбляется, сразу дает заднюю… вот как это выглядит? Нитка щекочет ступню. Арсений отрывает ее, пожевывая губы, и медленно произносит: — Я не понимаю, ты меня… поддерживаешь или осуждаешь. — А-а-арс, ты меня не слышишь. — Прости, — сразу говорит Арсений. Вина на цыпочках прокрадывается внутрь. — Я… я все понимаю же, просто я… Марин, тут правда ничего не выйдет. — Ладно, — пожимает плечами Марина и откидывает плед. Она садится рядом с Арсением, теперь прижимаясь лопатками к спинке дивана. Как-то раз они спали здесь вместе и Марина положила между ними длинную подушку — сказала, что Арсений заколебал говорить ей, что может ночью случайно обняться. Арсений тогда так смеялся, когда Марина делала вид, что строит шалаш — лишь бы спрятаться от него! Арсений вытягивает ноги. Пятки чуть-чуть свисают с края. Марина же снова в его носках — с кошачьими мордочками. — Я просто хочу, — тишина трескается ее голосом, и Арсений задерживает дыхание, — чтобы ты меньше боялся и не терял время. — Я теряю… время? — Это не в смысле ты стареешь, — Марина невесомо хлопает Арсений по руке; он так и понял сразу, даже… не думал, что Марина имеет в виду возраст. — Просто, смотри, даже я… я рассталась два месяца назад плюс-минус, и я сейчас просто не хочу отношений, вот вообще, они мне вот тут, — Марина прикладывает прямую ладонь к шее, — максимум — встретиться с кем-то готова, но ты отношения хочешь, но не даешь себе. — Они у меня были уже в этом году, — напоминает Арсений, и ему настолько… пофиг, наплевать на то, что они были, что внутри даже ничего не вздрагивает, не звенит; поменялась бы его жизнь, если бы он не встречался с Женей весной? — И че, блять, — фыркает Марина, улыбнувшись и поймав его взгляд, — теперь годовой план выполнен? Арсений слабо улыбается, складывает руки на груди, зацепившись правой за левое плечо. Касается шва футболки на рукаве. — Наверное. — Нет, Арсений. — И Марина вдруг пропевает: — Не надо стесняться-а. — В тебе, я смотрю, певица рождается. — Она всегда во мне была. Я могу быть кем угодно. — Арсений не сомневается. Взгляд задевает стоящий на полу утюг. Вчера Арсений гладил постиранные вещи и, блин, отвлекся, пока слушал аудиосообщение от Антона, — хорошо, что ничего не сгорело! — Хочу тебя поддержать как-то, но не знаю как. Хрен угодишь. Марина пинает его кулаком в плечо, и Арсений посмеивается. — Мне всего достаточно, — с улыбкой искренне произносит он, — правда-правда. — Но ты все еще загоняешься. — Ничего страшного… я что-нибудь придумаю. Может быть, оно само пройдет… — Сам же мне затирал, что чувства нельзя контролировать. Арсений, конечно, молодчина! Он, поглядывая на Марину из-под сведенных бровей, пытается вспомнить, когда такое было, уже путаясь, что и когда кому болтал, и понимает: наверное, Марина имеет в виду тот их разговор в среду, когда она рассказывала, что чуть не «разрыдалась» прямо перед начальником, когда он скатился до… пассивно-агрессивно-грубого тона. Совсем уже, блин, Арсений такое сильное раздражение ощутил, правда, это раздражение не перекрывало грусти за Марину; та в последнее время много, выходя за рамки регламентированного времени, работала, и сейчас — когда у нее наконец-то, блин, отпуск! — у нее будет две недели на то, чтобы выдохнуть. Арсений очень-очень за нее рад. Он ничего не отвечает — грустно улыбается и откидывает затылок на спинку дивана. Не представляет, сколько в нем… чувств — разной окраски, дружеских и чуть-чуть романтических, еще не созревших, но уже ощущающихся хотя бы на уровне тактильности, желания… побольше касаться, побольше видеть Антона вживую; это просто крах — не их общению, а той… беспечности, мягкому спокойствию, которое было в их общении. Если Арсений по-настоящему влюбится, все… испортится. Он уже… не думает, что это в принципе… не нормально и что так не должно быть, что если кто-то узнает (Арсений, блин, вы не встречаетесь, ты что, блин!), то его уволят, то на него могут написать заявление, что… он все еще, наверное, не может дать Антону всего-всего; не думает — так часто, как было когда-то, когда его накрыло придуманной волной симпатии, его словно больше тревожит само… чувство. Надобность выдерживать его. Не хотеть разрывать контакт с человеком и, значит, давать этой симпатии… место. Господи!.. — Если вы начнете встречаться, я пиздец счастлива за тебя буду. — Мы не… — Арсений выпускает судорожный выдох из легких, — мы не будем, Марин. — Ладно, — повторяет она, — только я сомневаюсь, что ты, когда такое говоришь, сам в этом уверен. Просто наблюдение. Арсений… уверен. Как он вообще докатился до такого?.. Как он может позволять себе употреблять слово «встречаться», подразумевая себя и Антона… Может быть, все вообще, блин, не так. И Антон не хочет с ним встречаться, и сам Арсений не влюблен, а все, что скрипит в его голове и что капает, как масло, на его сердце, — это лишь… снова-снова-снова попытка заполнить пустоту, которая, Арсений думал, уже потихоньку затянулась, как кровоточащая ранка у него на пальце. Он не знает. Ничего… не знает. Но перестать думать об Антоне не может тоже. На обед Арсений себе варит гречку — думал о рисе, но в итоге схватил коробку, что была поближе, и вытащил оттуда три легких полупрозрачных пакетика. Марина вчера запекла кабачки, поэтому Арсений приятно воодушевлен: пока вода не закипела, он достает неглубокую черную тарелку, ставит чайник, а затем зависает возле ящика, думая, взять ложку или вилку; Марина чаще ест вилкой, но сейчас она не голодная, как сама сказала, поэтому Арсений решает, что самое время подменить ее — и хватает тонкую серебряную вилку. Та стукается об деревянный лоток — в нем все выглядит аккуратно, прилично, если только не заглядывать в последний отсек, где вперемешку валяются половники, лопатки, пластиковые и деревянные, большие ножи, которые Арсений даже брать, блин, боится, и одна маленькая скалка. Нарезанные колечками кабачки он выкладывает на отдельную тарелку — специально их не греет, потому что хочется ему вот так, вот, и, убавив газ, наклоняется над огромной кастрюлей. Расцветка напоминает раскрошившийся серый мрамор. Арсений тыкает вилкой в один из пакетиков. Еще раз читает инструкцию на коробке и ставит таймер на духовке — Арсений хихикает под нос, когда поднимает взгляд и понимает, что остался с кабачками один на один. Гречки они, видимо, не дождутся… Он съедает уже третий, оттираясь возле плиты, и разглядывает потолок — в полумраке, потому что и Арсений не включил свет, и небо не пустило солнце, он чудится пепельно-серым. Булькает телефон. Арсений вздрагивает — то ли от неожиданности, то ли от понимания, кто мог ему написать. Положив сбоку плоской тарелки с оставшимися кабачками вилку, Арсений одергивает футболку и подходит к столу. Берет телефон, и тот от поднятия загорается сам — показывает одно оповещение от контакта «Антон». В ушах снова — тук. Тук-тук-тук. Антон бы, наверное, пошутил о помешанности на печенье… Тот прислал телеграмовский кружок. Все еще… числится «в сети». Арсений изгибает губы в полуулыбке, замирает, так и не нажав на присланное видео, глядя, как в кадре то появляется, то исчезает рука Антона, пока он показывает на котов, лежащих или сидящих в разных углах кухни. «Мы оба на кухне», — пролетает мягкая мысль, и Арсений прикусывает щеку, наконец тыкая в экран. Вначале виднеется его лоб с лохматой челкой — видимо, только-только… проснулся. Вот как выглядят каникулы! Потом Антон переключает камеру — и на всю кухню Арсения раздается его голос; Арсений аж чуть не подпрыгивает, хватаясь за спинку стула. Вот же, блин… Убавив звук и проверив, не вышла ли из зала Марина, Арсений медленно, не отнимая взгляда от экрана, возвращается к кухонной тумбе. Газ максимально убавлен, но вода все равно продолжает булькать — над кастрюлей рассеивается пар, и Арсений быстро щелкает кнопку вытяжки. Отматывает кружок к самому началу. Снова антоновский лоб. Арсений замечает покрасневший след над переносицей — похоже на мелкий прыщ. — Доброе утро всем, кто пожелал мне спокойной ночи, — говорит Антон за кадром, направляя камеру вниз — на пол с древесного цвета линолеумом. Или ламинатом, может быть?.. — Сейчас будет важная информация. Смотри. — Антон поднимает телефон, и в круглой рамке видео появляется черная пушистая «жаба», на которую он показывает пальцем, том самом, на котором обычно у него есть серебряное кольцо. Жабой, Антон сказал, так дома они иногда называют Мишу, и Арсений расплылся. Буквально, блин. Как замороженная смесь из сливочного масла и шоколада поверх горячей каши. Кто ее заморозил, кто ее положил на кашу — непонятно, но Арсения, видимо, это вообще не волнует! — Это Миша. А это, — Антон дергает камеру и вновь вскидывает руку, тыкая в рыжего котика, занявшего место на выдвинутом деревянном стуле, — Персик. Персик любит Милку. — Антон фыркает, и у него полусонно хрипит голос, когда он продолжает: — Милка любит Мишу, а Миша никого не любит. Арсений начинает смеяться — одновременно с Антоном, когда тот переводит объектив на охраняющего железную миску у окна Мишу. Тот шевелит большим черным хвостом и смотрит прямо… в душу. Из всех антоновских котов сложнее всего, наверное, получить доверие именно этого котика; Арсений, если бы у него был шанс познакомиться с ним вживую, обязательно бы попробовал найти к нему подход. Антон, помолчав пару секунд, добавляет: — Миша любит пожрать, почавкать собачьей кашей из грязной тарелки и бросаться в голодные обмороки. Кружок заканчивается на пронзительном крике того самого Миши — и тем, как тот задевает лапой миску. Арсений прикладывает свободную руку к животу, продолжая смеяться. То, как Антон хорошо знает каждого из своих животных и как он все эти знания… филигранно обшучивает, не может не трогать! — Че тебя там так рассмешило? — Ничего! — кричит Арсений Марине. Щеки тянет от долгой улыбки. Он опускает взгляд в экран. Антон все еще онлайн, но больше ничего не пишет и не присылает. Арсений проверяет гречку, чуть-чуть прибавляет газ и, проморгавшись, потому что, когда он долго ходит без линз и очков, глаза с непривычки могут щуриться и закрываться от любого света, быстро-быстро печатает:

Это был лучший выпуск national geographic, который я когда-либо смотрел!!! А я смотрел их правда много!

Сообщение сразу помечается двумя галочками — прочитано. У Антона открыт с ним диалог. Он сейчас… тут. Арсений блокирует телефон и кладет его на кухонную тумбу. Боже. Следующие минут десять, пока он, придерживая пакетик вилкой, ждет, как с каждого сольется вода, и перекладывает их в отдельную тарелку, и пока наливает себе некрепкий черный чай, Антон так и не отвечает. Арсений не сдерживается; два раза берет телефон, но Антон, хотя под его именем и горит синее «в сети», все не отвечает. Арсений успевает положить себе гречку, поставить ее на стол, перенести со столешницы тарелку с двумя оставшимися кабачками и кружку чая — похожую Антон разбил в мае, — когда тот наконец-то присылает ему — друг за дружкой, и телефон пару раз булькает — короткие голосовые сообщения. Арсений так не может — он всегда говорит много-много и забывает нажимать на значок отправки. — М-м, я просыпался сегодня несколько раз, — Антон замолкает, гремит чем-то на фоне, — и каждый раз, когда я просыпался… я пытаюсь вечно проснуться и зацепиться за какую-то мысль, думать и… мозг чтобы начинал работать, и я каждый раз думал, что хорошо, что мы ночью все-таки не разошлись рано спать.

Почему?

Включается второе голосовое — идущее ответом на сообщение Арсения о Мише: — Его бы выгнали с пинком под жопу со съемок. А еще он у нас стесняшка, — раздается хлопающий звук, словно Антон закрыл какой-то ящик. Такой красивый у него голос, блин. Арсений представляет, как он ходит у себя по кухне, еще сонный, не до конца «раздуплившийся», как он сам когда-то называл это состояние, но уже… разговаривает с Арсением, хочет с ним разговаривать. Это очень… приятно. Арсений ковыряет вилкой горячую гречку и, глянув вверх экрана, где написано, что Антон записывает голосовое сообщение, легко улыбается. Интересно: Антону нравятся кабачки? Отправив смеющийся стикер, Арсений слушает дальше: — Я еще подумал вот о чем, — болтает Антон, и с каждым голосовым сообщением его голос становится все бодрее, хотя, наверное, если глянуть ему в лицо, будет сразу понятно, что он только недавно встал. Они легли где-то в два или три — расходиться предложил Арсений еще часов в двенадцать, но забыл об этом, потому что увлекся разговорами, — вот зомби же жрут мозги, правильно, поэтому и говорят: «Мозги-и-и», но! — Антон хмыкает, снова хлопает ящиками или дверцами. — Это глупо, потому что проще сожрать кишки. Мозги в черепе, до них еще добраться надо. Арсений смотрит на наколовшуюся на зубчики вилки гречку. Понимает: от улыбки болят уже не щеки — все лицо целиком. Он упирается взглядом в ярко горящий экран телефона, который лежит рядом, запихивает в рот вилку и, взяв его в руки, не успевает написать ответ, как — Антон пересылает его «почему?» и текстом отвечает: Потому что потому [Ответ] Догадайся сам

У тебя сегодня настроение обсыпать меня загадками с неба?

Почему же с неба Всё при себе

Тогда делись ответами ))

Ты не знаешь сам? Антон… он все понимает. Арсений, уже убрав вилку, раз за разом перечитывает это сообщение. Думает, что надо еще ответить на остальные, но разум фокусируется только на одном-единственном — том самом, где Антон снова… делает вот эти свои штуки: использует двойное или тройное дно смыслов, которое вообще может оказаться — к хренам! — фальшивым, и ты еще… как дурачок в итоге будешь. Антон никогда не выставлял его дураком, но Арсений все равно сомневается. Однако его тянет — еще больше, больше, больше.

Кажется.. знаю

Что? Боже! Он прямо… Арсений проводит ладонью по щеке. Моргает, кусает губу.

Что тебе нравится разговаривать со мной?

Возможно и так Вот. Все. Арсению кажется, что теперь точно все — особенно когда у него начинает гудеть в груди сердце и когда на губы снова ползет улыбка. Неконтролируемая довольная улыбка. Арсений вспоминает, что сказала Марина. Кажется, он… действительно ни в чем из того, что ей говорил, не уверен. Вечером Арсений выходит на балкон из спальни и смотрит на закат — на лоснящееся по синеющему небу солнце, которое выглянуло часа в три или четыре, на сливающиеся со мраком приближающейся ночи облака. На рассеивающиеся вдали здания. Послезавтра наступит ноябрь — окончательно заберет тепло, просеет над городами еще больше дождей, ввернет морозы в разворот полуночи. Арсений… он бы хотел выйти погулять — прямо сейчас или в другой день, с кем-то или один. Может быть, он… так и сделает. Высунувшись в открытое окно, Арсений глядит вниз. По асфальтированным дорожкам идут люди — кто-то с работы, кто-то… как Арсений — берет последнее на этот год тепло. По лицу проезжается холодный ветер, и Арсений прикрывает глаза. Прогнозы обещают на неделе больше солнца. Арсений обязан выйти куда-нибудь. Он просто обязан. Один или с кем-нибудь. Он бы мог написать Саше — тот все чаще мелькает в диалогах Телеграма, спрашивая у него что-то или отправляя смешные картинки. Арсений… не сильно рвется отвечать; иногда может забывать о том, что у него висит непрочитанное сообщение — потому что либо занят работой, либо занимается чем-то еще. Общается с Антоном, ага, блин. Выдохнув — изо рта вырывается капельный призрак, — Арсений вскидывает голову — к солнцу, уже почти скрывшемуся за невидимой, наверное, кем-то придуманной линией горизонта. Может быть, оно встанет завтра на рассвете снова — причем так, что его увидят все, а не только сгустившиеся под ним облака. Арсений слышит звук оповещения телефона. Он ежится и закрывает балконное окно.

***

Антон чуть не умирает — пиво пошло через нос. Мама, сидящая напротив, вопит. — Я говорила! — Не пей столько, Антончик, козленочком станешь, — добавляет дядя, покачивая на коленях Семена. Антон, откашливаясь и вытирая рот, ставит стеклянную бутылку с желто-синей этикеткой на край круглого стола, переглянувшись с вылупившимся на него Семеном. — Вот я все время кофе пью, не могу без него. Тетя Лариса передает Алисе — антоновской троюродной сестре, с которой он видится раз в пятилетку и хуеет с того, как все меняется, — тарелку с нарезками, предлагает покормить ими бегающего по заднему двору Радика. Антон снова берет бутылку. Принюхивается — пахнет лимоном, чем-то кисло-сладким. Так и не скажешь, что — в попытке выебнуться — подавишься. В любом случае это лучше дедовского самогона, от которого Антон как-то раз просто чуть не умер. Дядя, выдержав паузу, продолжает петь серенады кофе: — Удивляюсь, как сегодня не сдох без него. — А что не сказал? — Мама закидывает ногу на ногу. Антон пялится на ее волосы — раньше они были длиннее, пока мама не психанула и не ебанула каре. Сейчас они по плечи уже. Красивая. — Налила бы тебе. Дядя фыркает. Усаживает Семена на подушку рядом. Антон надеется, что он не обоссытся… хотя вроде не должен — такой уважаемый молодой человек. Похож на босса-молокососа. — Потому что есть пиво. — Понимаю, — кивает мама. — Блять, вот знаете что? Как только я собираюсь похудеть, мне тут же поступает куча предложений нахуяриться на халяву. Я как только слышу слово «пиво», у меня отключается мозг. Из-за угла дома выруливает дед — несет трехлитровую банку с чем-то прозрачным. Блять, а вот и киллер, которому снайперская винтовка даже не понадобится, — самогон из дедовского хранилища. До него можно добраться только из его комнаты: в стене есть выемка, которая, если ее отодвинуть, ведет чуть ли не в ебаную винодельню. Антон смотрит на Алису — у нее две тонкие косы, бежевое пальто, из-под которого виднеется горловина черной водолазки, и один наушник в ушах. Антон ее понимает: это какой-то пиздец, в ближайшие дни его ждет квест, как, нахуй, пережить всех. Родственники приехали еще вчера — оккупировали зал и комнату мамы. С Антоном хотели поселить Семена, но первым возразил Семен — потянул руки к тете Ларисе и промяукал что-то типа «хочу с тобой». Антон пообещал себе, что, когда Семен вырастет, расскажет ему об этом дне и о том, как охуеть благодарен ему. Вообще, Антон собирается передать ему абсолютно все, что о нем помнит, из детства. Особенно о том, как тот один раз залез в будку к собаке и его потом искали всем селом. Алиса спит с мамой Антона — в обед, когда Антон уже вернулся с тренировки из школы, рассказывала, что утром ее разбудил тарахтящий и пердящий Миша. Смотря на то, как все набухиваются, сжирают запасы их погреба из сарая и постоянно угорают, Антон все больше и больше мечтает свалить. И, сука, его счастье, что он не переоделся в домашнее — один хуй уже засрал все. Телефон он бросил в комнате — скоро сбежит к херам. Дядя поднимает рюмку — дед любезно разлил взрослым самогон. — Давайте выпьем за прекрасную хозяйку этого дома. И за хозяина, конечно! Мама добавляет: — За настоящего хозяина. Все почему-то уставляются на Антона — тетя Лариса смеется, мама ухмыляется, придерживая стакан с пивом, дед ходит вокруг беседки и гоняет орущих благим матом котов. Дядя подергивает бровями — Антон криво улыбается, понимая, что все вспомнили те времена, когда в их семейке была локальная шутка, что главный человек в доме это не мама и не дед, а пиздюк Антон. Тетя Лариса вскидывает граненый стакан с каким-то соком — все коробки стоят на полу под столом. Антон втягивает воздух через нос и чуть ежится: выбрали, блять, время для посиделочек, бля. Можно было тут и в декабре реально собраться — жопой прямо в сугробы, чтобы стать единым целом со льдом, нахуй. — И выпьем за твоего, — тетя Лариса подмигивает маме, — чудесного сына, который нам помогает. Антон залипает на глаза тети: они светло-серые, и он впервые видит подобный цвет радужки. Они не кажутся… пустыми, вообще нет. Пиздец, нахуй, блять — иначе не скажешь. Антон думает, что хотел бы себе такие же, но вспоминает, как и Арсений, и мама, и кто-то еще говорили ему, что у него очень красивые глаза. Сразу успокаивается. Чертила. — Да-да, он вообще молодец, — заплетающимся языком проговаривает дядя. У него заплывшие хмельные глаза: он всегда пьянеет быстро. Антон смотрит на деда — у того весело шевелятся усы. Он садится с краю, рядом с мамой, и доедает ее салат. К беседке возвращается Чупа: он ложится прямо в листья, забив хуй на грязь, и вертится туда-сюда. Дурак, земля же холодная. Бутылка с лимонным пивом, все еще зажатая в руке, соблазнительно смотрит на Антона. Антон хуй знает, как завтра будет выживать. Если сейчас уже почти девять, а никто даже не собирается расходиться спать, дом вымрет примерно на двенадцать часов. Кроме этого пива он больше ничего не пил — с него пока хватит: и так в башку дало, хотя Антон вроде бы не голодный, съел два бутера с колбасой и навернул крабового. Был бы тут Макар, съел бы то же самое. Антон вспоминает об Арсении, и опьяневшее сердце бухается вниз — как дядя, если сейчас встанет, не придерживаясь за стол. Антон надеется, что они с Арсением успеют хотя бы немного попереписываться сегодня. Он скучает — пиздец. Макар сейчас вообще на свиданке… Местный гуляка. Сказал Антону, когда они были в раздевалке, попробовать вишневый «Гараж», но Антон сразу отказался — уже как-то пробовал его, и, по ощущениям, он крепче. Блять, с другой стороны, Антон нихуя пить не умеет — как, сука, можно поперхнуться обычным фруктовым пивом. — О! О! Вопрос! — Дядя улыбается Семену, треплет его по коротким волосам и смотрит сначала на Антона, потом — на молчаливую Алису. — Антон, Алис, че слушаете из музыки? Антон, сделав небольшой глоток из бутылки, кидает: — А кто такие Антон с Алисой? Алиса посмеивается: — Не знаю. — Только не говорите, что Фейс. — Да, эй, Фейс — тема, — улыбается Алиса. Тетя Лариса, нихуя, видимо, не понимающая, машет сидящему через двух людей Семену. Воссоединение семьи. — Это о-о-очень круто. Антон слышит сарказм — Алиса явно не собирается вступать в этот невероятный, увлекательный диалог о музыкальной индустрии. Дядя, опустошив рюмку и прижав к носу кусок хлеба, хохочет: — Феду́ков всяких слушают. Семен начинает плакать: охуевшего Антона просят отодвинуться. Он встает, чуть не споткнувшись об кайфующего на земле Чупу, пропускает дядю, который, нихуя, даже не падает и берет Семена на руки — покачивает его и показывает пальцем куда-то за забор: — Ну, ну что ты плачешь? Вон, смотри, — медленно проговаривает он, и абсолютно все наблюдают за ними, — вон соседский дом. На соседей ори. Мама ржет, тетя Лариса тоже подскакивает — перехватывает сына и говорит, что пойдет попробует его уложить. Антон, скользя бездумным взглядом по двору, натыкается на Персика — тот лежит на яблоне, поджав под себя лапы, и спит. Жизнь в кайф. Антон сам почти даже не умирает — он, конечно, в ахуе с количества народу и отсутствия возможности посидеть в тишине хотя бы час, но все не так плохо. Даже физрук не доебывал на тренировке — похвалил Антона, дал им пять минут перерыва и ни слова не сказал, когда Макар снова назвал воду водичкой. Вот Арсений… Антон приоткрывает рот, внезапно икает, хмурится и откидывается затылком на деревянное ограждение беседки. Мама сразу спрашивает у него: — Все, наклюкался? — Нет, — выдавливает Антон. Потом внезапно улыбается. Мама вновь закатывает глаза. Дядя, подвинувший Антона и севший с краю, о чем-то разговаривает с дедом. — Хватит тебе уже. Антон смотрит на бутылку — он выпил чуть больше половины. Пиво мутное, словно в воду капнули желтой и белой краской. — Антон вредина. Антон молча смотрит на дядю, подняв бровь. — Антон думает, что дядька у него вообще дебильный. — За этим столом только дебильные и собираются, — комментирует мама, дернув головой, чтобы волосы не лезли в глаза, и допивает пиво из кружки. Все смеются, а дед невпопад начинает рассказывать о двух «девчатах», которые приходили проверять газовый счетчик и спросили, кто обслуживает котел. Дед сказал им идти гулять — мол, он и обслуживает котел. Дурдом. Антон смотрит на дверь, ведущую на кухню. Возле ступенек лежат доски, которые дед недавно притащил с какой-то помойки. Антон пытается подумать о чем-то, зацепиться за какой-то образ, но ему в голову словно залили это мутное лимонное пиво — и встряхнули, схватив его за виски, вдобавок. Пузырьки, блять, вместо мыслей. К Антону двигается Алиса. Она вытаскивает из уха беспроводной белый наушник, кладет на стол между тарелками телефон и, убрав наушники в овально-квадратный чехол, спрашивает: — Антон, а у тебя часто проявляется инстинкт выживания? Антон смотрит на наливающего себе вторую рюмку самогона деда. Кивает. Говорит: — Да. Каждый день. — Например, сейчас, — негромко произносит Алиса. — Особенно сейчас. С дерева спрыгивает Персик: сначала чуть не врезается в лестницу с дверью на кухню, потом, как сайгак, убегает на передний двор. Наивный. Думает, что его там сейчас пустят. На кухне, наверное, сидит злой Миша. Ему вечером дали меньше корма, чем обычно, потому что он все сожрал, и Миша, кажется, был готов подраться с мамой, за что та его наругала и отправила в угол. На небе ни одной тучи — оно просто темное, одно полотно с черно-синей заливкой. Дед включил светильники, висящие на стенах дома и сарая, и вкрутил лампочку под крышу беседки. Антон делает еще глоток, поглядывая на маму. Вкус напоминает лимонад «Дюшес», но не для слабонервных — пиво есть пиво. Антону нравится. Вообще… он не думал, что будет пить. Когда он шел из школы домой, гудя Арсению в голосовых, что вместо того чтобы зависать вместе с ним в кабинете, потому что Арсений — все еще работяга, запертый в школе даже на их каникулах, он прется на великий семейный праздник. Арсения он не увидел — очень, охренеть, охуеть как хотел, но писать ему, чтобы тот случайно погулял по первому этажу, когда он придет, было бы тупо. И так он уже… в пятницу отличился. Вопреки мысли — на губах ухмылка. Антон нихуя не жалеет. Да, он в ахуе. Да, он так и не понял, как расценивать сообщения Арсения и что он имел в виду, когда говорил, что не может перестать думать, и он почти выучил его слова наизусть, как гребаный стих о падающих листьях для школы, чтобы его не отпиздили. Да, Антон снова надеется на что-то нереальное — и что, бля, че кто ему сделает. Ничего. Арсений и сам не то чтобы против. Это Антон так решает. Да, Антон придурок. Зато какой. Иначе бы его — мама права — за стол бы не пустили. Если бы Арсений сейчас оказался рядом, Антон бы его потискал. Пожмякал ему руки, шею, плечи… живот… Антон зевает, вертит из стороны в сторону башкой. Мышцы и суставы превращаются в шерстяную вату. Хочется прикрыть глаза, но в них со всех углов ебашит свет. В комнату, что ли, пойти. Дядя рассказывает, как однажды проснулся в Азербайджане с коброй на груди. Дед, хохотнув, причмокивает и с довольным видом, как будто, блять, сам это видел, активно кивает. Уже, наверное, часов одиннадцать ночи. Еще часа два-три назад Антон бегал туда-сюда, таская из холодильника сюда майонез, кетчуп и всякую острую херовину — с хреновиной в том числе. Охуенное начало каникул. Он снова присасывается к бутылке. Бля, хорошо. Мама, когда дядя доходит до рассказов о поездке на катамаране где-то в Баку, взмахивает рукой в сторону молчащих Антона и Алисы: — Дети сидят как на зоопарк смотрят. — Записывайте-записывайте, — весело улыбается дядя, и Антон надеется, что он сейчас не опрокинет на него тарелку с салатом, который держит в руках. — Я в мои шестнадцать, Антончик… Просто пиздец. Они уже в хлам все. Антон облизывает сладкие губы, застегивает до конца куртку и утыкается носом в воротник. Он не хочет спать, но совсем чуть-чуть полежать было бы… неплохо. К беседке подбегает, прихрамывая, Радик — дед скармливает ему кружок копченой колбасы, похлопывает его по белошерстной макушке. Радик — самый адекватный персонаж этой вечеринки. Когда у дяди схватывает ногу судорогой, Антон все-таки умудряется поймать хотя бы какую-то мысль: пора съебывать. — Надо ногу помассировать, — комментирует мама. — Да щас я таблетку… выпью, — заторможенно отвечает дядя, щупая левое колено и задевая локтем Антона. В этот момент возвращается тетя Лариса, уже в шапке и в дедовской фуфайке, которой он любезно поделился, — ставит на стол пиалу с конфетами и печеньями. — О-о-о! Моя жена вернулась! — Да тише ты. Че у тебя с ногой? Антон жалеет, что у него нет с собой телефона. Рассказал бы Арсению о невероятном случае в прекрасной стране Азербайджан… — Надо пожмякать. Тетя Лариса смотрит на Антона, тот тупо моргает, прижав к губам горлышко бутылки и так и не сделав глотка, и говорит: — Еще я ноги мужиков не жмякал. Все начинают ржать — дядя хлопает Антона по плечу. — Не в том дело, — врывается мама, фыркнув и глянув на Антона, — его уже все заебало, вон, а еще ваши ноги старческие трогать. Ничего нового. Опять все друг друга стебут — понятно, откуда Антон такой. Он сваливает, захватив с собой бутылку, — мама не обращает внимания, тетя Лариса просит не шуметь, чтобы не разбудить Семена, а Алиса приставляет палец к виску, делая вид, что застреливается. Антон не хотел ее бросать, но он щас сдохнет. В любом случае — может уйти, если хочет. На столе в кухне разгром — стоят грязные кастрюли, пустые бутылки из-под бухла, наваленные друг на друга тарелки с торчащими по бокам вилками и ложками. На краю лежит зелень — Антон запихивает ее в рот и, пережевывая, стягивает с плеч куртку. Он просто в режиме слоу мо — и до него этот челлендж, бля, добрался. Никого из котов поблизости нет, поэтому Антон ждет, что споткнется об кого-то из них в темноте на втором этаже и разъебет себе нос. С улицы доносятся громкий смех, какой-то хлопок. Антон ставит ногу на первую ступень, тупит, не понимая, что хотел сделать, и резво поднимается по остальным — потом захлопывает форточку коридорного окна, громко зевает и вваливается погребным мешком в комнату. Ставит на тумбочку бутылку, берет телефон и валится спиной на кровать. Бля. Ебать. Глаза от света болят — Антон мычит, сразу блокируя экран телефона, отворачивает его от себя и на автомате нащупывает движок убавления яркости. Одна часть туловища уже на постели, вторая — протаптывает линолеум. В ушах какой-то свист. Антон трется левой частью лица об подушку, промаргивается: зрение проясняется, муть в голове рассеивается — хочется сделать одно. Арсений когда-то там прислал голосовое: Антон наводит палец над кружком с треугольником, чтобы послушать, но притормаживает — жмет на аватарку Арсения возле имени контакта. Смотрит. Да, не зря он сказал. Тот красивее. Охуеть как красивее. Антон хочет, чтобы об этом знали все, и одновременно — чтобы об этом не знал никто. Глаза у него… невъебенные, нахуй. И плечи такие… Улыбка его эта… Антона с нее развозит еще сильнее, чем с фруктового пива. Семь, нахуй, промилле. Сразу сваливаешься в гроб. Да, если бы Арсений сейчас был тут, Антон бы сразу попросил его снять футболку. Свитер, водолазку, рубашку — похуй, он бы и сам мог снять, а потом… Мысль прерывается другой — как бы Антон хотел с ним целоваться. Сидеть и целоваться. Ниче больше. Хоть на этой кровати. Хоть на полу. Хоть на стуле — и Арсения на колени можно усадить, да… Целоваться с ним. Ниче больше. Антон укладывается на спину, кладет телефон с не потухающим экраном на живот, откидывает правую руку — та повисает над полом. Во рту слюнявый потоп. Антон широко открывает рот, вжимается затылком в подушку. Бля. Так. Антон хватает телефон, смахивает пальцем обратно в диалог — Арсений в сети. Нихуя. Нормально. Щас. Так и пишет:

Щас

Арсений читает практически сразу. Антон просит его съебаться из переписки хотя бы на пару секунд, потому что надо подумать, как написать то, что он хочет написать, но Арсений — Антон дергает телефоном — пишет: Что такое?.. И, стоит Антону напечатать одну-единственную заглавную «а», вдобавок прилетает еще одно сообщение. Антон жмурится — мысли плывут, словно нагретые солнцем. Я думал, ты уже спишь )) Антон обязан это написать. Он смотрит, как статус Арсения прыгает с онлайна до «был (а) в сети только что» примерно раза два или три, облизывает губы и, быстро шевеля пальцами, печатает, отправляет:

Арсений

Пойдём гулять

Вот теперь похуй. Антон поднимается с постели — в виски бахает ночным адреналином, — допивает остатки пива, ставит бутылку под стол — рядом с мусорным ведром. Футболку, штаны, носки — все снимает, кидает на панду и останавливается посреди комнаты. Телефон молчит. Пусть, блять, молчит, да-да. Антон выглядывает в окно: в беседке сидят тетя, мама и дядя. С краю развалился Миша — с этого ракурса его мотыляющийся хвост сливается с потемневшей сухой землей. Пизда. Пизда-пизда. Че он сделал. Сам себе отвечает: норм ты сделал. Красавчик. Мощный. Лучший, блять. Даже если Арсений откажется, Антон не сдохнет. Нет, он чуть-чуть умрет, захочет выпилиться, выйти в окно, а еще завтра, когда его, протрезвевшего, сто процентов накроет стыд — как орущего в клетке попугая плед, он точно захочет умереть еще больше, но, сука… сука, потом норм будет. Он живчик. Уведомление похоже на струю холодной воды прямо куда-то в ухо. Антон, чуть не захлебнувшись в слюнях, подплывает к кровати, берет телефон и, приложив палец к круглой кнопке, читает — даже не нажимая. А А когда ты хочешь?.. Антону похуй. Он падает жопой на кровать, вжимает пальцы в пол.

Мне всё равно

Давай пойдем гулять

Антону все равно. Он просто хочет пойти с ним куда-нибудь. Макар, блять, гуляет. На свидания ходит. Антон не хуже. Он тоже хочет. С Арсением. Сейчас. Потом. Похуй. Арсения. Только, блять, его.