Дать задний ход

Антон, конечно, опаздывает. Он, блять, просто ебланоид, который не умеет следить за временем и не отвлекаться на всякую домашнюю хуйню. Сейчас даже не утро. Антон проснулся еще в восемь часов, поделал рандомные упражнения прямо на полу, а после так и не смог заснуть — его переебашило осознанием, с кем он сегодня идет гулять. Еще и дядя ходит за ним по пятам, допытывается: — Так ты включишь мне компьютер? У него — проверка билетов «Русского лото», а у Антона едет крышак. Он ни в одной комнате не может собраться с мыслями, всем всегда что-то нужно: мама с подозрением переспрашивает, куда Антон намылился на ночь глядя, дед зовет его в гараж, тетя предлагает посидеть с ней в беседке и «поболтать о том о сем», Семен протягивает ему игрушки каждый раз, когда Антон заходит в зал, а Чупа блюет почти везде, потому что недавно нажрался где-то мышей, они у него, видимо, не переварились, повсюду еще и воняет — жуть, — нигде, сука, не посидишь спокойно. Антон не сидит. Он носится накурившимся шмелем, который позарился на нектар, но решил не делать из него мед, а довести себя до передозировки. Сука. Антон прыскает, качает головой, когда дядя спрашивает, че он ржет, — в голове теперь одни обдолбавшиеся шмели. — А ты че, куда сейчас? Все-таки Антону больше нравится, когда дядя поддатый. Когда он трезвый, он такой же любопытный, как и все в их семейке. — Гулять. — О-о-о, — дядя садится на антоновский стул, стукается ногой об пластиковое мусорное ведро, — с кем? Антон наклоняется, не глядя вводит на клавиатуре пароль и, покусывая губу, упирается взглядом в «добро пожаловать» на голубом фоне. Сзади слышатся причмокивания облизывающейся Милки на кровати. — С друзьями. — Целая орава? Много их? — Восемьдесят три, — бездумно отвечает Антон, дважды клацая по светящейся мышке. Браузер запускается сразу — и Антон сразу же закрывает все еще не загрузившиеся вкладки. — Было восемьдесят четыре. Он трагично погиб, когда спасал тонущую бабочку. — Не понимаю, ты шутишь или серьезно. Антон ничего не отвечает: находит нужный сайт, чувствуя, как свербит в жопе от желания побыстрее съебаться, а еще — дождаться, пока дядя уйдет из комнаты, потому что оставлять его тут одного Антон не будет. Ему вообще… не особо нравится, когда кто-то здесь есть. И от родственников Антон уже немного устал. Он хочет выходить утром на кухню и видеть только котов, а не наливающую всем чай тетю и сидящего на полу с котами Семена. Не слышать его оры каждый вечер, не охуевать с того, что кто-то умудрился сломать диван и через пару минут его починить. Хочет тишины. Еще больше он хочет, чтобы никто, блять, не заходил к нему — как сейчас. К Алисе у Антона претензий нет. Вчера, когда Антон протирал в ванной полы, она подошла к приоткрытой двери и просто в пустоту сказала, что хочет сбежать из этого дурдома. Антон тоже. Он и сбегает. А завтра все уедут — дед повезет их на вокзал. Арсений пишет, что он уже вышел из школы. Антон скользит языком по губам, печатает, что тоже скоро выползет из дома, и шлет стикер с Гленном — Арсений говорил, что тот его забавляет в «Ходячих» больше всего. Блять. Дядя выглядит в комнате чужеродно — как вставленный в спину топор. Вот так не должно быть. Антон готов пускать сюда только маму и котов. Даже не деда, потому что тот обычно приносит с собой дестрой — держит его, вырывающегося, за руку и вручает Антону со словами: «Хочешь, сделаем перестановку?» Антон замирает посреди комнаты. Влепляется глазами в отражение зеркала на дверце шкафа. Некрасиво болтается кусок кожаного ремня. Темные носки протерлись на большом пальце: наверное, порвутся в ближайшие дни. Вместо школьной рубашки, которые Антон уже почти привык носить за последние недели, — зеленая толстовка. У нее немного затертые края, выстиранный воротник, растянутые белые завязки. Еще — она пиздец короткая. Антон носит эту толстовку с класса восьмого, может быть, но не хочет выбрасывать, потому что она еще хорошая. Арсений пока ничего не пишет: телефон лежит мертвым камнем на кровати. Его охраняет вылизывающая жопу Милка. Блять, какая же она смешная. Антон подходит ближе, поглаживает ее между ушей двумя пальцами, и та сразу поднимает полусонную мордаху. — Там дождь собирается… Антон сдерживает «блять» и тихо уточняет: — Ты закончил там? — Да. — Я вырубаю комп? Сука, неужели не понятно, что если сделал все свои дела — надо сразу съебывать. — Зонт возьми, — говорит дядя, уже стоя в дверях. Антон кидает в рюкзак первую часть «Часодеев», потому что дочитал ее, наклеил на места все стикеры и решил сразу книгу вернуть. В рюкзаке больше ничего нет, и Антон бы даже с пустым пошел, потому что не может никуда выйти с ощущением пустоты на спине. — Ага. Зонт, блять. Антону вообще насрать на дождь сейчас. В коридоре его задерживает мама — щурит глаза и спрашивает, сложив руки на груди: — Ты какой-то подозрительный. — Это ты подозрительная. Антон обувает кроссовки, потом снимает их и напяливает ботинки. На одном из них не туго завязаны шнурки, поэтому он встает в раскорячку и наклоняется, чтобы нога не бултыхалась в обуви как сушеная вонючая рыба под потолком — от сквозняка. — Во сколько планируешь возвращаться? И тон такой еще… бр-р. Она прямо бесится, что Антон сваливает. — Как только, — Антон на выдохе поднимается и тянется к куртке, слыша, как колотится сердце, — услышу церковный колокол. — Не паясничай мне тут, — пригрожает ему пальцем мама, и Антон улыбается. — Вот не верю я тебе. Если ты там кого-то подцепил, ты мне тут не это, понял? Антон фыркает: — Я же не Персик, чтобы блох собирать. Мама показывает ему кулак, а потом — нихуя — чуть ли не по-доброму спрашивает, есть ли у Антона деньги. У него в кармане — двести рублей двумя купюрами, которые он достал из ящика, и больше нихуя, но у мамы он брать больше не решается: помнит про зубы на полке. Она вот всегда такая. Сначала будет выглядеть так, словно сейчас наорет на него, а потом вот так заботливо спрашивает о деньгах — и Антон не знает, чему должен верить. Блять, у него же реально двести рублей только… — Я пошел. Антон натягивает поверх затылка капюшон толстовки, щупает в карманах ключи и телефон, на мгновение прислушивается к мыслям — те валяются в припадке, забились по углам мозга. Мама не закрывает дверь дома, пока Антон не хлопает воротами. Странная она какая-то. Антон понимает, о чем она подумала. Наверное, считает, что он идет гулять с девочкой. Арсений почему-то ничего не пишет — и в сеть так и не заходил. Антон записывает ему короткое голосовое, фоткает густое настороженное небо и думает, что они хотели пойти гулять еще вчера — когда Антон два дня назад предложил, он даже и не собирался, блять, это откладывать, но у Арсения не было возможности уйти с работы пораньше, как сегодня, а самого Антона запрягли сидеть с ребенком. Пока Семен превращал их пол в зале в плоские железнодорожные пути, Арсений записывал ему голосовые — рассказывал о том, что учителям «редким осенним солнцем немножко напекло головы», потому что они что-то там бесконечно придумывают и сами же этим себе делают хуже, и о том, как ему «слишком непривычно и тихо» в школе. — Вроде пора уже приспособиться, блин, — говорил он, и Антон слышал, как сбивалось его дыхание, как он, наверное, ходил по лестницам, — а я каждые три месяца в такой ловушке! Когда я учился в университете, я довольно быстро привык к тому, что каникул осенью и весной больше нет, но когда потом… начал работать тут, снова сам влился в эту школьную атмосферу — но меня уже никто не отпускает. Я думал: «Чем тут вообще… заниматься можно?» — а дел в итоге только больше, блин. Я перед вашими каникулами работал даже больше, чем обычно… и сейчас еще больше! У меня бесконечная пятница… Антон так хотел обнять его в тот момент. Чтобы Арсений говорил ему на ухо, чтобы Антон чувствовал его не приторно сладкий запах, чтобы он был пиздец как близко — и чтобы его дыхание смешивалось с антоновским. Так, чтобы мозг не понимал, чьими легкими дышит. Это уже настолько привычно все — хотеть Арсения, да. У Антона тоже бесконечная пятница. Та, когда он сказал Арсению, что он красивее. Когда он вырвал из себя мясом слова — это пиздец, я не жалею, я хотел бы идти с тобой. Антон до сих пор хочет. Не знает зачем — но ему надо. Он останавливается на углу. На повороте к школьному району. По голове плывет арсеньевский голос, отдаленный, грустноватый. Антон видит его в синем цвете — Арсений не ассоциируется с другим сейчас. Если бы Антон писал картины, он бы оставлял на портретах Арсения темно-голубые пятна — как дед оставляет красные. Может, в углах. Или позади. В его глазах — двух нескончаемо тающих ледышках на бледноватом лице.

Ты далеко?

Они решили встретиться недалеко от набережной — на выходе из городского парка. Он сам — сквозной, и парк можно пройти где-то минут за двадцать неторопливым шагом, но Антон бы хотел, чтобы Арсений был с ним не там. На набережной — чуть ли не самом удаленном от шумящего центра ее участке. Антон там был пару раз — один и с Димкой. С Макаром он таскается по людным местам: по торговым центрам, по улицам, по фудкортам, по тем же настоебавшим паркам, которые Антон знает наизусть. С Арсением Антон еще не ходил нигде — он не знает, где он любит мотаться, как быстро или как медленно он гуляет, совпадет ли их темп или Антону придется замедляться, потому что он ебаная катастрофическая шаговая машина. Он не знает, что, блять, говорить — впервые за долгое время вообще волнуется об этом. Наверное, это типа окей. Вот только затылок все равно шпарит раскаленной монтировкой. Нервяк жесткий. Я у парка )) Блять, каким образом ты, сука, уже там. Антон втягивает воздух через сжатые зубы. Секунду прожигает взглядом кусок грязной жижи на старом треснувшем асфальте.

Ты летать умеешь что ли

Я только минут через пятнадцать приду

Арсений пришел минут на пять раньше, чем они договаривались встретиться, — но Антон думал, что Арсений из тех, кто долго собирается и возится, поэтому… дебил, не рассчитал. А теперь опаздывает сам. Каждая мысль звенит. Неверием, что это реально происходит. Шоком, что он позвал Арсения гулять. Шоком, что тот согласился. Осознанием — гвоздем в кровоточащую пятку, — что он дожил. Вчера Антон был уверен, что Арсений все-таки сольется. Найдет причину не идти, пошлет его нахуй, кинет в черный список, сворует у Антона паспорт и купит ему билеты в Таймыр, чтобы он там от холода сдох нахуй. Превратился в ледяную неваляшку, которая больше никогда к нему не прикоснется и не потребует ничего. Антон хочет себя чем-нибудь стукнуть. Ты уже, блять, идешь с Арсением гулять. Он уже, блять, согласился, хули ты выебываешься-то. Антон проверяет, не заговнил ли в лужах штаны, поправляет сползающий капюшон и, держа телефон в руке, шурует вдоль невысоких домов. Половина из них выглядит настолько… старо, что, наверное, скоро их снесут — как снесли огромный частный сектор на въезде в город, чтобы не позориться. Людей переселили в новостройки в хуевом районе, из которого хер доберешься до центра, а на месте домов остались только пустыри и мусор. Антон видел это собственными глазами — когда ехал на поезде весной по путям поверх двухполосной трассы. Ничего страшного, я подожду

Холодно

Лучше зайди куда-нибудь

Мне не холодно ))

Всё равно зайди

Антон поправляет выпадающий из ушей наушник и, отключив интернет, запихивает телефон в карман куртки. Тот стукается об связку двух ключей. Впереди — огромное дорожное кольцо, и Антон его, нахуй, ненавидит из-за потока машин. Построили бы у них надземный переход — Антон был бы счастлив, но нет, нихерашеньки. Когда Антон видит квадратное здание Макдональдса c объезжающими его машинами, он возвращает себя в май — в тот день, когда они зависали в нем с пацанами в день рождения Журавля. Пока что Антон не страдает от ночного мороза и от беспорядочно льющих дождей, но в весну ему хочется всегда. Там хорошо. Тепло, солнце светит часто, небо голубое, а не туманно-серое. Можно ходить без куртки, в кроссовках, а еще улицы сухие. И настроение другое. До лета остается пару недель. Уроки превращаются в их жалкое подобие. Все другое. Они бы могли пойти с Арсением гулять. Не по такой уебанской погоде, когда дождь уже собирается спрыгнуть с уголков туч то ли бомбочкой, то ли солдатиком, а толстовка, несмотря на холодрыгу, липнет потной испариной к спине. Было бы прикольно. Не факт, что тогда что-то будет. Но Антон бы хотел. Он любит гулять весной. Арсений — он не раз говорил — любит тоже. Особенно в компании. Пиздец. Антон все идет: шагает вдоль старинного здания, где все еще осталось металлическое кольцо для привязки лошадей, фоткает кирпичный дом на другой стороне улицы, обходит растекающиеся по земле лужи, переключает несколько песен подряд, уткнувшись в телефон и постоянно разминая замерзающие пальцы. До парка — еще несколько минут, но Антон решает обойти и сразу выйти напрямик к набережной, чтобы не терять время и не переться через ряд киосков и ряд кочующих рыночных палаток. Арсений, наверное, голодный. Антон зажевывает верхнюю губу, вытягивает шею, глядя в толпу, трущуюся возле каменных спусков к воде. Если пройти на километр-два дальше, все вымрут. Покажутся пустующие платные пляжи, очертания моста, связывающего части города над рекой, облезлые деревья. Ему становится спокойнее. На улице Антон чувствует себя лучше — особенно когда один. Когда думает о своем. Держать все внутри в какой-то момент становится единственным правильным вариантом. Парк со стороны набережной кажется невъебенно широким. Раньше здесь был только один большой тротуар, обставленный лавочками и площадками для детей, но теперь троп для хождения стало больше — и в некоторых местах есть небольшие прямоугольные здания-туалеты. Так как Антон чаще гуляет у себя в районе или на стадионе, сейчас он просто в ахуе. Но пойти он все равно хочет не сюда. Он в хуй не дует, насколько опаздывает, но, когда замечает Арсения, аж притормаживает. Тот стоит спиной, но Антон узнает его темную макушку, куртку, длинные ноги и ботинки. Если прищуриться, видно желтые шнурки. То, как Арсений перебирает пальцами, как шевелятся его плечи. Он стоит на месте, вроде никуда особо не двигается, но выглядит так, словно вот-вот рванет. Еле себя удерживает. Энерджайзер хуев. Антон его обожает. Он достает телефон, делает вид, что фотографирует арочный выход из парка, но в центр объектива попадает темная фигура впереди. Она уже во второй раз обходит громадное дерево и постоянно вертит головой. Когда Антон спускается по нескольким бетонным ступеням, покрытым мокрой желтой листвой, он думает, что Арсений правда красивый. Очень. Особенно вне школы. Особенно — когда ждет Антона. Его. Мысль, что им надо отсюда смотаться, чтобы на кого-нибудь — мало ли — не наткнуться, размазывается арсеньевской улыбкой, с которой он встречает подошедшего к нему Антона. Арсений замечает его еще вдали и машет, вскинув руку. Антон пытается не улыбаться, но у него нихера не выходит. — Я опоздал, — брякает он, проведя пятерней по челке. Арсений только мягко улыбается и так же мягко говорит: — Ничего страшного. Он поворачивается к дереву, смотрит на него — Антон же смотрит на Арсения. Зацепляется за покрасневшие щеки. Замерз же. Дурак. — Вроде дождливо, а кора сухая… очень, — шелестит тот, как шелестели бы листья, если бы сейчас была весна. Май. — Обычно здесь смола, а сейчас… — Он проводит кончиком указательного пальца по дереву, обводит полукруглые края застывшей камеди. Антон, тихо дыша, наблюдает за ним. У Арсения приоткрыт рот — он выдыхает пар. — Они не ухаживают за деревьями здесь. Антон кивает. — Их надо белить, — говорит он, делая небольшой шаг ближе. От Арсения тянет чем-то парфюмным, прохладным. И сладким. Липовым. — У нас… дома дед этим занимается. Он тот еще огородник. — А ты нет? — улыбается Арсений, отходя от дерева и поворачиваясь к Антону. Тот лупится на трепещущие тонкие ресницы. На изгиб темных бровей. Он точно не зря тогда это сказал. — Я просто раб. Меня никто не спрашивал. — А летом, — начинает Арсений, все еще стоя на месте и пряча руки в карманах куртки, — мне показалось… что тебе нравится находиться там. В деревне, я имею в виду, вот. Потому что, — сразу говорит он, и Антон рад, что ему не пришлось сотрясать холодный воздух «почему», — ты так… активно ходил собирать всякие штуковины. Яблоки, кажется?.. И абрикосы. Да. Антон за абрикосы душу продаст. — И сливы, — усмехается Антон. — Да. Есть такое. — Но с клубники ты бесился. Блять, ну все помнит, ты только глянь. Антон негромко смеется. Шмыгает, оглядывается — по парку в основном гуляют только люди с колясками и маленькими детьми. Пиздюки и сверстники Антона чаще всего выползают позже. — А что вкуснее есть с грядки? Или… с дерева. Или ты никогда не ешь не помытое? Рубрика «лучшие вопросы от Арсения». — По-разному, — пожимает плечами Антон и кивает в сторону набережной. — Пошли? Стоять на месте Антон не хочет — не тут, не среди людей, шастающих по парковым дорожкам и сидящих на лавочках. Арсений спохватывается, быстро кивает и, обойдя Антона впереди, встает с левой стороны. Когда они делают первый шаг, Антон замечает, что они оба пошли с правой ноги. — Яблоки есть опаснее, как по мне. Черви их любят больше, я замечал. Мама постоянно говорит, что это знак, что они типа экологически чистые, но я… — в рот это ебал, блять, — я лучше химию пожру без червей. — Белок. Антон смеется, кивает. Просит себя: никаких шуток о сперме. А вообще, Антон читал, что нихуя спермой дневную белковую норму не покроешь — придется пару литров точно бахнуть. У Антона такой возможности нет. А так хотелось. — Там внутри одна земля. Они же жрут ее. — Блин, точно. Тогда я им сочувствую. — Да ладно, они вряд ли страдают, — легко улыбается Антон, поглядывая Арсению в щеку. На розоватых следах от холода выделяются темные родинки, похожие на маленькие шоколадные шарики, размякающие в молоке. — Кстати, я вспомнил, что хотел, чтобы одного моего рыжего кота звали Абрикосом. — Арсений посмеивается, на мгновение встречается с Антоном взглядом и сразу уводит его — на длинную набережную полосу, по которой они сейчас идут. — Это же гениально. Персик и Абрикос. — Бли-и-ин, — тянет Арсений, растягивая губы в очередной улыбке, которую Антону очень хочется попробовать, — это клево. А почему назвали Чупой? Антон взмахивает рукой. В груди — усиливающееся неверие, что это все, сука, взаправду. По-настоящему. Это не матричные проделки, это не что-то, что закончится по гребаному щелчку пальцев. Арсений не снится ему — он, блять, реально идет сейчас под боком, иногда заходя за его спину, чтобы пропустить идущих навстречу людей. Антон не смотрит в их лица, как обычно бывает, когда он шляется где-то один. Чаще Антон один. Ему нравится быть с друзьями. Иногда — если она не взбешенная фурия — с мамой. С Арсением ему тоже… нравится. Хотя прошло несколько минут — Антон ориентируется по пройденному расстоянию. От той высокой лиственницы до спуска к пирсу, откуда в теплое время года пускают прогулочные паромы и теплоходы. Антон никогда не катался на нем. — Да это мама все. Решила, что его будут звать Чупакаброй. — А я думал… что это от Чупа-Чупса. И было бы… Милка и Чупа-Чупс. Арсений смешной: Антону нравится, как у него работает голова, как эта его… необычность, умноженная на наивность и его открытую доброту, проявляется во всем, что он делает или говорит. Иногда это забавно — как сейчас, и Антон не сдерживает смех, потому что он почему-то сам даже не допер до такой ассоциации. Иногда — удивительно, хотя Антон привык, что все охуевают с его вбросов, с того, как много всякой ебанины из фактов о мире знает он. Арсений, может, в этом плане знает меньше, не раз говорил, что он «в изумлении» с антоновских знаний и умений, но он все еще Антона поражает. Как потрясшая небо косая молния. Оно знает, что такое может быть, но все равно испуганно гремит спустя пару секунд. Дело не в скорости света и звука. Антону похую на правильные интерпретации. Он вообще не любит, когда небо шумит. Это же пиздец. Антон имеет в виду… это пиздец: природа же непредсказуемая. Вот даже сейчас. Антон поднимает голову. Вдалеке — куски тяжелых туч, медленно ползущих в их сторону. Они могут принести что угодно — град, смерч, шторм, ливень, кислотный дождь, сука, что угодно, даже если никто этого не ожидает. Аномалии в прямом эфире. Антон в ахуе. Он говорит об этом с Арсением — тот задирает голову, вытянув шею, округлившимися глазами уставляется в небо, и Антон не может оторвать от Арсения взгляд. Ловит ускользающую мысль: Антону не приходится идти медленнее. Арсений тоже ходит быстро, как и в школе, как и в те моменты, когда они шли вдвоем до остановки. Или — один раз — до поворота в частный сектор. Охуеть просто. А теперь — Арсений согласился пойти с ним гулять. После работы. На каникулах Антона. Никто его не заставлял, а он пошел. Он мог послать Антона в пизду (может быть, чуть вежливее, это же Арсений), но он здесь — и Антону с этим нехорошо. Остановившись недалеко от лестницы и железных воротин, ведущих к старому пустому пирсу, Арсений облокачивается на ограждения набережной и медленно, будто каждую секунду подбирая слова, говорит: — Мне… в такую погоду нравится выходить наружу и… заниматься чем-то. Бегать, вот. Я часто стесняюсь, — признается он, и Антон, встав рядом, приподнимает брови. Арсений замечает: улыбается, заглядывает ему в глаза. Стучит кончиками пальцев по ограждению, и звук едва слышен. Ветер заглушает даже его голос. — Хотя несколько раз я… приходил сюда часов в шесть утра и видел, что очень много людей… они тут занимаются спортом, разминки делают. Или спортивной ходьбой занимаются. Я же просто ходил. — Хотя хотел бегать? Арсений кивает. И дышит не наполовину забитым носом, как Антон, а ртом: каждый выдох виден снаружи скоро улетучивающейся дымкой. — И хочу. Но я выхожу бегать в сквер недалеко от дома. Там… меня много кто знает, мне комфортнее. — Я думал, когда тебя не знает никто, вот тогда легче. Антон так считает: незнакомцам похуй на твою жизнь. Они пройдут мимо, посмотрят на тебя секунду, а затем утонут в мыслях о себе — потому что нет сил на что-то другое. Может, Антон судит по себе. У него хорошая память — и на лица, и в принципе, он знает, но тех, кто не имеет никакого отношения к его замкнутому миру, разум сразу выбрасывает. Антон так считает. Может быть, так у многих. — Типа… блин. — Антон дотрагивается до чужого плеча, и Арсений, мазнув глазами по его руке, поднимает немного смущенный взгляд на Антона. Жалеет, что сказал об этом? — Я не понимаю, почему ты можешь стесняться себя, ты же… Пиздец. Такой классный. Какое, нахуй, стеснение. Ладно, ладно, Антон не глупый — знает, что такие штуки хер проконтролируешь, наверное, он сам иногда ловит с себя лютый кринж, хотя башкой понимает, что он… неплохо выглядит. Чаще всего — неплохо, да. Терпимо. Не носит драные грязные вещи, моет голову, чистит зубы. Блять, ну забывает вечерами в какие-то дни, ну и что, все, сука, люди. Так-то он норм. Раньше в отражении он напоминал себе облезлую спичку, но теперь он не спичка, он, блять, коробок для спичек. Сколько раз, нахуй, Антон себе говорил, что нужно сначала решить, что скажешь, а не начинать, не зная, как продолжишь. Он так и не может подобрать нужное слово. Красивый? Охуенный? Горячий? Спортивный? Это нерушимые истины. Их еще археологи находили. Наскальные надписи, пещерная живопись, глиняные и восковые дощечки. И везде одно. — Я знаю, что… я не выгляжу плохо, — с грустной улыбкой произносит Арсений так тихо, что Антон думает, что тот сам не понял, хочет произнести это вслух или нет. Вода — еще не замерзшая — упрямо бьется об каменный берег. Ночи уже морозные, но днем температура не опускается ниже пяти градусов. Антон фыркает: — Конечно не выглядишь. Чего ты стесняешься? — Сам факт… пробежки тут смущает, — хмурится Арсений, зажевывая краешек нижней губы. Виднеются уголки верхних зубов. И не успевает Антон и слова вставить, как Арсений отрывает руки от ограждения и так взмахивает ими, что задевает пальцами куртку Антона в районе груди и живота. Он шагает — Антон шагает следом, и Арсений вновь оказывается с правой стороны. Антон засовывает руки в карманы — Арсений делает то же самое. — Это смешно, да! — Он шумно выдыхает. — Мне очень нравится заниматься спортом именно на улице, но я часто стесняюсь, хотя на меня даже никто не смотрит. Всем же все равно… я себе это часто повторяю… но, блин, тут надо только пробовать. А я себя удерживаю. — Всем правда похрен, — спокойно произносит Антон. — Кто ты, что ты. Но типа… я понимаю, да. Страх себя ведет как мразота. Подошва ботинок сталкивается с камнем, с высоты напоминающим мелкий осколок. Антон на секунду останавливается и пинает его — тот отлетает в сторону. Лицо Арсения пересекает улыбка — с ее мягкими следами на щеках. — Спасибо, Антон, ты… я рад, что ты никак меня… не смеешься надо мной. Блять, еще бы он смеялся. Не совсем еще конченый. Не та тема, где можно хотя бы по-дружески постебать. Набатом в голове: по-дружески. Да. — Если бы начал, я бы попросил тебя огреть меня балалайкой. — Почему балалайкой?.. Антон хмыкает. — У меня бы голова стала треугольной формы. — Я не буду тебя бить балалайкой! И вообще! Ты чего. Арсений выглядит так, будто Антон собственноручно впихнул ему в руки балалайку, наклонился, чуть не уткнувшись макушкой Арсению в живот, и сказал: ебашь. — Очень мило с твоей стороны. — Арсений смеется, и Антон подхватывает его смех. Они проходят мимо первого из трех пляжей. Раньше он был бесплатным, и на нем была куча народу. Антону вообще насрать так-то — если ему надо, он искупается в речке-говнотечке в деревне. Появляется ощущение, что больше он там целое лето не проведет. Откуда оно — Антон не знает, но он реально готов отказаться от этого. Природа, огород, скрипящая кровать, душ на улице, петухи, ебнутый интернет — с него всего этого, наверное, уже хватит. Антон качает головой. Смотрит на Арсения, глядящего себе под ноги. Без шапки. Без шарфа. С голыми руками. Снова высунул их из карманов. Антон облизывает сухие губы, спрашивает: — А тебе разве можно бегать? Ну, у тебя же… с сердцем вот это все. Хуево. Антон готов себя зачморить и за формулировку, и за сам вопрос. Нахуй ты вообще рот открываешь свой поганый. Но Арсений переводит на него взгляд — блестящий такой, светлый, кажущийся слишком светлым на фоне темнеющей из-за накрывающего город вечера реки и бесконечного неба. Радужка словно искрится. Антон бессовестно залипает, потому что он срать хотел на ебаное «нельзя». Задолбало. — Можно, — отвечает Арсений и снова смотрит на небо. Если приглядеться, оно отражается в глазах: разрезает голубой цвет темными очертаниями туч. — Но не спринты, не… всякие забеги на скорость, да. Аккуратно, с перерывами можно, вот. — Антон сглатывает, кивает. Представляет Арсения в шортах и чуть не умирает, блять. — Мне кофе нельзя, всякие… энергетики. — А алкоголь? Арсений начинает улыбаться и сразу поджимает губы. Вот же лис, прямо вылитый. Антон приподнимает бровь. У Арсения подрагивают пальцы. — Ну как бы… не советуют, — лепечет тот. — И я не пью уже… не помню, очень давно. Наверное, на дне рождения друга… Сережи, в общем, оно будет через полторы недели, я выпью, но… не знаю пока. Мне лучше, конечно, вообще без алкоголя. В памяти всплывает тот их разговор. Когда Антон набухался забродившим квасом. Арсений тогда ничего не рассказывал о себе. Сказал, что ему не по себе. Или что-то типа того. Мысль: Арсений, видимо, не видит в нем школьника из школы, в которой работает. Мысль: хер бы он кому-то еще о подобном сказал. Антон пил пиво во вторник, в канун Хэллоуина. Дядя в угаре еще подначивал Антона и Алису пойти по соседям и повыпрашивать конфет. Тетя сказала, что они не в Америке, а дед напомнил, что в январе все обязаны пойти поколядовать. Мама молча кивнула. Антон бы не ставил ультиматум «конфеты или жизнь». Он не сильно любит сладкое, а чужие души ему нахуй не сдались. Можно остановиться на одном Арсении. С ним бы Антон поиграл и не в такое. — Тебе нравится вообще… пить? Еще один гениальный вопрос. Молодец, Антон. Держи с полки бутерброд с паштетом. Арсению отдашь, он же наверняка голодный. Надо будет спросить. — Нет такого, что… нравится. Я не получаю от этого офигеть какое удовольствие, могу только… за компанию, наверное, — рассказывает Арсений, вновь пряча ладони в карманах. В нескольких километрах от набережной глухо раздается гром. Арсений, промычав что-то невнятное, сталкивается взглядами с Антоном и продолжает: — Я один вообще никогда не пью… не подумай. — А, да? Спасибо, что сказал, а то я уже успел подумать, что ты алкоголик. Арсений не сдерживает улыбки и смешка, соскользнувшего с тонких губ: — Пожалуйста. — Он отворачивается. Румянец на щеках словно перманентный. Как брови или макияж в принципе. Мама когда-то ходила на курсы такие. — Я стараюсь, если… выпил, не попадаться никому на глаза. Потому что потом такой… не знаю, блин, чувствительный становлюсь? Вот оно как. Антон почти слышит, как в мозгу шелестят страницы, на которых мысли вырисовывают все больше складывающийся образ Арсения. Из подробностей, из сообщений, из разговоров с ним, из его мимики, движений, того, как он ведет себя с Антоном и как ведет себя с другими. Сука, это был бы конвейер на вечном двигателе, потому что Антон думает об этом слишком часто. Можно ли узнать человека на сто процентов? Что будет, если такое сделать? Это невозможно, да? Если только залезть к нему в голову, но это же задача, держащаяся на одном уровне с желаниями замораживать время, мотаться в прошлое или телепортироваться с места на место, нарушая механизм пространственно-временного континуума. К Арсению в разум не попасть. Не увидеть мир его глазами. Надо ли это Антону вообще? Наверное, да. Но нахуя? Вот же, зырь, он прямо тут — руками размахивает, говорит-говорит, спрашивает что-то, отвечает тебе. Большее тебе недоступно, и это странно — продолжать хотеть его, хотя нужно было рождаться другим человеком в другое время и в другом месте. Быть женщиной еще. Ага. Мариной той. Где она сейчас? Знает, где ее парень тусуется? Антон хмурится, случайно прикусывает язык и морщится, невольно замычав. Дебила кусок. Арсений замолкает и встревоженно выгибает брови. Руки — на виду, одна из них почти дотронулась до Антона, а сам он затормозил. Антон замирает тоже, пытается не дотрагиваться укушенной частью языка до бокового ряда зубов. Негромко произносит: — Извини. — Что-то случилось?.. Антон делает глубокий вдох. Набережная заметно сужается: они с Арсением отошли от парка, оставили сзади три закрытых пляжа, а впереди — что-то типа захолустья, где находятся старый завод, заброшки и посадки. И, если пройти еще дальше, дорога — не автомагистраль, конечно, ебать, но шумная и быстрая. И переходы там наземные, ага. Город у них немаленький, миллионник, но то, как странно в нем все расположено, как странно отсортированы куски центра и окраин, Антон не понимает до сих пор. Им с Арсением нужно идти еще часа полтора, чтобы добраться до отрытых дорог-почти-трасс, но Антону уже кажется, что они слишком далеко от цивилизации. И как, сука, хорошо, когда так. Арсений идет с ним. Сейчас — переживательно мнется на месте, кусает нижнюю губу. Антон хочет попросить его перестать это делать, чтобы не ранить ее, но он только отвечает: — Ничего. Антон шевелит пальцами и едва касается пальцев Арсения. Тот не отдергивает руку резко, но она мгновенно чуть-чуть отодвигается. И сразу же возвращается на место. Висит в воздухе. Видно — замерзшая. Ладонь не покраснела, посинела, стала будто прозрачнее, тоньше, и Антон хочет стиснуть ее, потереть Арсению пальцы, подуть на них, прижать их к губам. Проехаться горячим дыханием по коже. Блять, он прослушал последние арсеньевские слова. Последнее, что Антон точно помнит, — это то, что Арсений становится чувствительнее, когда пьянеет. Антон пытается отмотать разговор на минуты две или три. Делает шаг, и Арсений, тоже начиная идти, еще два раза глядит на него. Отворачивается и поворачивается. Опускает голову и поднимает. — Что значит «чувствительнее» ты становишься? Антону правда интересно. Он не знает, что Арсений имеет в виду. Мозг сводит все к сексу, к физической чувствительности и уязвимости. Антон хочет дать себе в ебучку, так как сейчас не время, но, сука, как об этом не думать, как не представлять, как Арсений плавится от желания, как у него подрагивают руки — как сейчас, но не от холода, — как он забирает весь центр внимания. Сука, сосредоточься. Антон сопит, почесывает кончик носа. — Значит, что… я больше ощущаю. Как-то, знаешь, громче, что ли?.. Если я грустил до того, как выпить хотя бы немножко, то буду грустить еще больше. Или меня просто… накроет тоской неприятной. Или у меня… ох, — Арсений прочищает горло, касается кончиком пальца уголка губ, — эмпатия очень повысится. Я захочу со всеми разговаривать, всех поддерживать и всех… слушать. — Я думал, ты всегда такой, — несмело улыбается Антон. Арсений краснеет — гуще. Так бы краснели тучи перед дождем, если бы умели. Тот приближается — Антон вновь слышит гром. Арсений зависает, часто моргает. Антон щас сдохнет. Пиздец ты красивый. — Во время… когда я пьяный, мне сложнее как будто бы… границы видеть. В первую очередь свои, вот. Я могу так унестись в чужие переживания, что потом своих не увижу. Даже когда протрезвею, блин. И буду еще постоянно возвращаться к этому… Антон хочет перестать постоянно думать о том, как подобные хреновины работают у него, но не может — практически при каждом разговоре ему хочется перевести стрелки на себя, и это заебавшее «а у меня…» готово стартануть с кончика языка в любую секунду. Придавить бы его зубами, чтобы не рыпалось. Для себя — вскользь, невидимо — подмечает: Антон умеет волноваться о близких, но никогда не скатывается до состояния, когда чьи-то переживания прикрывают, как огородной пленкой, собственные. Он даже не особо задумывался об этом. Считал, что все так живут, что эгоизм прорывается даже сюда. — У меня все немного по-другому, — не удерживается Антон, не зная, что еще можно сказать, — но разве это прям жизнь тебе портит? — Не портит, — мотает головой Арсений, улыбнувшись. Антон изгибает губы в ответной улыбке — может, менее яркой, но такой же, он надеется, приятной. Потому что Арсений должен увидеть, что Антон реально, блять, слушает его, а не притворяется, что ему интересно. Если бы ему было похуй, ноги бы его на этой набережной не было. — Просто тяжеловато порой. Я уже долго думаю, из-за чего у меня вот такое… чувственное восприятие всего вокруг… Иногда я думаю, что дело в том, что было со мной… раньше, очень-очень давно, — Арсений вздыхает, — иногда — что я просто… один из ВЧЛ, вот. Ты знаешь, кто это? — Нет. Антон заранее ощущает себя дураком. Арсений мягко объясняет: — Высокочувствительные люди. Они… или я?.. Не знаю. В общем! Они, — заново начинает Арсений, и его голос скачет интонациями то вверх, то вниз, как на сломавшемся микшере, — иначе воспринимают все, что… вокруг происходит. Все громче, ярче, вот. Еще я читал, что им трудно долго находиться в большой компании, но не уверен, что это про меня. Поэтому я пока что… не понимаю до конца. Антон о подобном не знал. Все его знания о работе эмоций ограничиваются навыком их сдерживать — особенно раздражение и злость, которые Антон, наверное, испытывает чаще всего. Когда нет возможности поругаться вслух, его, блять, перелопачивает, но — Антон слушает объяснения Арсения дальше — он никогда не был чувствителен к громким звукам, даже если его бесят орущие люди, и яркому свету, даже если Антон обожает, когда темно. Все эти хрени терпимы, да. Разговор хочется поддержать — но хер ему: мозг дает Антону только «ого» и «я не знаю, что сказать», потому что он все еще не может вступать в обсуждения чего-то, о чем он сам раньше не размышлял наедине с собой. Он бросается короткими фразами и вопросами — смотрит, как Арсений пускается в эмоциональные рассуждения, как он вновь дергает руками, постоянно ловит антоновский взгляд. Арсений — такой красивый в открытости — вызывает у Антона в груди сбои. Ебаные сбои, помехи, белый шум. Хочется оставаться с холодной головой. Вместо мыслей — замерзающая вода на реке, параллельно которой они сейчас идут. Арсений не останавливает Антона, Антон — не пытается делать попыток развернуться. С левой стороны вереницей тянутся толстые бетонные ворота — с кучей рисунков, надписей и граффити на них. Арсений прикусывает губу — на нижней неровная красная полоска, точно от царапины. — Это невпопад, да, но я раньше считал, что все люди одинаково эмоции эти чувствуют. — Антон закрывает рот, сжимает руку в кулак. Замечает: они идут нога в ногу. — Типа как будто одна программа. Это тупизм, я щас понимаю. Арсений подчеркивает: — Не тупизм. Мы все вообще все по-разному ощущаем, конечно. Кто-то… например! Вот смотришь фильм! И финал — грустный. Кто-то заплачет, а кто-то — нет, вот почему так? Вопрос риторический. Антон даже не собирается на него отвечать — и уж тем более в контексте фильмов с грустной концовкой. Его слабость — абсолютно любое кино, где животные играют чуть ли не главную роль. Когда он по совету мамы решил посмотреть «Белого Бима», он чуть не сдох от желания разреветься. И разревелся в итоге. Никакого ему черного уха. Никогда, сука, больше. Арсению об этом рассказывать почему-то стыдно. Блять. Нахуй он вообще об этом подумал сейчас. — Потому что все об уровне эмоционального восприятия! Я… я офигеть чувствительный, — выдыхает Арсений и прячет глаза, тряхнув головой. Антон в очередной раз облизывает губы, разглядывая его лицо. — Я быстро привязываюсь к персонажам, ставлю себя на их место, сам начинаю… придумывать реплики, сюжет дальше. По ночам перед сном могу как бы… представлять, что может произойти, от лица автора или режиссера! И оно вне моего контроля происходит! Антон думает: ему пиздец нравится разговаривать с Арсением. Он обожает его голос, его прыгучесть от темы к теме, то, как он подключает к словам жесты. Разум иногда не успевает переключиться, словить волну, ага, но это такая ебучая мелочь в сравнении с тем, что Антон получает в итоге. Он хочет наблюдать за этим без остановки несколько суток, потому что это просто охуеть как красиво — весь Арсений с его восприятием мира целиком. Он же это имел в виду, когда сказал о «красоте в глазах смотрящего»? Антон ощущает ровно то же самое, если он правильно Арсения понял. Антон, помолчав, задает вопрос: — И ты можешь заплакать из-за фильма? — Да. — Арсений даже никак не мнется, хотя Антон думал, что Арсений начнет смущаться. Покраснеет или что-то типа того. — А ты? Плакал?.. И смотрит еще так — хуй ему не расскажешь. Стыд перекрывает дорогу любому звуку, но Антон сглатывает его — как случайно залетевший в горло камешек — и кивает. Почти слышит, как скрипят суставы, затылок, мозг. Говорит: — Плакал. Арсений смотрит долго, слишком долго, но Антон не отводит взгляд — и один раз опускает его на чужие прикрытые губы, подумав, что по этим губам могут стекать слезы, если Арсений плачет. Они пачкают щеки, скатываются к подбородку. Антон не хочет представлять Арсения плачущим, потому что это пиздец. В животе скручивают жгутом веревку. Эти губы. Их, может быть, сегодня или вчера кто-то целовал. — Это… банально, наверное, но я плакал на «Титанике». А когда смотрел второй раз, заплакал где-то на середине, потому что знал, чем все закончится, вот. — Бли-ин, — тянет Антон, скукожившись подобно свекольной кожуре после варки. — Неприятно, да. — А я думал, что пронесет… Антон вздыхает, сочувственно изгибает брови. — Там был «черный» айсберг вроде бы. В реале. — Черный?.. Антон пробует Арсения отвлечь — от темы слез и подобных фильмов. В башку настырно лезет картинка с катящимися поблескивающими каплями на лице напротив, и это откровенная хуйня — не факт арсеньевских слез, Антон же не еблан, а причины их появления и все вот это вот. — Да. Я не помню, по-моему, это из-за того, что у айсбергов первый слой горных пород может слезать. Типа как шкурка. И они еще могут быть других цветов тоже. — Это не оптическое явление? Антон сводит брови, почесывает лоб — палец кажется теплым. — Не. Как я понял, это связано с атмосферой. Разные слои воздуха и все такое. Арсений останавливается, оглядывается. Антон лупит ему в переносицу — фантазирует, как сейчас мог бы шагнуть ближе и дотронуться до ладони Арсения. Тот не засовывает их в карманы, и, если бы Антон имел хотя бы одно гребаное право на такие мысли, он бы решил, что это намек. Возьми меня за руку. Не тупи. Арсений медленно переводит взор на него. Тень, падающая на землю, огромная. Тучи целятся, думают, куда бахнуть дождем. Антону похуй, намокнет он или нет, но не хочется, чтобы Арсений заболевал. Он прикусывает язык и коротко морщится: все еще болит. — Это удивительно, — говорит Арсений и оборачивается в сторону реки, будто может увидеть красный или зеленый айсберг там, — меня всегда такое… изумляло. — Буду знать, — негромко отвечает Антон и, шаркнув подошвой, ступает ближе. Арсений возвращает взгляд ему — и улыбается. — Ты не хочешь есть? — Нет, а ты? — Нет, я ел дома. А ты ел? — В обед, — снова улыбается Арсений, — но я сейчас не хочу. Никогда не хочу, когда хожу. Буду знать. Антон кивает, смеется, увидев, что Арсений отбегает от него к ограждению и наклоняется над ним, согнувшись. За невысоким забором — каменистый склон, обтянутый черной сеткой. Где-то пробиваются сухие кусты. В подобном месте недалеко от парка Антон с пацанами похоронил читосину. Арсений заглядывает ему в глаза: — Давай спустимся? Идея кажется сомнительной по нескольким причинам. Первая: скоро громыхнет ливень и им пизда. Вторая: сейчас Арсений похож на человека, которого ничего не остановит от того, чтобы прямо так, не раздеваясь — а жаль, — прыгнуть в воду с берега. Было бы Антону не похер на это, собственно. Он бы не соглашался. И вообще — ноги бы его тут не было.

***

У Антона влюбленный взгляд. Арсений замечает его во второй раз сегодня — не додумывая, не достраивая картинку в голове, а прилипая к нему собственными глазами. Когда отмахиваться больше нет, блин, смысла, все становится заметным, более ярким, кричащим, вызывающим — его движения в сторону Арсения, шаги, то, как он по возможности держится ближе, его взгляды, взгляды, взгляды. В глаза, на губы, на шею, на руки, из-за чего-то подрагивающие, — он смотрит на него внимательно, так не смотрят на друзей, и если Арсений ошибается, то он, нафиг, ничего не понимает в дружбе до сих пор. Сердце грохочет громом. Боже. Антон, глядя на него сверху вниз, пока Арсений, присев на корточки, дотягивается до вихрящейся мелкими осенними волнами воды, говорит: — Смотри не окунись. — Окунись? Почему не лососнись? — Потому что, — фыркает Антон, улыбнувшись и — вот оно! — подойдя ближе. Арсений, опустив голову, вытаскивает кончики пальцев из воды и, не дотрагиваясь до нее, невесомо водит туда-сюда; один раз все-таки соприкасается с ледяной гладью и вздрагивает — словно от непривычки. — Холодная, — бормочет он и упирается руками в колени. Пятки оторваны от каменного берега, кожа ботинок чуть сминается в середине. На горизонт впереди точно капнули водой — краски размазаны, смешаны с палитрой неба, и, наверное, Арсений просто не видит его — даже в линзах. Он вздергивает подбородок — глядит на Антона, уставившегося туда же, на слившийся с далью горизонт. — Почему ливня все еще нет? Арсений озвучивает мысли вслух: обычно он так… не делает в присутствии тех, кому не доверяет. А тут, боже, оно рвется само — оно подзывает Антона еще ближе, чтобы тот повернул голову и посмотрел теперь на него. Как сейчас. Живот схватывает. Арсений прикусывает губы, пытается не отвести глаз. Антон дергает в нем каждое чувство по очереди — как за веревочку, как за тонкие нити, пробует одно, второе, третье, и Арсению чудится, что сейчас что-то поменяется, что небо всколыхнется молниями, что Антон заговорит — пошутит или ответит серьезно, — что в один миг что-то треснет в нем самом. Ледышками, деревяшками, валяющимися под ногами стекляшками. Арсений думает, что на них напарывается сердце. И ему жарко-душно — в горле, во лбу, в груди; на кончиках пальцев, только-только дотронувшихся до воды. Может быть… если бы сейчас был мороз, а он бы так же, в той же позе, одежде, под таким же открытым темно-серым небом сидел на каменном выступе над речным берегом, Арсений бы ощущал… то же самое. Жгучее. Не дающее Арсению оторвать взгляд. То, что похоже на чувства, выбирающиеся наружу только ночью, только бы их, боже-боже, никто не увидел… не оценил, не обнаружил, не тронул. — На блокпосту задержали. Арсений этого ждал!.. Он смеется, щурится, с улыбкой уточняет: — Кто-о? А Антон только пожимает одним плечом, касается Арсения одним долгим прямым взглядом, трогает им щеки, подбородок, губы, глаза — и останавливается на них. Мысленный счетчик дрожаще подхватывает: третий раз. — Сфотографировать тебя? Вопрос словно… между делом. Голос у Антона легкий — такой просто-напросто заберет с собой ветер, даже не напрягаясь. Арсений улыбается, сгибает и разгибает пальцы немножко замерзших рук — костяшки побелевшие, как если бы Арсений долго-долго сжимал кулак. У него… нет такой привычки. Есть другие: кусать губы, трогать шрам под нижней, много-много моргать — когда-то на это обращали внимание родители, и это не выглядело так, точно им с этим… нормально, — вертеться, рисовать бездумные штуки на любой попавшейся бумажке, хранить сладкое в уголках кабинета и спальни — еще с подросткового возраста повелось, наверное. Есть еще одна — краснеть, так открыто, уязвимо краснеть, не уметь прятать чувства ни на уровне реакций, ни на уровне поведенческих проявлений, ни на уровне тела. Так было всегда, и оно всегда… всегда отвечает раньше Арсения; это то, как он живет — сначала эмоциями, внутренними, внешними, потом — головой, и многим это не нравится. Словно, блин, взрослея, нужно обмениваться с кем-то карточками: на одной написано «детскость, чувственность, искренность», на второй — «взрослость, рациональность, скрытность». Это не для него, это не его, это не работает… — Арсений. Антон уже держит в руке телефон. Чехол — блестящий, с Хеллоу Кити. Антон… ждет ответа. Арсений говорит себе: «Когда ты уже научишься, блин, не отвлекаться», и негромко отвечает: — Задумался… Прости. — Ничего страшного. Лицо Антона смягчается. Челюсти — обычно напряженные, стиснутые — разжимаются, щеки становятся воздушнее, на губах — тень ускользающей улыбки. Антон поднимает телефон — машет им туда-сюда, придерживая корпус снизу несколькими пальцами; на одном из них — тонкое серебряное кольцо. Слух утаскивает внутрь вопрос: — Как фоткать тебя будем? — Я еще не согласился, — шире улыбается Арсений, не отрываясь глазея на Антона. Арсений приподнимается с корточек, на всякий случай отряхивает штаны спереди и сзади, поправляет волосы, наклоняет голову — когда Антон говорит: — Да? — Да, Антон. — Ты меня обманываешь. — Разве что чуть-чуть. Арсений вскидывает руку, сгибает три пальца, вытягивает два — указательный и большой, приближает их друг к другу, но так и не сжимает, оставляя широкую полоску расстояния. Антон качает головой, тихо смеется. — На твой или на мой? Антон пожимает плечами. — Можно на мой. — Хорошо, — кивает несколько раз Арсений, оборачивается — горизонт не удаляется от них, но видно его хуже; вечер подкрадывается со стороны затихшей воды. Арсений не замечает, как распахиваются губы, как он говорит: — У тебя камера, наверное, лучше… А то моя совсем… ку-ку. Арсений прислушивается, задирает голову: все вокруг, вся природа неожиданно стягивается в мелодичную тишину — не слышно ни дождя вдалеке, ни грома, ни ветра. Арсений слышит только голос Антона, когда тот предлагает Арсению снова сесть у воды, слышит его голос, заскальзывающий в ухо едва слышимой поступью, подсказывающий, как можно положить руки, куда посмотреть. Когда Арсений встает, Антон отходит — упирается задниками ботинок в первую каменную ступеньку лестницы, ведущей на набережную, скидывает рюкзак, бросая его куда-то за себя, и садится на корточки сам; телефон загораживает его шею, подбородок и нижнюю губу. Арсений прикрывает глаза, отворачивается. Возвращается ветер; треплет Арсению челку, щекочет лоб. — Посмотришь на меня? Арсений, приоткрыв глаза, чуть не отвечает: посмотрю, сейчас-сейчас… посмотрю. Однако вовремя стискивает губы, впрочем, мгновенно их расслабляя, растягивая — в невольной улыбке, потому что Антон тоже смотрит на него… вот так. Он не бегает с места на место, не просит Арсения сменить миллион положений, дает всего два или три… совета, а все остальное время молчит — слышно только его прерывистое дыхание и шаркающие об бетон ботинки. И ветер. Слышно ветер. Над головой, за затылком, по бокам. — Хорошо там все? — интересуется Арсений, сложив руки на груди и сведя плечи, ощущая, как расслабляются спина, позвонки и лопатки. Антон смотрит в телефон, листает то вперед, то назад; облизывает губы, задерживает язык на нижней буквально на пару секунд, и Арсению так хочется подойти, но он не знает, можно ли, поэтому примораживает себя к одному месту — и моргает, разглядывая антоновские волосы. «Волнушки такие», — порхает одна мысль, и Арсений дает ей… остаться, мягкой, теплой; ее хочется произнести вслух, чтобы Антон тоже держал это в голове. Раньше Антон был без кудряшек — ходил с короткими волосами. Арсений не помнит, когда это было и когда Антон, видимо, перестал… состригать все чуть ли не под ежика, но сейчас темно-русые прядки касаются его ушей, бровей; они прячут под волнами виски и лоб — и Арсений вдруг понимает, что ему хочется продолжать на это смотреть, даже если Антон будет стоять на месте, даже если он больше ничего сегодня не скажет. — Хорошо. Он говорит. Сотрясает звонкую тишину в арсеньевской голове. Боже, боже, блин, блин. Арсений сглатывает, распахивает глаза. Антон кивает на телефон в руках. Склоняет голову к плечу, дергает бровями. — Подойти? — Можешь стоять на месте. Чудится, что Антон говорит серьезно, и Арсений, уже сделав шаг, даже притормаживает, замирая на месте, а потом улыбается и оказывается рядом с Антоном; плечом к плечу, и это тепло. С извилистой дороги набережной сверху доносится детский смех. Антон прибавляет яркость, блокирует телефон, вновь жмет на кнопку сбоку — и Арсений не успевает увидеть, что у него за заставка, хотя ему любопытно, блин, потому что разглядывает антоновские пальцы, полукруглые ногти. Заусенец большого немножечко поранен; будто Антон пытался сгрызть кусочек кожи, но так и оставил, накрыв им кровившее место. Блин. — Я тебе все скину, — тихо произносит Антон, и его дыхание задевает Арсению щеку. Он отвечает тихим «хорошо», скрещивает ноги, выставляя вперед правую, наклоняется над чужим телефоном, зажатым Антоном обеими руками. Тот уводит экран влево, открывает камеру и щелкает на последний сделанный снимок внизу — у Арсения точно такой же интерфейс. Губы щекочет смешок: — Фиг поймешь, я по задумке глаза закрыл или случайно. — По задумке, — кивает Антон, плавно листая фотографии. На одной из них Арсения видно наполовину — по плечи; на заднем плане — уходящая за пределы видимости река, большая, в бело-синих оттенках, словно… она уже покрыта льдом; словно сшита с небом темными нитями. Арсений делает вдох и задерживает дыхание. Слышит: — Случайностей не бывает. Запах мешается с холодом, с мокрыми листьями, с водой, расползается по открытой набережной, и Арсений очень-очень хочет поймать его — хотя бы на секундочку, — но все собирается в одно невидимое полотно запахов. От Антона тянет… чем-то молочным, ненавязчивым; это не парфюм, не гель, это, может быть, его запах — Арсений нечасто встречает такое; чтобы у человека настолько заметно, как-то… отличительно пахла кожа. Ему говорили, что у Арсения тоже такое есть — сам он не чувствует этого, хотя не один, блин, раз пододвигал к носу ладони, предплечья, сами плечи, лишь бы только встать на место тех, кто перед ним, кто может его запах поймать. Арсению тоже хочется знать, как он пахнет, елки; но обоняние привыкает к себе, не выделяет резкой палитрой ароматов собственный. И ладно! Арсений вдруг осознает, что стоит слишком близко к Антону. Господи. Так близко, что осталось положить… боже… положить подбородок ему на плечо, чтобы забрать последние частички расстояния между ними. В виски плещут струей горячей воды. — Не бывает? — переспрашивает Арсений, прокашлявшись и отодвинувшись. Антон поворачивает голову, очерчивает внимательным взглядом его лицо — таким смотрят на тех, к кому чувствуешь… гораздо больше симпатии; у Арсения влюбленность в глазах проигрывается иначе — она не пристальная, не тянущая, она… он знает-знает, она другая; мельтешащая, прыгучая, немножко смущенная. С такой не бывает… продолжительных взглядов — смелых, как будто бы… придавливающих силой чувств. У Арсения все иначе. И он… он не смотрит так на Антона — нет-нет-нет. Но Антон смотрит. Это уже… четвертый раз. Чет-вер-тый. Арсений слабо выдыхает. Антон пролистывает еще три фотографии — две из них в форме квадрата — и только потом отвечает: — Я в них не верю. — По какой-то конкретной причине? — И не успевает Антон что-то сказать, как Арсений тыкает пальцем в экран телефона и с улыбкой говорит: — Вот эта офигеть какая красивая. Арсений сидит на краю каменной набережной. Рука застыла посередине — и не на коленках, и не у воды; пальцы полусогнутые, виден ноготь большого. Затылок лохматится, шея закрыта курткой, сумка, висящая через плечо, почти дотрагивается до земли. Пространство на фотокарточке захвачено так, точно река окружает Арсения со всех сторон — и если бы он обернулся… тоже увидел бы ее, а не Антона, фотографирующего его со стороны. — Красивая, — повторяет Арсений, не убирая палец с телефона Антона. Тот двигает большим — касается арсеньевского. Арсений наблюдает за этим, медленно моргая и не понимая, что ему нужно сделать сейчас: отодвинуться еще дальше, спрятать руки — в карманы, в невидимые перчатки, за спину — или вообще, блин, уйти, но он ведь не хочет — дурак-дурак, он вообще не хочет ни того и ни другого, потому что ему нужны такие штуки — касания, случайные или нет. Случайные, блин. Антон только что сказал: такого не бывает. Он… он знает, что делает. А Арсений… — Это последняя, — Антон пытается пролистнуть дальше, но не получается, — мне тоже нравится. — Ты чудесный фотограф, — улыбается Арсений, отводя руку в сторону и сгибая пальцы. Не хочется продолжать ту мысль, которая пыталась заставить Арсения остаться в том же положении и не двигаться, пока сам Антон не отойдет, блин. — Хочешь, я тебя тоже пофотографирую? Антон качает головой, убирает телефон в карман джинсов. — Ты можешь мне доверять, я мастер, — пробует Арсений еще раз, встречаясь взглядом с глазами Антона — они кажутся посеревшими, потемневшими без солнца. Арсений рассказывает: — Я вот, кстати, недавно фотографировал Марину для… — Арсений замалкивает, сглотнув, потому что чуть не сболтнул лишнего: для Тиндера, потому что Марина хочет во время отпуска хотя бы на одно хорошее свидание сходить, хотя и сомневается, что получится; а фотографий новых как таковых нет. Арсений, видя, что Антон все так же смотрит на него, продолжает: — Нужно было… Арсений хмурится, начиная на себя злиться. Резво, на одном дыхании оттачивает: — Для приложения для знакомств. Не понимаю, чего я так дергаюсь, блин. Арсений опускает взгляд в ноги. Один ярко-желтый шнурок, выбившись, мотыляется по земле, и Арсений наклоняется, чтобы поправить его. Антон пока что ничего не говорит; Арсений зажмуривается на секунду, затем — выпрямляется, сцепляет руки перед собой. Небо гремит: вот-вот… будет дождь. У Антона на лице нет ни одной понятной Арсению эмоции. Может, их там быть и вовсе не должно?.. Что он такого сказал-то? Дело в упоминании приложения этого?.. Но как оно дергает Антона? Или ему не нравится, что Арсений предлагает ему то, от чего Антон уже… отказался? — Возможно, мне просто все еще сложновато упоминать всякое… такое, как бы считающееся… взрослым. — Приложение для знакомств? У Антона хрипит голос. Он прокашливается, оборачивается, хватает лежащий под ногами рюкзак. — Да… да, оно. — Не хочу тебя шокировать, но куча людей в моем окружении уже не только знакомятся. Арсений широко открывает глаза — Антон пожимает плечами, кивает на лестницу: — Пойдем? — Я… я все это понимаю, я не ханжа, блин, — бубнит Арсений, обгоняя Антона и быстро-быстро поднимаясь по неровным, где-то будто бы покусанным ступеням, — просто… ты понимаешь, — он на секунду оборачивается, видит, что Антон идет с поднятой головой, что он смотрит куда-то Арсению в спину, — мне все равно может быть немножко неловко. — Мне не пять лет, Арсений. Они останавливаются наверху, у самого края лестницы. Арсений открывает рот, закрывает, чувствуя себя дураком, потому что… потому что он не хотел обидеть Антона никак, вот вообще, однако чувства, блин, абсолютно всегда обгоняют его — и то, что он говорит, что… делает. Арсений изгибает брови, тихо говорит: — Я не имел в виду, что ты… — Я знаю, — перебивает Антон, кивнув. Он зачесывает челку, шмыгает. Арсений замирает, прикусив губу и уткнувшись взглядом Антону в подбородок. Виднеются темные, не до конца сбритые волоски. — Не грузись. — Я не гружусь. — Грузишься, — усмехается Антон. — Если ты скажешь при мне слова «водка», «Тиндер» или, ну, «секс», я не сломаюсь. — Боже. — Арсений закрывает рукой глаза, потому что Антон говорит настолько обыденно, просто, блин, что Арсению хочется истерично рассмеяться. Изо рта вылетает несколько смешков подряд, и Антон не отвечает на его смех собственным, но улыбается. — Это очень… внезапно все. — Да. А еще я знаю слова «пиво», «свидание», «сигареты». — Это… Мимо проходит женщина в солнцезащитных очках и черном пальто. Арсений сжимает губы, пока она не оказывается в метрах четырех от них. Антон добавляет: — Удивительные вещи в природе, — и усмехается. Арсений уже вообще не понимает, как они до такого дошли! Вроде бы ничего такого, а вроде бы… нифига себе, блин. — Не хочешь поесть щас? — Хочу, — бездумно говорит Арсений, потому что мозг концентрируется на другом. Надо попробовать себя… вернуть сюда, вот только сюда, об остальном Арсений еще успеет подумать, надо… сфокусироваться на Антоне. Взгляд вперивается в кончик его носа, в шевелящиеся губы, потому что Антон что-то предлагает — сойти с набережной и зайти в ближайшие продуктовый в районе. Арсений только сейчас осознает, как далеко они зашли. Офигеть. В «Ленте», до которой они шли минут, наверное, двадцать, получается спрятаться от дождя; в прямоугольном помещении-тамбуре Арсений проводит рукой по намокшим волосам, мацает куртку, смеется с Антона, говорящего, что их давно пора полить, потому что уже даже сезон закончился, и не сразу понимает, как, блин, замерз. Возможно, потому что Антон увлек его разговорами о тех же растениях — Арсений болтал о растущей бегонии Лире у него в комнате, а Антон рассказывал о том, что есть такое созвездие, и легенду о нем; Арсений знает совсем немного созвездий — самые популярные, наверное. Они еще остановились на углу старого жилого дома, и Антон показывал ему схему. — Насквозь промокли, — улыбается Арсений, — что и следовало… ожидать. Они шагают к автоматическим дверям и останавливаются в длиннющем проходе между выходом и линией гудящих голосами касс. Антон предлагает оккупировать хлебобулочный отдел, и Арсений соглашается — по пути хватает пачку кошачьего корма, потому что потом, нафиг, еще забудет купить, а будет уже его очередь кормить животных у подъезда. Антон смешной! Арсений не представляет, как у него получается… шутить буквально обо всем на каждом шагу и как сам Арсений все еще не потерял голос, способность смеяться — щеки и челюсти уже побаливают. На кассе расплачивается Антон — и за корм, и за булки; Арсений только дает ему синюю карту и три раза говорит, что вернет деньги… переведет или отдаст наличными — как тот захочет, но Антон обещает, что, если Арсений это сделает, он вернет ему ту же сумму вдвойне. Так нельзя! — Все должно быть честно, — комментирует Арсений, держа шелестящую в упаковке булку, пока Антон застегивает маленький карман. — Все и так честно, — отрезает Антон серьезным голосом и сразу же улыбается. — Ты можешь просто спокойно съесть это и все? — Нет, — упрямится Арсений. — Я верну тебе деньги. — Себе верни. — Нет. — Да, — не глядя на него, говорит Антон, распаковывая багет, пахнущий чесноком. На них косится охранник, и Арсений отворачивается, быстрым шагом выходит наружу — под большой черный козырек; работник магазина собирает разбросанные на парковке тележки, а несколько людей сидит на лавочках, ожидая, видимо, окончания дождя. Антон встает рядом. Арсений глядит вперед — на автобусную остановку, возле которой притормаживает сто восьмой, на котором Арсений может уехать до собственного района. Он пока что не хочет домой — хотя время, наверное, поджимает. Кому и что, блин, Арсений не знает, но все скоро закончится — уже стемнело, похолодало. Теперь… подступает ночь. Антон шаркает, встает ближе. От него веет теплом, и Арсений, прикрыв глаза, представляет, как прижимается к антоновскому боку и просто… замирает. Ничего больше… ничего другого не хочется. Лишь бы согреться. Ох. Дыхание Антона колышет воздух; Арсений приоткрывает глаза, видит, что Антон глядит на него, держа в одной руке багет, а другую сжимая и разжимая. Такой красивый. Арсений, сглотнув, спрашивает: — Что? Антон стискивает руку в кулак, и Арсений сразу же касается взглядом чужого лица. Брови чуть сведены, губы — суховатые, и Антон дотрагивается до них языком. — Ничего. — Я все еще помню о деньгах, — не сдерживает улыбки Арсений; ожидая, что Антон улыбнется тоже. Тот хмыкает, произносит: — Помни. И улыбается. Странно… возвращать себя в мир, где они с Антоном не собираются гулять еще несколько часов, где им не нужно от сильного желания чем-то поделиться, перебивать друг друга и потом сразу извиняться, где Антон не предлагает Арсения… сфотографировать, где Арсений не смущается собственных слов, блин, где он не смотрит, как Антон останавливается, чтобы сфотографировать небо, покрытое, как склон на набережной, темной сеткой ночи. Странно-странно-странно. Арсений ежится, прикусывает нижнюю губу. Антон спрашивает: — Замерз? — Чуть-чуть. — Обратно пешком не пойдем, — слышит Арсений, — доедем тогда. — На разных, да? — Не. — Антон качает головой, и от одного только слова у Арсения все переворачивается неосторожным, опасным кубарем в груди. — Я с тобой доеду, а потом сам дойду. Арсений поворачивается к Антону, хмурится — кожа на лбу стягивается. — Уже поздно. — Без двадцати восемь, — фыркает Антон, глянув на горящее желтым табло над входом в «Ленту». — Пошли, щас еще окоченеешь тут. — А ты прямо нет, — бурчит Арсений, накидывая капюшон. — А я прямо нет. Арсений, рванув в салон подъехавшего бело-зеленого автобуса, успевает занять два задних места — пропускает Антона к окну, ерзает, усаживаясь и шурша мокрой курткой, чувствует, как покрывается испариной лицо; у него всегда так из-за резкой смены температуры. Антон жует багет, роется в рюкзаке, видимо, хочет достать деньги на проезд, но — фиг ему! Когда Арсений говорит «за двоих», протягивая пятидесятирублевую купюру, Антон дотрагивается до его локтя и смотрит с вопросом. Арсений отмахивается. Произносит, когда кондуктор уходит дальше: — Моя очередь. — Офигеть, — бросает Антон. — Ладно. Но потом буду я. — Посмотрим… — Арсений. Арсений наклоняет голову к плечу, растягивает в улыбке губы. Говорит, ощущая, как они соприкасаются и бесшумно разлепляются: — Антон. — Арсений. Внутри все застывает. Арсений сглатывает слюну, прикусывает щеку, елозит языком по теплому нёбу, внезапно теряя все слова — ни одно не лезет в голову, изо рта, ни одному не нужно вырываться наружу; и сердце сжимается — от дотронувшегося до него чувства удивления, что… вот это все правда происходит. Они едут вместе домой, они гуляли, Антон… вот так глядит на него, и у него красивый голос — тормозящий Арсения и снаружи, и внутри. Говорят они тихо-тихо; в салоне автобуса почему-то мало людей. Арсений вслух предполагает, что они сели не на тот рейс, и начинает оглядываться в поисках листка с маршрутом, но тот висит в самом начале — Антон дотрагивается до его локтя тремя пальцами, не дает рвануть: — Мы правильно едем. И Арсений успокаивается. Кивает, не переставая хмуриться, кладет руки на колени. Решает съесть булку дома — голод куда-то запропастился, блин, неугомонный. Антон засовывает половину оставшегося багета в рюкзак и достает оттуда книгу: Арсений знает первую часть «Часодеев» и не может не улыбнуться; он дочитал. Дочитал. — Решил не тянуть. Арсений перехватывает книгу, прижимает ее к груди. Радужка Антона блестит переливающимися изумрудами — с серыми текстурами. — И когда ты успел? — удивленно спрашивает Арсений, сжимая пальцы на немножко потрепанном корешке; книжке не один и не два года, и Арсений несколько раз ее перечитывал. — Я… я думал, ты уже забросил! Последние недели они с Антоном обсуждали все что угодно, но только не эту серию книг — и это офигеть, блин, как изумляет! Это же… это же то, что повело их общение по длинной дорожке неизвестности вперед, то, благодаря чему они сейчас сидят рядом в автобусе, соприкасаются ребрами ботинок, коленками. Это было… два месяца назад. Арсений в удивлении: каким галопом скачет время! — Я читаю не так быстро, как ты, — фыркает Антон, облокотившись одним плечом на замутненное дождливыми каплями стекло. Улицы в окне кажутся еще более темными; точно время ускорилось — и уже глубокая ночь, хотя в автобусе рядом с обозначением следующей остановки на экране впереди все еще числится восемь — с хвостиком — вечера. Арсений быстро моргает, пробует запихнуть книгу в сумку, тихо блинкает и кладет ее на ноги, сжав обеими ладонями. После — встречает взгляд Антона мягкой улыбкой: — У тебя свой темп, конечно. — Следующая мысль теряется, и Арсений судорожно пытается ухватиться за любую другую, но в голову не идет ничего, кроме: — Мне нравится, что… ты отдал книжку только сейчас. Знаешь, похоже на такое… чудное завершение вечера. — Я думал, ты уже на моменте с булками по одному рублю это понял. Арсений громко смеется, прикрывает ладонью рот. В магазине Антон упрямо убеждал его в том, что если они купят сорок булок по одному рублю, то будут только «в жестком отрыве от законов экономики»; увидев, что круглые булки по одному рублю теперь стоят по три, Антон сказал, что мировая система только что рухнула на глазах у всей страны. — Я не отдал сразу, потому что понял, что тебе будет некуда ее девать. — Лучше бы ты… соврал и сказал, что это сюрприз. — Твоя собственная книга — сюрприз? — Да, — серьезно отвечает Арсений, выдерживая смешливый антоновский взгляд. На сердце капают теплые капли. Арсений буквально чувствует, как они омывают его со всех сторон, а он даже не пытается от них избавиться; только хлопает ресницами, наблюдая за крохотной лужицей, в которую так и тянет… наступить. Босыми ступнями. И кто-то стоит за его спиной. Подталкивает его прямо в воду. Иди, Арсений, иди… Вот что Арсений чувствует — когда смотрит Антону в глаза. Когда слышит: — Буду знать. И, может быть, здесь бы слышался всплеск. Арсений давно не удивляется образности собственного мышления, того, в какие формы облачаются мысли, окунувшиеся в чувства, но сейчас… сейчас — вновь жарко, душно, тесно. В кончиках пальцев, в груди, на губах, и даже слюни во рту липкие, напоминающие мед. Так ощущается возвращение домой после хождения по холодной улице в тонкой куртке. Это похоже на глоток теплой кипяченой воды, когда пересохло горло. Это… чье-то касание, когда неконтролируемо трясутся руки. Это как если бы Антон что-то говорил, а Арсений смеялся. Но он молчит; внимательные глаза, расслабленные брови, полуподжатые губы. Но почти… почти гладит взглядом Арсению лицо — а в разуме внезапно вспыхивает, как на самом кончике фитиля: на Арсения давно не смотрели вот так. Он так смущается этой мысли, что отворачивается, прячет лицо, надеясь, что Антон не заметит, как краснеют щеки. Здесь плохое освещение, на улице уже темно, он не увидит, не увидит… — Пойдешь сейчас? — Да давай до угла дойдем. — Хорошо. …на кухне не горит свет. Марины, наверное, нет дома. Подумав, что, если бы это был кто-то другой, Арсений бы предложил зайти к себе и выпить чая, чтобы согреться — и еще оттянуть момент прощания, — Арсений притормаживает под высокими деревьями. Они оставляют расползающиеся тени на асфальте. У фонарей не получается дотянуться… Арсений видит лицо Антона в полумраке — но все равно не сомневается в нем, узнает его; и родинку на носу, и изгиб темноватых бровей, и шрам у брови. Последний можно увидеть еще лучше, если прищуриться — или если сделать шаг вперед. Они смотрят друг на друга. До подъездной двери Арсения… где-то тридцать-сорок шагов, четверть одной минуты, небольшой осколок часа, времени, сейчас ощущающегося таким… эфемерным, ненастоящим. Может, они с Антоном все еще на набережной, Антон все еще фотографирует его, и ничего этого нет?.. Не нужно говорить пока?.. Подбирать слова? Нужно ли их вообще подбирать, блин? Может, просто уйти? Но Антон не уходит — только смотрит. Арсений зачем-то ляпает: — Никого дома нет. — И сразу же добавляет, замазывая собственную оплошность, возможный намек, который Антон мог уловить: — Лягу… спать. — Устал? Выражение его лица неуловимое. Нечитаемое. Вроде бы… он спокоен, а вроде бы — там есть что-то, из-за чего сердце Арсения стучит так громко, что, если бы его тело было городом, все бы проснулись — никто бы не смог заснуть из-за шума. — Нет, — мотает головой Арсений. — Все-таки не лягу спать… пока ты не будешь дома, — добавляет он, покусав губы, — я просто переживаю. Антон тихо смеется, отводит на мгновение взгляд. Капюшон его зеленой толстовки немного сползает, и Антон поправляет его — словно сам не замечает, что делает это. Дождь больше не идет, но весь двор, все дороги — готовы вот-вот потонуть. — Это не смешно, — серьезно проговаривает Арсений, нахмурившись. — Жулики всякие ходят. — Сцапают меня, да? — Не пугай меня! И Арсений хватается за антоновское запястье. Сразу отпускает. Ему срочно надо, блин, домой. Окунуть голову под холодную воду, напиться холодного чая, спрятаться под одеяло — отключить интернет, спрятаться-спрятаться-спрятаться, потому что… потому что это офигеть, ладно? Еще наругать себя успеет, нахрен. — Никто меня не съест. Я сам себя съем. — Не надо, пожалуйста, — негромко говорит Арсений, и лицо Антона на пару секунд подсвечивают фары проезжающей позади машины. Тот говорит, улыбнувшись уголком губ: — Сам решу. — Не надо… — Бу-бу-бу. Арсений не может удержать смех — тот буквально разлепляет его губы, рвется наружу смешками, весельем. Пониманием, что Антон… он… Арсений прижимает к груди книгу, задевает ногтем край корешка. Вопрос возникает… своевременно, ожидаемо. Почему они… стоят на месте? И… еще кое-что. Мысль. С дрожащими трепещущими крыльями. На испуганном выдохе. А если Антон решит поцеловать меня сейчас? Иначе… почему он не пытается попрощаться? Арсений хватает то одну идею, то другую, и ему снова-снова-снова не по себе. Он облизывает губы, опускает голову, разглядывая асфальт под их ногами, упавшие листья — они потеряли дом — и блестящие даже в полумраке лужи. За спиной Антона — дом, в котором Арсений может спрятаться (от кого?..), но он не пробует даже сдвинуться. Как и Антон. До следующей секунды. Арсений бы хотел сейчас спросить, сказать, озвучить. Почему ты так хотел проводить меня? О чем ты сейчас думаешь, Антон? О чем твой взгляд, твой шаг ближе, ты же… ты же не будешь целовать меня, правда? Нет, ты не будешь… мы снаружи, мы не внутри, но ты… ты ближе, а я не отступаю, почему я это делаю? Почему ты так хотел этого? Почему я не могу предложить проводить тебя, ты же пойдешь по ночи обратно… Может, я вызову тебе такси? Почему ты не можешь хотя бы на секундочку отвернуться, чтобы я… выдохнул, пожалуйста? Антон, Антон, ты… Арсений не знает, как это происходит. Но рука Антона дотрагивается до его. Арсений кидает быстрый взгляд вниз — на его расслабленные пальцы, не тянущиеся к пальцам Арсения, не пытающиеся, как крючком, зацепиться за них; он касается только тыльной стороной ладони, но от этого «только», наверное, падает в лужу под самим собой сердце. Арсений буквально слышит этот всплеск. Антон не берет его за руку. Он не… не берет его за руку, он стоит близко, близко, но все еще держится на расстоянии — никаких прямых касаний, намеков, просьб; что-то, что, может, заберет у Арсения сегодня сон. Завтра, послезавтра. Вручит ему пачку взволнованных мыслей — таких же дрожаще-трепещущих, как и та, которая… — От тебя так вкусно пахнет. Арсений напрягает живот, приоткрывает рот, зажмуривается. Антон все еще не касается его, и это капец, это пипец, это… это… Он… что он говорит… Его лицо — прямо напротив. Арсений громко сглатывает. Ощущение, что вся улица затихла. Что их никто не видит. Что дерево позади Арсения — это ограда, высокий забор, крыша, купол, новое искусственное небо. Что Антон его сейчас поцелует. Арсений наклоняет голову, поджимает губы и подается вперед — подбородком Антону на плечо. Застывает. Челюсть так сильно напряжена, что зубы будут скрипеть, если разжать ее и чуть повести вперед-назад. Назад-вперед. Вперед — назад. Арсений вновь жмурится. Кожа между бровей собирается мелкими складками. Это он чувствует. И что от Антона тоже вкусно пахнет — чувствует, чувствует, чувствует. Антон все еще не берет его за руку, но Арсений стоит так близко, они оба — так близко, что, чудится, можно отследить, как в темноте расширяются чужие зрачки, однако Арсений это не видит — стоит с прикрытыми веками, вжавшись подбородком Антону в плечо, все еще стискивая правой рукой книгу, левой — ощущая… ощущая касание антоновской ладони. Тыльная сторона, прямые пальцы, никакой… щекотки, движения навстречу, просто… его кожа, ощущаемая арсеньевской. Это просто… Арсений приоткрывает глаза. В поле зрения — козырек входа в подъезд в нескольких метрах, полупустой мусорный бак, лавочка, листья-листья-листья… и Антон — его прямая спина, если скользнуть взглядом ниже. Его влажная куртка без капюшона. Его стоящие прямо ботинки — они с Арсением буквально… наравне. Арсений не знает, как это происходит. Антон выдыхает ему куда-то над ухом — теплом по виску, уголку глаз, ниже — по щеке. Сердце в грудной клетке тарабанит громкую мелодию — Арсений никогда не повторит ее даже примерно; и вновь жарко. Никто… ничего… не говорит. Арсений не может подобрать слов. Посылает их нафиг. Думает: это даже… не объятие. Антон не трогает его руками. Дистанция. Расстояние. Рассыпающиеся в голове буквы, развязывающиеся узелки, мелькающие огоньками то в одном углу, то в другом — чувства. Арсений… он больше ничего не понимает и даже не пытается. Шевелит левой рукой. Внешняя сторона ладони проезжается по антоновской. И тот все еще не касается его пальцев. Дышит в висок, может, тыкается в него носом, если… если Арсений правильно понимает. Б-боже. Он прикрывает один глаз, чуть склоняет голову, задевает чужое плечо… щекой. Куртка влажная, шершавая. Наверное, Антон чувствует его волосы, чувствует их запах так же, как запах Арсения. Тот самый, который он сам никогда, видимо… не узнает. И это последняя связная мысль.